Издательство Русского Христианского гуманитарного института Санкт-Петербург 2003
«РУССКИЙ ПУТЬ» Серия основана в 1993...
75 downloads
1724 Views
161MB Size
Report
This content was uploaded by our users and we assume good faith they have the permission to share this book. If you own the copyright to this book and it is wrongfully on our website, we offer a simple DMCA procedure to remove your content from our site. Start by pressing the button below!
Report copyright / DMCA form
Издательство Русского Христианского гуманитарного института Санкт-Петербург 2003
«РУССКИЙ ПУТЬ» Серия основана в 1993 г.
Редакционная коллегия серии: Д. К. Бурлака (председатель), А. А. Грякалов, А. А. Ермичев, Ю. В. Зобнин, К. Г. Исупов (ученый секретарь), А. А Корольков, Г. М. Прохоров, Р. В. Светлов, В. Ф. Федоров Редакционная коллегия тома: Д. К. Бурлака, А. А. Кара-Мурза, К. Е. Нетужилов, Л. В. Поляков, Р. В. Светлов Книга
издана в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»
На форзаце: Проспект на реке Фонтанке от грота и Запасного дворца. Гравюра Г. А. Качалова с рисунка М. И. Махаева. 1753 г. ПетрВеликий:ргое1согига / Предисл. Д. К. Бурла ки, Л. В. Полякова, А. А. Кара-Мурзы, послесл. А. А. КараМурзы, коммент. С. Н. Казакова, К. Е. Нетужилова. — СПб.: РХГИ, 2003. — 1024 с. — (Русский путь). В предлагаемом издании впервые собраны воедино работы отече ственных историков ХУШ—начала XX вв., отражающие различные точки зрения на роль Петра Первого в русской истории, а также раскрываю щие историю и содержание нескончаемой полемики вокруг результатов деятельности царя-преобразователя. Антология предназначена для всех любителей исторического чте ния, ДДЯ студентов и преподавателей, а также может служить учебным пособием.
ISBN 5-88812-149-5
ч 85888 "121498"
© Редакционная коллегия, составление, 2003 © Д. К. Бурлака, Л. В. Поляков, А. А. КараМурза, предисловие, 2003 © А. А. Кара-Мурза, послесловие, 2003 © С. Н. Казаков, К. Е. Нетужилов, коммента рий, 2003 © Русский Христианский гуманитарный ин ститут, 2003 © «Русский путь» — название серии, 1994
ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ! Вы держите в руках очередную книгу серии «Русский путь» — «Петр Великий: pro et contra». Она открывает новый виток в развитии серии — посвященный творцам российской социально-политической истории и государственности. Надеемся, что в ближайшее время Вашему внима нию будет представлена антология Екатерина Великая: pro et contra, а также издания, посвященные российским императорам до Николая II. В своей совокупности этот комплекс антологий призван воссоздать куль турно-политическую галерею ликов петербургского, или имперского, периода российской истории. В институте прорабатывается концепция представленности и иных эпох нашей истории через подобные издатель ские комплексы и минисерии. Обозначенное расширение «Русского Пути» было давно аннонсировано нашим институтом как отвечающее общему замыслу этого науч но-образовательного издательского мегапроекта. Идея проекта состояла в стремлении представить русскую культуру в системе сущностных суждений о самой себе, отражающих динамику ее развития во всей ее противоречивости. На первом этапе развития «Русского Пути» в качестве символизации национального культуротворчества были избраны выдающиеся люди России. «Русский Путь» открылся антологией «Николай Бердяев: pro et contra. Личность и твор чество Н. А. Бердяева в оценке русских мыслителей и исследователей». Последующие книги были посвящены видным деятелям отечественной истории и культуры. Состав их формировался как сборник исследова ний и воспоминаний, компактных по размеру и емких по содержанию, оценивающих жизнь и творчество этих представителей русской куль туры со стороны других видных ее деятелей — сторонников и продол жателей либо критиков и оппонентов. Тексты антологий снабжались исторц <о-научными комментариями, помогающими современному чи тателю осознать исторические обстоятельства возникновения той или иной оценки, мнения. В результате перед глазами читателя предстали своего рода «малые энциклопедии» о П. Флоренском, К. Леонтьеве, В. Розанове, В. Соловьеве, В. Вернадском, арх. Феодоре (Бухареве), Н. Гумилеве, М. Горьком, В. Набокове, А. Пушкине и Л. Толстом. «Русский Путь» нельзя оценить как сугубо научно-образовательный проект. По своему смыслу серия представляет собой феномен националь-
6
От издателя
ного самосознания, один из путей, которым русская культура пытается понять свою судьбу. Наверное, поэтому институту удалось привлечь к сотрудничеству в «Русском Пути» замечательных ученых, деятельность которых получила поддержку Российского гуманитарного научного фонда, вдохнувшую новые силы в проект. «Русский Путь» расширяет ся структурно и содержательно, а итогом этого может стать «Энцикло педия самосознания русской культуры». Серию «Западные мыслители в русской культуре» РХГИ открыл антологиями «Ницше: pro et contra « и «Шеллинг: pro et contra». Под готовлены антологии «Платонизм: pro et contra», «Ж.-Ж. Руссо: pro et contra», готовятся книги об Августине и Оригене. Принципиально новым шагом, расширяющим тематику «Русского Пути», станет переход от персоналий к реалиям. Последние могут быть выражены различными терминами — «универсалии культуры», «мифо логемы-идеи», «формы сознания», «категории духовного опыта», «фор мы религиозности». Первым шагом в реализации этой идеи стало изда ние антологии «Вехи: pro et contra», следующим, надеемся, «Смена вех: pro et contra», «Большевизм: pro et contra», «Евразийство: pro et con tra». В 2000 г. вышла в свет антология «Москва—Петербург: pro et contra. Феномены Москвы и Санкт-Петербурга в оценке русских мыс лителей и исследователей». Вокруг идей-мифологем типа «судьба», «смерть», «свобода» можно сгруппировать действительно «звездные» суждения, что труднодости жимо, когда речь идет об оценке персоналий, в которой всегда присут ствуют личные пристрастия и привходящие обстоятельства. Своеобра зие работы над антологиями названного типа в том, что значительная их часть возможна только в электронной версии. Это требует структур ного расширения «Русского Пути». Таковое предполагает создание рас ширенных (электронных) версий антологий и поэтапное структуриро вание этой базы данных, имеющее целью сформировать гипертекстовую мультимедийную систему «Энциклопедию самосознания русской куль туры». Вывод системы в международную сеть сделает круг пользовате лей практически неограниченным и поможет решить проблему доступ ности «Русского Пути» для академических институтов и учебных заведений. Очередная перспектива развития является долгосрочной и требует значительных интеллектуальных усилий и ресурсов. Поэтому РХГИ приглашает к сотрудничеству ученых, полагающих, что данный проект несет в себе как научно-образовательную ценность, так и жизненный, духовный смысл.
^
^
ПРЕДИСЛОВИЕ «Петр Великий: pro et contra» — книга, с одной стороны, ти пичная для проекта «Русский Путь», а с другой — издание не вполне обычное для серии: оно совмещает в себе черты антологии, справочника и аналитического исследования. Сочетание разных жанров в одной книге обусловлено простым обстоятельством — масштабом личности этого человека, которого можно смело на звать не просто одним из персонажей русского пути и даже не од ним из его строителей и конструкторов, но фигурой, в букваль ном смысле демиургического порядка. Не только на Петербурге и петербургской — имперской — эпохе русской истории лежит пе чать его мысли и воли, но и неоимперская (советская), и наша по стимперская культура в значительной степени вдохновлена его творческим импульсом. Поэтому, естественно, последствия его де ятельности не вмещаются в сознание ни современников, ни по зднейших исследователей, хотя, безусловно, и не носят мистиче ского сверхчеловеческого характера, будучи имманентными потоку культурно-исторической жизни. Личность Петра Велико го многомерна, значит, стереоскопический ее портрет возможен не только при обрисовке различных тенденций видения культур но-исторической миссии первого русского императора, но и при сочетании разных литературных жанров. Поэтому в книге, посвя щенной Петру Великому и оценке его реформ, рядом с русскими историками — Михаилом Погодиным, Сергеем Соловьевым, Ва силием Кш эчевским, Николаем Костомаровым, Павлом Милюко вым, Николаем Павловым-Сильванским, Александром Кизеветтером, Сергеем Платоновым, Михаилом Покровским соседствуют философы — Петр Чаадаев, Алексей Хомяков, Владимир Соловь ев, Николай Бердяев, Семен Франк, Сергей Булгаков, Густав
8
Д. БУРЛАКА,
А. КАРА-МУРЗА,
Л.
ПОЛЯКОВ
Шпетт, Иван Ильин, Георгий Федотов, Мераб Мамардашвили. Во всех имеющихся в русской литературе оценках Петра важна не только историческая эрудиция и точность фактов, но и истори ческая интуиция, некая сверхисторическая мудрость, умение сформулировать парадокс, короче говоря — провидеть то, что из исторических документов прямо не следует. Поэтому в книге широко использованы в том или ином виде тексты политиков, поэтов, писателей — Екатерины Дашковой, Михаила Щербатова, Александра Пушкина, Николая Гоголя, Федора Достоевского, Льва Толстого, Дмитрия Мережковского, Андрея Белого, Бориса Пильняка, Ивана Солоневича. Их способ познания России — осо бого свойства, но для понимания сокровенной сути России, ее «со творения» они сделали немало. Вспоминаются в этой связи слова Льва Толстого об увлекшем его времени Петра Великого: «Что за эпоха для художника! На что ни взглянешь, все задача, загадка, — разгадка которой только и возможна поэзией». jJIIeTp Великий — вечная загадка и вечный магнит для отече ственной мысли. Разброс мнений по поводу личности Петра — огромен, феноменален: полярные оценки деяний Петра встреча ешь в истории русской мысли на каждом шагу: «спас Россию — предал Россию», «Христос — Антихрист», «Бог ведет — бес ло мает», «великий — бездарный», «мудрыйгосударь — самовласт ный помещик», «храбрец — трус»... Но, слава Богу, постепенно мы отходим от застарелой привыч ки резко разделять мир только на «черное» и «белое», приучаем ся видеть оттенки, а значит, терпимо относиться к реальному мно гообразию мира и собственной истории. Так может, Великий Петр и есть наш водитель на этом пути, воплощение искомого синтеза, «единства противоположностей»? Ведь сказано Пушкиным — ...Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен.
Пушкинская формула Петра — сама по себе величайшая твор ческая загадка. Семь слов, вместивших все — и Петра, и его дело, и — навеки — эстетическое изумление потомков. Ибо эстетически прекрасное — не то же самое, что повседневно-утилитарное «кра сивое». Оно есггь гармония частей, не обязательно «красивых» самих по себе^ЛНо до эстетики ли нам, когда «ужасный лик » втор гается в нашу жизнь, пытаясь и ей передать свои «движенья быс тры» ? Не восстает ли в нас протестующий нормальный обыватель, т. е. частный человек, тот самый, который за реформы, но не с «ужасным ликом», а по возможности с «человеческим лицом»?
Предисловие
9
В этом свете Петр, может быть, отнюдь не чаемый творческий син тез, а эклектическое и потому безобразное выражение объектив ных противоречий (и безобразий) реальной русской истории. ^Характер деяний Петра Великого — тема чрезвычайной зна чимости сегодня. Может показаться, что Петр, умерший почти три века назад, значительно более современен, чем иные наши совре менники! И уж во всяком случае бесспорно, что он символизиру ет какую-то настоятельную общественную потребность, возмож но — волю к переменам: кардинальным, быстрым и успешным. Петр как символ реформы — фигура, на первый взгляд, безупреч ная. В самом деле, кто в нашей истории может сравниться с ним по глубине, всесторонности и скорости изменений, превративших за четверть века захолустную Московию в великую державу — < v Российскую Империю? Однако, глядя на карту России сегодняш ней, мы парадоксальным образом опознаем в ней очертания Руси допетровской, государства Московского, только что миновавшеv « го «Смуту» начала XVII века. Что означает этот возврат не во вре мени, а в пространстве? Может быть, глубинная логика россий ского естества одолела-таки, наконец, логику имперских форм Великого Реформатора? \ Но как бы там ни было, по-прежнему актуально звучат во просы: какова должна быть степень насилия в модернизаторских реформах? Не лучше ли положиться на эволюционное, органи ческое саморазвитие? Не приводит ли реформаторское насилие к псевдореформе, чисто внешнему усвоению заимствований? Не бло кируется ли при этом возможность подлинной, «прорастающей изнутри» модернизации и европеизации? Не провоцирует ли в дальнейшем такая псевдореформа — контрреформы? Но с другой стороны: в какой степени можно довериться эволюционному са моразвитию? Можно ли вообще доверять инстинкту цивилизован ного самообустройства русского человека, или его можно осчаст ливить лишь насильно?.. Перекличка эпох несомненна. И уже не поймешь, где Преображенский приказ, а где Лубянка; где Петро павловка, а где Лефортово... Данная книга о Петре создана для того, чтобы помочь сориен тироваться в сложном проблемном поле, контуры которого на мечены выше. Поэтому принципы построения книги достаточно просты. Первые разделы включают в себя небольшие по разме рам, но емкие по содержанию работы русских мыслителей, проявляющие не просто точки зрения, но тенденции в осмысле нии места Петра Великого в нашей истории. В последнем разде ле собрана мозаика мнений о первом русском императоре. Необ-
10
Д. БУРЛАКА,
А. КАРА-МУРЗА,
Л.
ПОЛЯКОВ
ходимость этой части книги вызвана тем обстоятельством, что, с одной стороны, вряд ли можно найти в России человека, не име ющего своего мнения о Петре Первом, а с другой — тем, что кон цептуальных работ, задающих особенный горизонт понимания проблемы, немного. Для того, чтобы воссоздать целостную па нораму восприятия этого великого человека и его дела русской культурой, существенные из найденных высказываний сгруппи рованы в данном разделе книги в тринадцать смысловых блоков. В них, в свою очередь, выделяются более конкретные темы (их получилось около ста двадцати). За каждой цитатой в скобках следуют имя автора и дата первой экспликации данной мысли данным автором. В пределе составители этого раздела стреми лись к установлению даты первого изложения идеи (а это могло быть сделано и в частном письме, и в беседе, и в лекции), а не даты ее публикации. Разумеется, этот идеал не всегда оказывал ся достижимым. Еще более деликатен и требует особой точности от исследователя вопрос определения интеллектуального при оритета. Русская мысль, особенно на такую тему, как «Петр Ве ликий», чрезвычайно летуча, кумулятивна, мгновенно подхва тывается, обрастая вариациями. Особые проблемы возникли с двумя историческими «сгущениями» русских дискуссий о Пет ре: здесь точное выяснение интеллектуального приоритета осо бенно затруднительно. Первое интенсивное «сгущение» — сере дина XIX века, эпоха салонных споров, которые, так или иначе вращаясь вокруг оценки Петра Великого, по сути конституиро вали базовую оппозицию «западничество-славянофильство» вистории русской мысли. Активными участниками этих споров были Киреевские, Аксаковы, Самарин, Погодин, Грановский, Белинский, Герцен, Кавелин, С. Соловьев и др. Второе «сгущение» — рубеж XIX—XX веков, новый раунд те перь уже по преимуществу академических дискуссий о Петре. Тогда одновременно писали (а также читали свои лекционные курсы) Ключевский, Милюков, Кизеветтер, Павлов-Сильванский. Их взаимная «ревность» к Петру и его эпохе (отсюда их очень не простые взаимоотношения) нам понятна, но это, разумеется, лишь осложнило работу над настоящим изданием, особенно в его спра вочной части. В случае, если точная фиксация аутентичной даты не представлялась возможной (либо риск ошибиться, например, в установлении интеллектуального приоритета был слишком ве лик), составители предпочитали более мягкий вариант датиров ки (например: «1890-е годы»), сохраняя «свободу маневра» и себе, и другим исследователям на будущее.
Предисловие
1Л
В данном предисловии нельзя не сказать о людях, которых можно считать предшественниками настоящего издания, — не о биографах Петра (их очень много), а о тех исследователях, кто собрал более или менее профессиональные «коллекции» мыслей «русских о Петре». Таких «коллекционеров», в сущности, трое — Е. Шмурло (Шмурло, 1912), Б. Сыромятников (Сыромятников, 1943), Н. Рязановский (Рязановский, 1984). У каждого из них свои приоритеты, свои принципы отбора и группировки материала. Представленная вниманию читателя «коллекция» и полнее, и строже рубрицирована. При этом мы вполне осознаем ограничен ность и этого сборника трактатов, эссе и цитат о Петре Великом, понимая, что, наверное, невозможно создать идеальную хресто матию размышлений о Петре Первом до тех пор, пока мы нахо димся в потоке российской истории, пока Россия продолжает жить, развиваться и мыслить о себе в этом процессе. В свете по следней идеи целесообразно вспомнить замечание, сделанное в свое время В. Г. Белинским, — простой смертный вообще не в си лах дать оценку Петру Великому; ибо Петр — фигура в истории России провиденциальная, «посланная свыше». Белинский иро низировал над теми «маленькими-великими людьми», кто позво лял себе критику Великого: «Жалкие слепцы! Петр делал имен но то, для чего послал его, что поручил ему Бог, — ему, своему посланнику и помазаннику свыше, он угадал волю духа време ни, — и не свою, а волю пославшего его выполнил он, — потомуто он и великий человек». Нечто подобное писал и другой аполо гет Петра— Н. Полевой: «Он родился предназначенный, он совершал предопределение Божие, он не мог жить иначе, и бытие его составлял подвиг его... Указывать на ошибки его нельзя, ибо мы не знаем: не кажется ли нам ошибкою то, что необходимо в будущем, для нас еще не наставшем, но что он уже провидел». ПЁС ли все это так, то Высший замысел о России и о Петре Вели^ ком как «фокусе российской судьбы» отгадать не дано никому. Хотя, может быть, мы, как «творение Петра», обратным усилием собственной критической рефлексии и исторического самоопре деления в состоянии преодолеть чары своего «творца» ? И нам дана возможность на пути свободного самоосуществления перейти от рабствования очередному мифу к тому, что можно обозначить (не сколько вольно переиначивая формулу Пушкина) как наше соб ственное «Петра творенье»? Возможно, тогда за хрестоматийны ми личинами «гения-чудотворца» и «злодея-тирана» мы усмотрим Множество ликов, которые превращают черно-белую графику Морализаторства в объемный живописный портрет первого рос-
12
Д. БУРЛАКА, А. КАРА-МУРЗА, Л. ПОЛЯКОВ
сийского императора, созданный послепетровской историей. По мочь этому процессу самоузнавания нас в Петре Великом и в ис тории, спровоцированной первотолчком этой личности, и призва на книга «Петр Великий: pro et contra». Дмитрий Бурлака, Алексей Кара-Мурза, Леонид Поляков
<«^Э-
I ВОСПРИЯТИЕ СКВОЗЬ
ВРЕМЯ
^
S
^
ПЕТР ВЕЛИКИЙ В ЕГО ИЗРЕЧЕНИЯХ ...На что в России ни взгляни, — все его началом имеет, и что бы впредь ни дела лось, — от сего источника черпать будут... И. И. Неплюев1
I О РЕЛИГИИ
«Кто не верует в Бога, тот либо сумасшедший, или с приро ды безумный. Зрячий Творца по творениям познать должен». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 71. «Кто забывает Бога и заповедей Его не хранит, тот при всей своей работе не будет иметь успеха и мало пользы получит». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 232. «Аще и несравнен еси, обаче долг крещения равно творить. Дивлюсь же, что хотяй сподобитися сей тайне первою вещь и неудобство к совершению оной презрети изволил, которую ни же приношением телец презримо было, но христианскою должностию последуя, якоже рече: да любите друг друга, о сем по знают, яко мои есте ученицы, и паки: аще не отпустите, ни вам отпустится. Господь всех нас да простит человеколюбием сво им. По сем, аще вас Господь сподобит по оной любви, молите за нас грешных, яко да Господь сподобит нас одесную Себе стати, еже буди всем получити благодатию Его» (письмо к князю Фе дору Юрьевичу Ромодановскому 2 ). Письма и бумаги Петра Великого. Т. I. С. 264.
16
Петр Великий
в его
изречениях
«Они* почитают себя умнее других людей, а не понимают даже того, что дерзкими своими речами обнаруживают только свое нечестие, невежество и гордость: нечестие потому, что явно презирают откровенное в Священном Писании слово Божие, на котором религия основывается; невежество потому, что не имеют столько разума и просвещения, сколько потребно для познания истины христианской религии; а гордость и высокоме рие потому, что почитают себя умнее и хотят быть уважаемы более других людей в обществе и ученых мужей, доказавших основательно в своих сочинениях истину христианской ре лигии, и даже предпочитают себя целым соборам церковных Отцов, из которых самый последний имел больше разума и дос тоинства, нежели целая толпа таких безрассудных и наглых проповедников глупости и злобы, которых правила необходимо должны произвести в гражданском обществе беспорядок и не устройство». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 161. «Понеже все должности наилучше сохраняются, ежели чрез страх Божий к сему доброе основание заложено будет, ибо к сему добрый подвиг обретается, по которому человеческому по рядку покорну быти надлежит, тако б каждый солдат, который в нашем войске обретается, как офицер и рядовой, чтился о богобоязни, Бога на помощь к себе призывати, ежедневно милос ти у Него просити, Его за благодеяние благодарить и каждый б другого к сему призывати чтился. Прилежно б ведомого греха остерегался, слово Божие в чести держал. И как скоро к слы шанию оного и к молитве знак дан будет, то б с христианским прибежанием приходил. Кто сие без прямых и обоказанных причин и без помешания учинить, то с рядового до унтер-офи цера первый раз ружьем имеют быти отягчены, в другой раз — на целую неделю сим же отягчит, третий раз — к птице рутену приготовит. А с офицеров — первый раз один ефимок, в другой раз — два ефимка и всегда тако прибавкою продолжить...» Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 53—55. «Понеже все счастие, благословение и благополучие войны от Бога Всевышнего Единого происходит и умоленно быть * «Афеисты», как тогда говорили, т. е. вольнодумцы.
17
Петр Великий в его изречениях
имат, и того ради подобает всем, которые нам воинскою долж ностью обязаны суть и п р и н а д л е ж а т , Его Всемогущество преж де и во всех делех усердно призывать, боятися и чтити и купно при христианском ж и т и и и поступках о всех истинных благоде я н и я х и храбрости т щ и т и с я . Которые нехристианскую к л я т в у и божбу употребляют, хотя и в пьянстве и л и трезвости и м я Б о ж и е поносят, и л и хулят, или что-нибудь к поносу святого слова Б о ж и я явно говорят, или чинят и в том двумя совершенно верными свидетелями уличе ны или и н ы м и п р и ч и н а м и будут (быть могут), тех (по состоя нию дела на теле или) к а з н и т ь смертью (казнены будут)...» Мышлаевский А. 3 . Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 13. «Когда уже нельзя их (старообрядцев) обратить от суеверия рассудком, то, конечно, не пособит ни огонь, ни меч; а мучени к а м и за глупость быть — ни они той чести не достойны, ни го сударство пользы иметь не будет». Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 246. f «Господь дал ц а р я м власть над народами, но над совестью /людей властен один Христос». Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 246.
И ПЕТР О СЕБЕ САМОМ И СПОДВИЖНИКАХ «Если Бог продлит ж и з н ь и здравие, Петербург будет другой Амстердам». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 54. «Мы в Нидерландах, в городе Амстердаме, благодатию Бо й н е ю и в а ш и м и молитвами, при добром состоянии ж и в ы , по следуя слову Б о ж и ю , бывшему к праотцу Адаму, трудимся, что Чиним не от н у ж д ы , но доброго д а д и приобретения морского
58fi821
Центральная городская публичная библиотека О
m/>Aii/ti/»Ati/\
18
Петр Великий в его изречениях
пути, дабы, искусясь совершенно, могли возвратяся против врагов имени Иисуса Христа победителями, а христиан тамо будущих, свободителями благодатию Его быть» (из письма к патриарху Адриану 3 в сентябре 1697 года). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. I. С. 194. «Наше веселие без вас или от вас, яко брашно без соли» (из письма к князю Александру Даниловичу Меншикову). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. IV. С. 184. «Эх голова, голова! не быть бы тебе на плечах, если б не была так умна!» * Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. III. С. 1330. «Меншиков в беззаконии зачат, во грехах родила мать его, и в плутовстве скончает живот свой, и если он не исправится, то быть ему без головы» **. Соловьев СМ. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 770. «Кости точу я долотом изрядно, а не могу обточить дубиною упрямцев». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 41.
г «Кому из вас, братцы мои, хоть бы во сне снилось, лет 30 тому назад, что мы с вами здесь, у Ост-зейского моря, будем плотничать, и в одеждах немцев, в завоеванной у них же наши ми трудами и мужеством стране, воздвигнем город, в котором вы живете; что мы доживем до того, что увидим таких храбрых * Слова Петра Великого, сказанные гр. П. А. Толстому4. ** Мы нарочно приводим эту характеристику после предшествующе го изречения, чтобы ярче выставить отношение Петра к его при ближенным.
ГТРШУ Великий
в его
изречениях
19
и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сынов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышлеными; что увидим у нас такое множество иноземных художников и ремесленников, доживем до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи? Историки полага ют колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времен) они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распро странились было и по всем Европейским землям; но невеже ством наших предков были приостановлены и не проникли да лее Польши; а поляки, равно как и все немцы, пребывали в таком же непроходимом мраке невежества, в каком мы пребы ваем доселе, и только непомерными трудами правителей своих, открыли глаза и усвоили себе прежние греческие искусства, науки и образ жизни. Теперь очередь приходит до нас, если только вы поддержите меня в моих важных предприятиях, бу дете слушаться без всяких отговорок и привыкните свободно распознавать и изучать добро и зло. Указанное выше передви жение наук я приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем они оставят теперешнее свое местопребывание в Англии, Франции и Германии, продер жатся несколько веков у нас и затем снова возвратятся в истин ное отечество свое — в Грецию. Покамест советую вам помнить латинскую поговорку: ora et labora и твердо надеяться, что мо жет быть еще на нашем веку вы пристыдите другие образо ванные страны и вознесете на высшую степень славу русского имени».
1
Вебер X. Записки брауншвейгского рези дента о Петре Великом... С. 1074—1075. «Врачую тело свое водами, а подданных — примерами; и в том и в другом исцеление вижу медленное; все решит время; на Бога полагаю надежду». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 40. «Я не хочу совесть свою иметь не чисту пред Богом, дабы Доносам без испытания поверить» (из письма к вице-адмиралу Крюйсу 5 ). Собрание писем императора Петра I... Ч. 1. С.151.
20
Петр Великий в его изречениях
«Я не хочу быть ни Саулом, ни Ахавом 6 , которые безрассуд ною милостию закон Божий преступя, душою и телом погибли». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. И. С. 150. «Я знаю, что и я подвержен погрешностям и часто ошиба юсь, и не буду на того сердиться, кто захочет меня в таких слу чаях остерегать и показывать мне мои ошибки, как то Катинька моя делает». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 240. «Гоняйтесь за дикими зверями, сколько вам угодно; эта за бава не для меня; я должен вне государства гоняться за отваж ным неприятелем, а в государстве моем укрощать диких и упорных подданных». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 104. «Я просил, чтобы для меня не делано было никаких церемо ний, потому что я к ним не привык и не хотел быть примечен в городе; а пешком ходить я привык, и в оный день хожу в пятьдесят раз более нынешнего» *. Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 193. «Страдаю, а все за отечество! Желаю ему полезное, но враги демонские пакости деют. Труден разбор невинности моей тому, кому дело сие** неведомо. Един Бог зрит правду». Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 156. «Ради благополучия государства я, вы и солдаты жизни не щадили. Лучше смерть, нежели позор! Сия пуля не была жреби* Во время пребывания в Пруссии у Фридриха 1 7 . * Дело царевича Алексея^
Ijemp
Великий
в его
изречениях
21
ем смерти моей. Десница Всевышнего сохранила меня, чтоб спа сти Россию и усмирить гордость брата Карла. Сия баталия — счастие наше; она решила судьбу обоих государств. Тако судил Промысл возвысить славою отчизну мою, и для того приносить будем благодарение наше Богу в день сей на вечные времена» *. Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 115. «Слава Богу! дожил я до своих Тюреннов**, но Сюллия*** \е у себя не вижу» ****. Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 114. «Болезнь упряма, знает то натура, что творит, но о пользе государства печись надлежит неусыпно, доколе силы есть». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 61. «Сии мужи ***** — верностию и заслугами вечные в России монументы. Я соединю по смерти героев моих вместе под по кровительство героя святого князя Александра Невского». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 106. «Понеже с того времени, егда мы, милостию Всевышнего, на престол предков наших вступили, наше начальнейше попече ние было государства и земли, яже нам Всевышний обладать подал, таким образом правительствовать, дабы всяк и каждый Слова, сказанные по случаю Полтавской битвы. Петр разумел пулю, прострелившую его шляпу. Тюренн — знаменитый французский полководец. *** Сюлли — министр французского короля Генриха IV, известный своей преданностью долгу. **** Слова эти были сказаны в беседе с Б. П. Шереметевым о военных делах французского короля Людовика XIV. -**-,_.. __-— ***** Гр. Б. П. Шереметев, Лефорт, Шеин и Гордон.
22
Петр Великий
в его
изречениях
из наших верных подданных чувствовать мог, како наше еди ное намерение есть о их благосостоянии и приращении усердно печися, и потому всякие способы и пути употреблять, еже бы ко одержанию такового славного намерения каким ни есть об разом служить могло. И того ради мы не токмо едино торговлю в совершенное расширение привести, и внутренное безопасение нашего государства утверждать, и оное от всяких опасных слу чаев, чем благосостояние общей пользы разрушено быти может, упредить, но и правительства состояние и что иное к вящему обучению народа доходит тако учредить, дабы наши подданные сколь долее, столь вяще ко всякому обществу и обходительству со всеми иными христианскими и во нравах обу ченными народы удобны сочинены быть могли. Чего ради мы все к такому благополезному делу потребные и служащие учреждения и предуготовления, како время и случай подавал, досюду в наше государство ввели и то впредь, милостию и вспо можением Всевышнего, продолжать намерены есмы» (из мани феста Петра Великого о вызове иностранцев в Россию). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. И. С. 44—45. «Видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли; а все от того: показать вам пример и хотя б под старость видеть мне достойных помощников и слуг отечеству» (слова Петра Велико го Ив. Ив. Неплюеву). Записки Ив. Ив. Неплюева. С. 103. «Сей государь (Иоанн Грозный) есть мой предшественник и образец; я всегда представлял его себе образцом моего правле ния в гражданских и воинских делах, но не успел еще в том столь далеко, как он. Глупцы только, коим не известны обстоя тельства его времени, свойства его народа и великие его заслуги называют его мучителем» *. Голиков И. И, Деяния Петра Великого. Т. IX. С. 59—60. * Эти слова сказал император Петр Великий в 1722 г. своему наре ченному зятю герцогу Голштинскому по поводу изображения царя Иоанна Грозного.
Петр Великий
в его
изречениях
23
«Знаю я, что я также погрешаю, и часто бываю вспыльчив и тороплив; но я никак за то не стану сердиться, когда находя щиеся около меня будут мне напоминать о таковых часах, по казывать мне мою торопливость и меня от оной удерживать». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. X. С. 215. «Не завидую обогащению неприятеля моего, а скорблю о обиде друга моего; не золота ищу, но помню, что царь есмь». Прокопович Ф. История императора Петра Великого. С. 137. «Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как неволь никами. Я повелеваю подданными, повинующимися моим ука зам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох. Над лежит знать народ, как оным управлять. Усматривающий вред и придумывающий добро говорить может прямо мне без бояз ни. Свидетели тому — вы. Полезное слушать рад я и от после днего подданного; руки, ноги и язык не скованы. Доступ до меня свободен, лишь бы не отягощали меня только бездельством и не отнимали бы времени напрасно, которого всякий час мне дорог. Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны; узда им — закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру. Не сугублю рабство чрез то, когда желаю доб ра, ошурство упрямых исправляю, дубовые сердца хочу видеть мягкими; когда переодеваю подданных в иное платье, завожу в войсках и в гражданстве порядок и приучаю к людкости, не жестокосердствую; не тиранствую, когда правосудие обвиняет злодея на смерть». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 121. «Знаю я, что меня называют жестоким и мучителем, однако, По счастию, те только чужестранцы, кои ничего не знают об обстоятельствах, в коих я сначала многие годы находился, и сколь многие из моих подданных препятствовали мне ужасней шим образом в наилучших моих намерениях для отечества, и
24
Петр Великий
в его
изречениях
принудили меня поступить с ними со всякою строгостию, но не жестоко, а менее еще мучительски». Голиков И. if. Деяния Петра Великого. Т. X. С. 221. «Воистину (Богу изволевшее) исполню*, ибо за мое отече ство и людей живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребного пожалеть? Лучше будь чужой добрый, не^кели свой непотребный!» (из письма Императора Петра Великого к сыну Алексею 8 ). Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 442. «Я ведаю, почитают меня строгим государем и тираном. Ошибаются в том не знающие всех обстоятельств. Богу известны сердце и совесть моя, колико соболезнования имею я о поддан ных и сколько блага желаю отечеству. Невежество, упрямство, коварство ополчались на меня всегда, с того самого времени, когда полезность в государство вводить и суровые нравы преоб разовать намерение принял. Сии то суть тираны, а не я. Чест ных, трудолюбивых, повинующихся, разумных сынов отече ства возвышаю и награждаю я, а непокорных и зловредных исправляю по необходимости. Пускай злость клевещет, но со весть моя чиста. Бог судия мой! Неправое разглагольствие в свете аки вихрь преходный». Нартов А. К, Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 26. «Из меня познайте, какое бедное животное есть человек» **. Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. II. С. 139. III ВЕРХОВНАЯ ВЛАСТЬ, ЗАКОНЫ, УЧРЕЖДЕНИЯ, СУД «Какое же различие между Богом и царем, когда воздавать будут ровное обоим почтение? Менее низкости, более усердия к * Речь идет о наказании непокррлого сына. ^ .——^ ** Слова, сказанные императором во время его болезни.
ПРГПУ Великий
в его
изречениях
25
службе и верности ко мне и государству — сия-то почесть свой ственна царю». Полное Собрание Законов, № 1907; Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Вели ком... § 13. / «Вообще все бунты, возмущения, злобные и упорные сопро тивления имеют безо всякой милости висилицею казнены быть». { Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 31. «Для посланника все равно, где бы я в первой раз его ни при нял; он прислан ко мне, а не в который нибудь дом, и может сказать мне, что надобно, там, где меня найдет» *. Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 87. «На подписях, пожалуй, пишите просто, также и в письмах, без "великого"» (из письма к Феодору Матвеевичу Апраксину 9 ). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. И. С. 97. «Государь должен отличаться от подданных не щегольством и пышностию, а менее еще роскошью; но неусыпным ношением на себе бремени государственного и попечением о их пользе и облегчении; к тому ж таковые убранства только что вяжут меня и отнимают руки». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. XV. С. 234. / «Я приставник над вами от Бога, и моя должность, чтобы \ Недостойному не дать, а у достойного не отнять. Буде добр бу д е ш ь , но не столько мне, сколько себе и отечеству добра сделаетр однажды принял посланника австрийского императора в ад/миралтействе, несмотря на то, что канцлер советовал принять его в Летнем дворце.
26
Петр Великий
в его
изречениях
ешь; а буде худ, то им истцом буду: ибо Бог того от меня за всех вас востребует, чтоб злому и глупому не дать места вред делать. Служи верою и правдою, то в начале Бог, а при Нем и я тебя не оставим, и тогда ты будешь иметь во мне отца» (из «журнала» Неплюева). Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. VIII. С. 132. «Довольно обнаружить только дело, и оговоря кратко содер жание неправой просьбы, или незаконного решения, написать приговор без предисловия и красноречия, затемняющего толь ко дело; не редко же наполняя оный двусмыслиями и пустосло виями, свойственными одним ябедникам, помрачают и самую истину. Беспристрастие не требует ни прикрас, ни пустословия». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. XV. С. 228. «Когда кто в своем звании погрешит, то беду нанесет всему государству; яко следует: когда судья страсти ради какой, или похлебства, а особливо когда лакомства ради погрешит, тогда первое станет всю коллегию тщаться в свой форватер (в свою дорогу) сводить, опасаясь от них извета, и увидев то подчинен ные, в какой роспут впадут, понеже страха начальных бояться весьма не станут для того, понеже начальнику страстному уже наказывать подчиненных нельзя; ибо когда лишь только при мется за виноватого, то оный смело станет неправду свою по крывать выговорками непотребными, дая очьми знать, а иной и на ухо шепнет, или чрез друга прикажет, что если не поманит ему, то он доведет на него; тогда судья, яко невольник, принуж ден прикрывать, молчать; попускать, что же из сего последует? не ино что, только подчиненных роспутное житие, бесстрашие, людям разорение, еще горшее, прочим судьям соблазн. Понеже видя другого неправдою богатящегося, и ничего за то наказа ния неимущего, редкой кто не прельстится, и тако помалу все в бесстрашие придут, людей в государстве разорят, Божий гнев подвигнут, и тако паче партикулярной измены может быть го сударству не точию бедство, но и конечное падение; того ради надлежит в винах звания своею волею и ведением преступив ших так наказывать, якобы кто в самый бой должность свою преступил, или как самого изменника, понеже сие преступле ние вящше измены; ибо об измене уведав, остерегутся, а от сей
ljemp Великий в его изречениях
27
не всякой остережется, но может зело гладко под кровлею дол го течение свое иметь и злой конец получить». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. X. С. 48—49. «Понеже корень всему злу есть сребролюбие, того для всяк командующий должен блюсти себя от лихоимства, и не только блюсти, но и других от оного жестоко унимать и довольство вать определенным; ибо многие интересы государственные че рез сие зло потеряны бывают, и такой командир, которой ла комство великое имеет, немного лучше изменника почтен быть может; понеже оного неприятель посторонним образом подарит и с прямого пути свесть легко может, того ради всякому коман диру надлежит сие непрестанно в памяти иметь, и от оного блюстися: ибо может таковым богатством легко смерть, или бесчестное житие купить» (из «Морского Устава» Петра Вели кого). Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. VIII. С. 41. «Надлежит обретающимся в Сенате, в Синоде, коллегиях и канцеляриях, и во всех судных местах всего государства, судь ям и пришедшим перед суд, чинно поступать, понеже суд Бо жий есть; проклят всяк творящий дело Божие с небрежением». \
Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. IX. С. 79. «О Глуховском коменданте Волкове, что он явился во взят ках и в прочих воровствах (и за то вам благодарствуем, что та ких воров сыскиваете) и за оное воровство велите его яко зло дея на площади, или на болоте казнить смертию и труп его в землю не хоронить (но чтоб лежал поверх земли видим всем) до самой весны, пока большой теплоты не будет. Також старай тесь и впредь таких воров сыскивать и кто явится в таком во ровстве, о том к нам пишите» (из письма к Московскому губерНаторзГФЛОГРо^годановскому). Берх В. Собрание писем Императора Пет ра I... 4 . 1 . С. 100.
28
Петр Великий
в его
изречениях
«Прямодобродетельный судья служение свое почитает свя щенным долгом, которому всегда следует; ему не приходит и в мысль временная корысть; что ты делаешь из мзды, то делает он из добродетели, имея в виду одну только вечную награду от мздовоздателя Бога, которую предвкушает и во временном жи тии от совести своея» (из беседы Государя с В. Н. Татище вым* 10 ). Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. IV. С. 111. «Кто на правого бьет челом, и то сыщется: то поступить с челобитчиком так, чему бы достоин был ответчик, ежели бы оказался виновным». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. IV. С. 135. «Где дело идет о жизни, или о чести человека, то правосудие требует взвесить на весах беспристрастия, как преступление его, так и заслуги, оказанные им отечеству и государю; и буде заслуги превесят преступления, то в таком случае милость дол жна хвалиться на суде». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. IV. С. 47. «Лучше виновного и бессовестного законом помиловать, не жели многих невинных оным отяготить». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 259. «Надлежит законы и указы писать ясно, чтоб их не перетол ковать. Правды в людях мало, а коварства много. Под них та кие же подкопы чинят, как и под фортецию». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 57. * В. Н. Татищев в беседе с государем утверждал, что судья не погре шает против справедливости, если берет деньги с правой стороны за ускорение дела.
jiomp Великий
в его
изречениях
29
«Ничто так ко укреплению государства нужно иметь, как крепкое хранение прав гражданских, понеже всуе законы пи сать, когда их не хранить или ими играть как в карты, приби рая масть к масти, чего нигде в свете так нет, как у нас было, а отчасти и еще есть и зело тщатся всякие мины чинить под фортецию правды». Соловьев СМ. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 754. «Когда государь повинуется закону, то да не дерзнет никто противиться оному». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. III. С. 154. IV ВОЕННОЕ ДЕЛО «По нас имеют все начальники и солдаты нашего полкового воеводы или представленного комендора, или владетеля над войском, яко того, который нашу особу, егда мы не присутству ем, представляет, такожде по нем поставленных генералов, во инских советников, комиссаров и иных к генеральному жезлу им правительству надлежащих служителей, почитательно с должным чести воздаянием чтить и что они пока в нашей служ бе суть от кого, нас ради, желать будет, то всегда охотно испол нять и слушать. Кто ж противно тому чинить дерзнет или пред ними бесчинными и чести нарушительными словеса или кула ком, или приемом за ружье погрешит, тот смертию казнен да будет». Мышлаевский А 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 14—15. «Всякий начальный человек и солдат должен и обязан быть имеет товарища\своего от неприятеля выручать, пушечный сна ряд оборонять и прапорец и знамя свое, елико возможно, боро нить так, сколь ему люб живот и честь его». / /
Мышлаевский А 3. Петр Великий. Военные Законы и Инструкции... С. 23.
«Никто противитись не имеет то делать, что ему, прибыли Нашей ради, в работе, ломании или строении, в обозе, шанец
— — -———^-"
30
Петр Великий
в его
изречениях
копании и в крепостях или и при пособствовании во отпровожании пушечного снаряду в походе, когда б нужда была с лошадь ми тянуть и поднимать, или во иных случаях каких-нибудь приказано будет чинить; а буде который того своевольно и без явной телесной скорби чинить не будет и в том откажет, тот на теле, а который начальник над тем делом правительствующим в том противен учинится, тот смертию казнен быть имеет». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 16—17. «Который караул свой прогуляет, тот на теле, а кто оной просмотрит — смертно казнен да будет». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 17. «Который на бою или приступе медлен явится и иные ни к чему негодные отговорки ищет, или и весьма начало к побегу учинит, а того возможно в деле ближнему при нем стоящему боем, рублением и колотьем к тому пригонят, и хотя б такой бездельник при том и убит был, то учинившему за то никому ничего не чинить, потому что он честного солдата дело над тем учинил». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 23. «Ни который воин от высшего до низшего подарков, денег и дачи брать и ради тех неспособных и негодных ратных людей принимать, или инше неправдивые дела тем прилучать, да не дерзает, под потерянием животов и чести по приговору воин ского суда и смертною казнью. Чего ради надлежит генералу комиссарию и иным комиссариям, которые смотр чинят, гораз до смотреть и всех, как начальных людей, так и рядовых сол дат, которые плохи и чин свой отправить не угодны суть имянно назначивать. И тех, которые их в тот чин поставили, в том представливать и тот должен есть ответ в том дать и повинен суд принять как выше сего написано». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 34.
Петр Великий
в его изречениях
31
«Аще кто пред воинским судом ложную присягу свидетельвенную, х о т я для ненависти, подарков и сих подобных охотно учинит, чрез которые бы другому повреждение в чести или в животах учинилось, и тот имеет казнен быть отсечением двух передних перстов, которыми он присягу ту исполнил, или инако по обыкновению земли наказан, и яко клятвопреступнику и В ору от полку, из наших царств и земель выгнан да будет. Буде же тот, против которого он ложную присягу учинил, потому невинно казнен будет, то клятвопреступник, по судной улике, за то смертию казнен быть имеет». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 29—30. «Когда грабеж в поле или в городах учинится, то всякого места комендант, или владетель, или в близости в становище стоящие начальные люди, потому что они на оборону поддан ных наших купно уставлены суть, в том ответ чинить и ограб ленным заплатить надлежит, буде они учинивших тот грабеж не поймали или не окажут, что о том всякое надобное радение чинили. А буде тому противно явится, что они виновным пота кали, или от пограбленных животов что-нибудь взяли, то они за то, как дорожные разбойники, наказаны да будут». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 38. «Сбираться к строю и в учение, коли положен час, немедлен но. А если кто в тот час не придет, и такие будут взяты под ка раул на сутки и держат они по два часа по три мушкета на пле че, а по два часа отдыхают. А если он в другой ряд то ж учинит, его посадцть под караул на двои сутки и держит по два часа по 6 мушкетов х а плече, а по два часа отдыхает. А если он же в третий раз то яс учинит, и ему будет учинено наказание шпиц рутенами и от зполку будет отставлен. — Во время учения и строю быть смирным и от ружья и строю не отходить, и по гнить то, что приказано будет, и по тому повелительству то ис полнять. И прилежание иметь не малое к учению и к ружью, Чтоб ружье чисто /и исправно было. А во время учения разгово ров и шуму отнюдь не чинить, а если кто то учинит, и таким Учинено будет: полного оклада солдатам написаны будут в пле^янничий оклад, а племянничий оклад солдата — бить батоги. ^ если кто учинит то в другой раз, и таким полного и племян-
32
Петр Великий
в его
изречениях
ничий оклад учинено будет наказание шпиц-рутенами и от пол ка будут отставлены. — От пьянства и от зерни, и от гульбы, и от воровства, и от винной продажи удержаться. Также где поставлены на постоялых дворах, чтоб жили смирно и хозяевам озарничества и обид не чинили; а если им от хозяев будет какая обида, и им о том сказывать капралом своим, а капралам о том извещать сержантов, а сержантам о том доносить капитанам своим, а капитанам о том докладывать полковнику. А если кто учинит собою обиду хозяевам, и тем учинено будет наказание, по вине смотря. А за пьянство и за гулянье, и за зернь учинено будет жестокое наказание и от полку будет отставлен. А за во ровство и за винную продажу будут биты кнутом нещадно и со сланы будут в ссылку на вечное житье». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 51—52. «Родильниц, чреватых жен, старых людей, священников, церковных служителей, детей и иных, которые противления чинить не могут, нашим воинским людям не обижать и не оскорблять и церквей, больниц и школ весьма щадить и не ка саться, под жестоким телесным наказанием». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 38. «Никакой явной блудницы в войске ниже в гарнизоне, ниже в походе, ни в обозе не держать, но доносить и того часу чрез профоса выгнать». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 57. «Кто знамени присягал единожды, у оного и до смерти сто ять должен; ежели уйдет и в том пойман будет, то оный петлю заслужит и живот потеряет», Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 66. «Все те, которые по генерале командовать имеют, могут сво им подчиненным с грозою приказ сказывать; только при сем от стыдного ругания и бесчестных слов удержаться должны. Кто
jj*mp Великий
в его
изречениях
33
против сего учинит, на прошение того, кто обруган будет, пред воинский суд суду того ругателя поставить и по розыску дела теля либо отказать от службы или от чина отставить». Мышлаевский А 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 63. «Негг. Сегодня получил я ведомость о вашем столь худом поступке, за что можешь шеею заплатить, ибо я чрез господина губерна тора (А. Д. Меншикова) под смертью, не велел ничего в Ригу пропускать; но ты пишешь, что Огильви 11 тебе велел (пропус тить); но я так пишу: хотя б и ангел, не только сей дерзновенник (Огилви) и досадите ль велел, но тебе не довлело бы сего чинить (так как я приказал не пропускать). Впредь же аще единая щепа пройдет, ей Богом клянусь, без головы будешь. Piter» (письмо Петра I к князю Аниките Ивановичу Репни ну 12 от 19 мая 1705 г.). «Думаю, что после такого энергичного письма, у Репнина не был пропущен другой транспорт с хлебом в Ригу». Письма и бумаги Петра Великого. Т. III. С. 346. «Земляная работа: перво зачат линею длиною от реки до бо лота, а когда оная совершена будет, тогда фортецию зачать де лать. Работа камнем: перво места корабельные, потом магазейн (а буде возможно и оба вместе); а прочие службы на первый час деревянные, а когда вышеписанное отделается, тогда и прочие службы делать каменные ж, потом и фундамент под фортецию делать камнем же» (из письма к Шаубенахту графу Ф. М. Боцису). Верх В. Собрание писем Императора Пет«Чтоб все, а паче офицеры, смотрели того, чтоб отнюдь кри ку не было во время бою (и всегда), но тихо, и никто, кроме °фицеров, в то время говорить не должен под наказаньем смерт и. А ежели в которой роте или полку учинится крик, то без Всякого милосердия тех рот офицеры будут повешены. А офи церам такая дается власть: ежели который солдат или драгун
34
Петр Великий
в его
изречениях
закричит, тотчас заколоть до смерти, понеже в сем деле все со стоит. Во время бою или приступу не должен никто раненого или убитого относить или отвозить, ни начальных своих (пока бой минется или приступ), кроме денщиков или своих людей, кото рым своих начальных, или кого велят, вольно выводить или выносить во время бою. Тако ж не только во время бою или при ступу, но и по совершении оных, без главного указа ни на какое добро и пожитки не смотреть, ни подымать (хотя б и под ногами было) под наказанием лишением чести и живота без пощады. С начала похода никоторый офицер не должен караул у себя иметь, кроме сего: генералу-майор — 6 человек, полковник — 3; прочим ни по одному не держать, но довольствоваться деньщиками, под потерянием чести и на 3 года на галеру. Во время баталии пехотным стрелять таким образом: две шеренги на коленях и две стоя (как указано полкам Стрекалова, Кулина, Путятина и прочим). Ежели же через какую пере праву, что неприятельская конница не может скоро переехать, то стрелять падением, коннице же отнюдь из ружья не стре лять прежде того, пока с помощию Божиею неприятеля в конфузию приведут, но с едиными шпагами наступать на неприя теля, и всем как конным, так и пехотным, во время бою тихо и порядочно, как в стрельбе, так и в наступлении и в прочих дей ствиях поступать и отнюдь не спешить, под наказанием смерти. Становиться на каждом стане или к бою по ордеру (или ука зу) начерченному. Буде же кому места не будет с левой руки, тем паки занимать справа позади один за другим в столько ли ний (или рядов), в сколько даст места широты, под жестоким наказанием и лишением чина. Никто ж да [не] дерзнет солдат или драгун куды посылать или рассылать для каких дел далее 300 сажен без главного ука зу, под наказаньем третьей статьи. Все указы, которые при пароле сказаны будут впредь сверх сих, в равном хранении держать надлежит, якоже и сии под такими же казнями и наказании. Тако ж никто же дерзнет вся кого строения ломать, разбивать печи, и окончины, или жечь, или что портить без указу. Также и никто б шумен не был, и в дороге лишних огней, шуму и прочих бесчинств отнюдь не чи нить, но поступать как вышним, так и рядовым так, как добрым и честным солдатам надлежит...» (указ как поступать войску в походе под Выборг (1706 г., октября 3 дня)). Письма и бумаги Петра Великого. Т. IV. С. 390, 391, 392.
ГТ^рВеликий
в его изречениях
35
«От н е п р и я т е л я быть во опасении и иметь всякую осторож ность и посылать ради проведывания частые партии и, провелав подлинно о неприятельском состоянии и о его силе и прося v Бога помощи, чинить над неприятелем промысл по возмож ности. Как людей так и лошадей иметь в добром призрении, а особ ливо над лошадьми по прежде д а н н ы м статьям смотреть, и чтоб кончая все полки лошадьми были дополнены. Провиант и ф у р а ж сбирать по прежнему указу, против пор ций, а сверх указу излишнего ничего никто б не брал, т а к ж е и о сборе того провианта никому, кроме его господина генераламайора, универсалов от себя не выдавать. И о том н а д л е ж и т ему, господину генералу-майору, от себя универсалами объ явить. Т а к ж е з а к а з а т ь , чтоб н и к т о нигде никому никакого ра зорения и обид не ч и н и л , под потерянием живота и чести. Особливо над к а з а к а м и н а к р е п к о смотреть, чтоб никакого от них разорения не было; т а к ж е и в партии посылать с н и м и офи церов драгунских д л я в о з д е р ж а н и я их от разорения и д л я над смотру над н и м и , чтоб конечно до н е п р и я т е л я доходили. Добрую иметь корреспонденцию с нами и на к а ж д у ю неделю обо всем состоянии писать; и ради той переписки поставить на почтах в пристойных местах к а з а к о в и к ним придать из драгун по человеку у м е ю щ и х писать, дабы почты порядочнее и безо пасно доходили» (из статей генерал-майору Родиону Христиановичу Б а у р у 1 3 (в 1707 г. в феврале)). Письма и бумаги Петра Великого. Т. V. С. 61—62. | «Мир хорошо; однако, притом дремать не надлежит, чтоб не связали р у к , да и солдаты чтоб не сделались бабами». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 100. «Какой то!^велики^ггерой, который воюет ради собственной олько славы, а не д л я Ъ ^ о р о н ы отечества, ж е л а я быть обладаТе лем вселенной! Александр — не Ю л и й Цесарь. Сей был ра зумный вождь, а тот хотел ^ ы т ь великаном всего света; после дователям его неудачный успех». т
Нартов Н. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 99.
36
Петр Великий в его изречениях
«Когда слова не сильны о мире, то сии орудия метанием чу гунных мячей неприятелям возвестят, что мир сделать пора» *. Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 108. «Во время боя или приступа не должен никто не только за мертвого (своего), но ниже за раненого приниматься, отводить или относить, хотя б главный начальник, или отец его был; но идти и делать настоящее дело; а когда оное с Божиею помощью окончится, тогда волен всякий [со] спроса начальника своего, сродников или знаемых искать и помогать (понеже многие не добрые тем видом для раненого, за одним человеком пять из боя убегают); во время же боя только слуги (которые вне полко вого списка) тако ж, деныцики, вольны суть своих господ ра ненных, или кого прикажут, отводить; то ж позволение могут иметь барабанщики, профосы, писари, габоисты, аллебардщики; прочие же никто под наказанием смерти». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. II. С. 402. «Искание генерального бою зело суть опасно, ибо в один час может все дело опровержено быть (как учинилось под Пинчевым 1702 г.)» (инструкция, посланная Паткулю 14 и князю Г. Ф. Долгорукову 15 ). Бычков. Письма и бумаги Петра Великого. Т. III. С. 3. «Я довольно знаю, что меня, в рассуждении частных моих фейерверков, почитают расточительным; известно мне также, что они стоят мне в сравнении издержек на фейерверки при чужестранном дворе, весьма дешево, и теперешний, который вы ценили в 20 000 рублей, не стоит 5000; а хотя бы и стоил гораздо дороже, однако ж оный почитаю я у себя весьма нуж ным, ибо чрез увеселительные огни могу приучить своих под данных к военному пламени, и их в оном упражнять; поелику я приметил из опыта, что тем менее страшимся военного пла* Год этого изречения не известен, Петр сказал их Брюсу при осмот ре литых пушек.
jjrrn*RMUKUu
в его
изречениях
37
Нй
чем более привыкнем обходиться с увеселительными огнями». Голиков И. И, Деяния Петра Великого. Т. II. С. 7. «Прежде окончания бомбардированья за день отпустить с нерегулярными людьми 3 мартиры наперед на волах и людях. Отступать надлежит при вечере, а приказать, где были огни, чтоб дров приготовили на сутки, и когда отступит пехота, при казать коннице, чтоб во всю ночь те огни клали, и когда рассве тет, тотчас послать барабанщика и с ним кого офицера в город, наказав им, чтоб отнюдь не сказывали об отходе; а буде они, сведав, сами будут спрашивать их о том, сказать, что при них поход сказан, а пошли ль, того не знают; коннице, по принятии их в город, не долго мешкав, итти прочь. В отступлении лучшим полкам и гренадерам всем (отпустя 2 компании на перед) идти назади, а за ними крепкому конно му караулу в полумиле или ближе. И в первый день отойти по дале, сколько возможно (дабы неприятель не так легко мог на гнать), хотя с малым и трудом; а в прочие дни идти по воле, смотря по людям и погоде. Тако ж позади себя мосты портить и в некоторых узких местах и засечь. Тако ж оставить назади один батальон, который бы присматривал назад больных. В прочем все прилагать к целости и безопасности войска (прося у Бога милости), как доброму командиру надлежит» (статьи генералмайору Роману Вилимовичу Брюсу 16 в день 23 октября 1706 г.). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. IV. С. 409. «Правда, крепость делает неприятелю отпор, однако у евро пейцев не надолго. Победу решит военное искусство и храб рость полководцев и неустрашимость солдат. Грудь их — защита и крепость отечеству. Сидеть за стеною удобно против азиатЦев». ~-— Нартов А. /^Х^ассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 52. «Я не научаю, чтоб охочь был воевать без законной причины, о любить сие дело и всею возможностью снабдевать и учить; бо сия есть едина из двух необходимых дел к правлению, еже *сПорядок и оборона. Не хочу многих примеров писать, но
38
Петр Великий
в его
изречениях
только равноверных нам греков; не от сего ли пропали, что ору жие оставили, и единым миролюбием побеждены, и, желая жить в покое, всегда уступали неприятелю, который их покой в некончаемую работу тиранам отдал? Аще кладешь в уме своем, что могут то генералы по повелению управлять, — то сие во ис тину не есть резон, ибо всяк смотрит [на] начальника дабы его охоте последовать, что очевидно есть: ибо, во дни владения бра та моего, не все ли паче прочего любили платье и лошадей, а ныне оружие? хотя кому до обоих дел нет; и до чего охотник начальствуяй, до того и все, а от чего отвращается, от того — все. И аще сии легкие забавы, которые только веселят челове ка, так скоро покидают, кольми же паче сию зело тяжкую заба ву (сиречь оружие) остквят! К тому же, не имея охоты, ни в чем [не] обучаешься и так не знаешь дел воинских. Аще же не зна ешь, то како повелевать оными можешь и как доброму доброе воздать и нерадивого наказать, не зная силы в их деле? Но при нужден будешь, как птица молодая, в рот смотреть. Слабостию ли здоровья отговариваешься, что воинских трудов понести не можешь? Но и сие не резон: ибо не трудов, но охоты желаю, ко торую никакая болезнь отлучить не может. Спроси всех, кото рые помнят вышепомянутого брата моего, который тебя несрав ненно болезненнее был и не мог ездить на досужих лошадях; но имея великую к ним охоту, непрестанно смотрел и перед очми имел, чего для никогда бывало, ниже ныне есть такая здесь ко нюшня. Видишь, не все трудами великими, но охотою. Дума ешь ли, что многие не ходят сами на войну, а дела правятся! Правда, хотя не ходят, но охоту имеют, как и умерший король французский, который не много на войне сам бывал, но какую охоту великую имел к тому и какие славные дела показал в войне, что его войну театром и школою света называли, и не только к одной войне, но и к прочим делам и мануфактурам, чем свое государство паче всех прославил» (из письма импера тора Петра Великого к сыну Алексею). Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 441. «Все начальные люди, которым подвластных их солдат пре ступления и злочинства ведомо учинены и тех в том пред судом отвечать не принудили, за то от чину своего оставлены быть имеют». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 33.
ffrrtP Великий в его изречениях
39
«Святое* ваше расположение: на пять недель снятков ржаых и воду, солдаты две недели употребляли, от чего без невели ка 1000 человек заболело и службы лишились, от чего принуж ден я закон ваш оставить и давать масло и мясо, и для того по вашему расположению месяц убыл. Правда когда б шведов так кормить, зело б изрядно было; а нашим я не отчим» (из письма А. В. Кикину 17 , начальнику Санкт-Петербургского порта). Берх В. Собрание писем Императора Пет ра I... 4 . 1 . «И дабы всяк ведал, каким подобием и мерою повелевать и заказывать, послушание чинить и иных в послушании содер жать надлежит, и тако ж бы всяк все воинское владение, по ко торому начальники и солдаты подлинно управлялись (и правитись) имеют добре знать мог, и тако подобает им в начале нас, яко своего самодержавного наследного и дедичьного царя, гла ву и воинского государя, всем высоким и низким начальным людям вообще и во особно, также рейтарам и солдатам и вооб ще всем и всяким воинским служителям по их нам и нашим наследникам учиненной тяжелой присяге и обязательству вер ным, желательным, послушным и радетельным быть, и что к нашему и войска нашего благосостоянию и благополучию по требно есть всегда вспомогать, против того ж все злое ко опасе нию заранее отвращать (и упреждать) помогать. А буде они та ковые дела предстоящи быть уведают, ни коими мерами не терпеть, но очевидно в принадлежащем месте объявлять и ведо мо чинить под телесною и смертною казнью». Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Воен ные Законы и Инструкции... С. 14. «Солдату утопать в роскоши не надлежит; забывать службу Р^Ди женщины не простительно. Быть пленником любовницы х Уясе, нежели быть пленником на войне; у неприятеля скорая Моясет быть свобода, а у женщинвк оковы долговременны». Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 145. * Петр иронизирует над ханжеством Кйкина, плохо снабдившего флот провиантом.
40
Петр Великий
в его
изречениях
«Во всех... случаях иметь добрый распорядок и заранее пуш карям о всем внушить и стрелять как возможно скоро, однако ж с доброю приделкою, дабы действительны были выстрелы, а не один гром». Кроткое А, Повседневная запись замеча тельных событий в русском флоте. С. 181. «Деньги суть артерия войны». Полное Собрание Законов. № 2330. V О МОРСКОМ ДЕЛЕ «Бояться пульки, не идти в солдаты; или кому деньги доро же чести, тот оставь службу» (из письма к адмиралу Крюйсу о морской службе). Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. V. С. 175. «Высший командир, как душа в теле человека, без которой никакой уд двинуться не может; ему надлежит к подчиненным быть яко отцу, печися о их довольстве, жалобы их слушать и в оных правый суд иметь; также дела их накрепко смотреть, доб рые похвалять и награждать, а за злые наказывать. Он должен рапортовать о всем своему государю и [в] Адмиралтейскую кол легию и за все ответ давать». Из «Морского Устава» Петра Великого. «Оборону флота и сего места (Кронштадта) иметь до после дней силы и живота, яко наиглавнейшее дело». Кроткое А Повседневная запись замеча тельных событий в русском флоте. С. 123. «Понеже я слышал, что при гаванной работе... так без при зрения особливо больные, что по улицам мертвые валялись, а
ПсГПрПйликий
в его
изречениях
41
больных ныне остаток вижу милостины просят. И понеже с И М делом велено тебе надсматривать, того ради как по пер* MV Указу трудись дело гаванное сей зимы к совершению привесть всеконечно, так и сего смотри, дабы люди не были презре ны и такого б немилосердия от презрения не было; ибо пред Богом паче всех грехов есть, но и противно совести и виду не только христианам, но и варварам некоторым. Сей указ хра нить под таким же смертным наказанием, как и первой». оТ
Берх В. Собрание писем императора Пет ра I... Ч. 3. С. 141. «В крепостях иметь непрестанно великую осторожность, ибо приморские крепости весьма разность имеют с теми, которые на сухом пути. Ибо на сухом пути стоящие крепости всегда за ранее могут о неприятельском приходе ведать, понеже доволь ного времени требуется войску маршировать. А на море так бе зызвестно есть, как человеку о своей смерти. Ибо, получая ветр свободной, без всякого ведения можешь внезапно придти и все свое намерение исполнить, когда неготовых застанешь. Того ради непрестанно готовым быть, а особливо чтоб батареи всегда в добром осмотрении были; также и людей часть с их офицера ми при пушках в готовности на карауле были, а именно: ежели покажется в море от одного до пяти кораблей, то быть на бата реях готовым: солдатам и пушкарям третей части. А ежели ус мотрено будет от пяти до десяти кораблей, то быть половине на карауле; а ежели более от 10 до 15, то быть всем в готовности. Для чего надлежит быть: третей части пушек день и ночь наби тым ядрами (обвязанными веревочками, дабы для салютации вынуть было можно), и оный порох понедельно вывертывать и сушить, а иным набивать, и ядра, книпельс, шрод, патроны с порохом, ганшпуки... фитиль и прочее все так иметь в готовно сти, что который час, увидя какой парус или парусы, тотчас •люди с их инструментами в парад стать должны и ожидать пов сления» *. Берх В. Собрание^шсем императора Пет ра I... Ч. 3. С. 148—V. * Эти предписания относятся к бригадиру Порошину и прочим, ко торые должны были ведать Кроншлот (Кронштадт) и другие кре пости на Котлине. \
42
Петр Великий в его изречениях
«Все наши дела испровергнутся, ежели флот истратится»* (из письма Петра Великого Меншикову в Санкт-Петербург из Амстердама 21 декабря 1716 г.). Верх В. Собрание писем императора Пет ра I... Ч. 3. С. 82. «Идти до захождения солнца часа за два, или больше, дабы к сумеркам к острову поспеть. А идти на гребле возле сего бере га, и поровнявшися против острова пуститься к нему. Дабы не приятели не узнали какие суда, для чего большую мачту снять надлежит и, буде возможно, сыскать четвероугольных парусов, это б всего лучше было, ибо неприятель почаял бы иные суда. Когда к острову прибудут и смеркнется, тогда идти, сняв пе реднюю мачту, и как возможно тихо себя держать и греблею не шуметь, но, тихо опуская, проволакивать, дабы можно подкра сться к неприятелю. А особливо чтоб в такое место трафить, где отмель далеко, и тут чай и караулу нет, понеже за отмелью к берегу пристать нельзя, и для того в таких местах и опасения не имеют. Идучи мерить глубину, и когда на такую глубину прийдут, чтоб фут или полтора под галерою воды было, тогда дать знак свистом в трубочку, чтоб бросили якорь с зади; а потом как воз можно скорее казаков высадить, для чего б лошади были на су дах обседланы, как возможно тихо, и чтоб потщились доброго языка достать. Прочее дается на рассуждение господ офице ров» •**. Верх Б. Собрание писем императора Пет ра I... Ч. 3. С. 61, 62, 63. «Всех офицеров без воинского суда не арестовывать, кроме изменных дел, а за малые вины наказывать штрафами по уста ву закона морского. Також никуды в неудобные места не отсы лать под видом службы, но, еже кто негоден в службу (кроме какого злого дела), о том писать до адмирала о тех негодных отпуске, ибо вышезначенными арестами без суда вяще отогна ны могут иностранные офицеры быть, нежели прилащены; по* По поводу несчастия с двумя кораблями в Ревеле. '* Из инструкции капитану Федорову и капитан-поручику Муханову; по инструкции надо было сделать нечаянное нападение на Шонский берег против Копенгагена и достать языка.
Пг
мр Великий
в его
изречениях
43
суда же никому противиться невозможно» (из Указа импе ратора Корнилию Ивановичу Крюйсу). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. IV. С. 266. «Всякий потентат, который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет». Предисловие к Морскому Уставу Петра Ве ликого. VI ОБРАЗОВАНИЕ
«Священники ставятся малограмотные; надобно их сперва научить таинствам и потом уже ставить в тот чин; для этого надобно человека и не одного, кому это делать и определить место, где быть тому. Надобно промыслить, чтоб и православ ные христиане, и зловерцы — татары, мордва, черемисы и дру гие — познали Господа и закон Его; для того послал бы хотя несколько десятков в Киев в школы. И здесь порадеть; но мало учатся, потому что никто не смотрит за школою как надобно; нужен для этого человек знатный чином, именем, богатый, и нет его...» Государственный Архив. IX разр. II Отд. Кн. № 53. «Я нимало не хулю алхимиста, ищущего [способ] превращать металлы в золото, механика, старающегося сыскать вечное дви жение (perpetuum mobile), и математика, домогающегося узна вать долготу мест, для того, что, изыскивая чрезвычайное, вне запно изобретают многие побочные полезные вещи. Такого рода людей должно всячески ободрять, а шГпрезнрать, как то многие п Ротивное сему чинят, называя такие упражнения бреднями». Нартов А. К. Рассказы Нарто^а о Петре Ве ликом... § 144. «Славные наши ученые люди будут писать книги о всяких Уках, которые прикажу я переводить на наш язык; выберу и °РУчу им молодых людей, которых они должны йудут учить а
44
Петр Великий
в его
изречениях
наукам по своим книгам и приготовлять их к тому, чтоб они могли других учить тем наукам. Другими ж сочинениями о своих науках и новых открытиях, которые будут они издавать на латинском языке, принесут они нам честь и уважение в Ев ропе; иностранцы узнают, что и у нас есть науки, и перестанут почитать нас презрителями наук и варварами. Сверх того при сутствующие в коллегиях, канцеляриях, конторах и других су дебных местах должны будут требовать от Академии советов в таких делах, в которых науки потребны». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. II. С. 64—65. «Светские науки далеко еще отстают от таинственного по знания величества Творца, которого молю, да вразумит меня по духу. Телесное так привязано к плотскому, что трудно из сего выдраться». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 137. «Евангельское ученье и свет его, се есть знание Божие чело веком, паче всего в жизни сей надобны, и из школы бы во вся кие потребы люди, благоразумно учася, происходили в церков ную службу и в гражданскую, воинствовать, знать строение и докторское врачебное искусство. Еще же многие желают детей своих учить свободным наукам и отдают здесь иноземцам оных, иные же и в домах своих держат будто учителей иноземцев же, которые словенского нашего языка не знают право говорити, к сему еще иных вер, от чего детям вред и Церкви нашей святой может быти спона (противодействие) великая, а речи своей от неискусства повреждение. А в нашей бы школе при знатном и искусном обучении всякому добру училися..., и в царскую шко лу хотя бы кто побывать пришел, и он бы пользовался, и сего смотреть же надобно и прирадеть тщательно зело. Но яко вера без дела, а дело без правой веры мертво есть, тако слово без про мысла, а труд без чина и без потреб не успеет пользовать. Еще же велия злоба от дьявола и козни его на людей, еже бы наука благоразумная, где-либо ци возымела места, всячески бы пре пинания деет в том, — Господь же Бог во всем помощь да сотво рит людям спасите льну» (из бесед Царя Петра с патриархом Адрианом). Государственный Архив. IX разр. II Отд. Кн. 53. Л. 333.
VII ТОРГОВЛЯ И ПРОМЫШЛЕННОСТЬ
«Пока в государстве обрабатывается столько товаров, сколь ко надобно для собственного употребления, до тех пор бывает оно подобно маленькому имперскому городку, где один гражда нин работает для другого, один от другого получает хлеб, но оба всегда остаются бедны и не могут споспешествовать обогаще нию города». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. П. С. 57. «Или не крепко смотрят и исполняют указы, или охотников мало, или обое, также фабриканты, которые и размножили, разоряются от вывозных таких же товаров, как то делалось в бытность мою в Москве прошлого года, что один мужик краску бакан открыл, которую я пробовать живописцам велел, кото рые сказали, что только одной веницейской плоше и с немец кой равна, а иной и лучше, и оной наделано много, да никто не покупает за множеством вывозной, в чем квасцовые и витриольные фабриканы, также и полотенные жаловались и прочие, в чем надлежит крепко смотреть и сноситься с Коммерц-коллегиею; а буде не будет у них в том смотрения, Сенату протесто вать в том прилежно и нам объявлять; ибо фабрики наши у прочих народов в великой завидости есть, и всякими мерами тщатся ниспровергнуть через дачи, как в том много опытов было». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. IX. С. 288. «Наша коммерция и без того так как болыгаядевица, котоРой не должно пугать или строгостию приводить в^уньшие, но °б°дрять ласкою. Пусть кто хочет утаивает товарыКрн своею Утайкою больше подвергается опасности, нежели мок казна. Можно описывать в казну только те утаенные товары, которые ^УДУт найдены. Кто меня девять раз обманет, а в десятый раз "УДет пойман, тот заплатит мне вдруг столько, сколько он в деВят ь раз утаил и у меня украл». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 214—215.
46
Петр Великий
в его
изречениях
«Что мало охотников [заводить фабрики] — и то правда, по неже наш народ, яко дети, неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что ясно изо всех нынешних дел: не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел». Полное Собрание Законов. № 4345. «Объявляем верным нашим подданным, малороссийским жителям всякого чина и достоинства, что мы для пользы всего нашего государства учинили суконные фабрики, на которые потребно много овечьей шерсти, а так как Малую Россию Бог благословил, больше других краев нашего государства, способ ным воздухом к размножению овец и доброй шерсти, но мало россияне, не имея искусства в содержании овец, шерсть к сукон ному делу негодную (хотя и множество ее имеют) за бесценок продают: для этого мы в 1722 году в Москве говорили с гет маном Скоропадским 18 ; также указом нашим писано из Ману фактур-коллегии к гетману и генеральному писарю Савичу и полковнику Полуботку, чтоб в Малороссии господари овец сво их содержали по шленскому обыкновению, и правила, как овец содержать, к ним посланы; но до сих пор никакого успеха в том деле в Малороссии нет, ибо гетман Скоропадский вскоре потом умер, а Полуботок и Савич как недоброжелатели своему отече ству и нам (в чем уже и обличились), не хотели видеть в дей ствии повеления нашего, и утаили его, и никому присланных правил не объявили; а между тем уже некоторые великороссий ские помещики, также и в слободских полках начали по тем правилам содержать овец и от того прибыль великую против прежнего получают, так что продают шерсть по 2 рубля и две гривны и больше, а по прежнему содержанию овец только по полтине и 20 алтын за пуд в продажу идет. Мы опять теперь по велеваем малороссийским жителям овец своих содержать по правилам и шерсть продавать на наши суконные фабрики, а ма стеров, которые будут каждого наставлять в содержании овец, велели мы содержать на нашем жаловании». Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 788.
ПгГГрПеликий
в его изречениях
47
«Полотна делать широкие против европейских государств, акие за великие цены в российское государство ввозятся, для того что во всех европейских государствах делают полотна ши рокие и от больших цен имеют многое народное пополнение, понеже тем широким полотнам великие расходы состоят паче других товаров; а в российском государстве от негодных узких полотен, которые самыми малыми за негодностию ценами про даются, не только прибытков, но и своих издержанных вещей не получают, и от того в излишние скудости приходят». Соловьев СМ. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 168. «Наше российское государство пред многими иными земля ми преизобилует, и потребными металлами и минералами бла гословенно есть, которые до нынешнего времени без всякого прилежания исканы; причина этому была, что наши подданные не разумели рудокопного дела, частию же иждивения и трудов не хотели к оному приложить». Соловьев СМ. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 164. VIII О КАРЛЕ И ШВЕДАХ «Брат Карл все мечтает быть Александром, но я не Дарий» 19. Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 116. «Жалею, что брат мой Карл, пролив много крови человече ской, льет ныне и собственную свою кровь для одной мечты бьггь властелином чужих царств, но когда рассудительно не хоЧе т владеть своим королевством, то может ли повелевать други ми?.. Но при всем упорстве его, кровь его для меня драгоценна, 11 я желал бы мир иметь с живым Карлом. Я, право, не хочу, Чтоб пуля солдат моих укоротила жизнь его» *. Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 120. k
Перед Полтавской битвой.
48
Петр Великий в его изречениях
«Благодарю Бога, теперь бремя тяжкое с плеч наших сверг нуто! Храбростию войск моих Карловы замысла так разбиты, что трудно ему будет собирать их в одно место. Бог устрояет по своему. Карлу хотелось побывать в средине Великой России, но чаятельно он теперь находится за Днепром у турок» *. Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 118. « Я к миру всегда был склонен, но того неприятель слышать не хотел. Что Карл XII запутал упрямством, то распутывать будем умом; а буде и сие ныне не поможет, распутывать будем силою и оружием, доколе мир решит сам Бог» **. Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 92. IX ПЕТР О СОБЫТИЯХ СВОЕГО ЦАРСТВОВАНИЯ
«Шутили под Кожуховым, а теперь под Азов играть едем» ***. Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. III. С. 1146. «Зело жесток сей орех (старинный город Орешек) был, одна ко ж, слава Богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила» ***** Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. III. С. 1268. «Хотя и бывали у дела, однако сие кроме всякого мнения человеческого учинено, но токмо единому Богу в славу сие чудо причесть» (о взятии крепости Нотебурга, 1702 г.). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. II. С. 91. * Слова Петра после Полтавской битвы. Перед Ништадским миром. О Кожуховском потешном походе и Азовском. По поводу взятия Шлиссельбурга (Орешка; 1702 г.).
Прликий в его
изречениях
49
«Ничто иное [не] могу писать, только слава, слава, слава Богу за исправление нашего штандара, которое дело так при Его помощи легко исправлено» (из письма к Федору Матвееви чу Апраксину о в з я т и и крепости Н и е н ш а н ц а , 1703 г.). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. И. С. 159. «Где перёд ч е т ы р ь м я годами Господь оскорбил, тут ныне ве селыми победителями у ч и н и л , ибо сию преславную крепость через лестницы шпагою в три четверти часа получили» *. Соловьев СМ. История России с древней ших времен... Кн. III. С. 1277. «С п р и б л и ж а ю щ и м с я Л а з а р е м * * купно в адской сей горести ж и в ы . Дай Б о ж е воскреснуть с н и м , но, п о ж а л у й , не изволь печалиться» ***. Голиков И. И. Т. И. С. 202.
Деяния Петра Великого.
«А чтоб нам всего взятого уступить, о том крепко посланни ков обнадежь, что ни по которому образу того не будет, что Гос подь Бог чему не изволит быть, понеже х у ж е сего нечему быть» ****. Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. V. С. 5 1 . «Поздравляю вашей (Меншикова) милости сим днем, я к о начатком всего нашего добра, и д л я того л и ш н ю ю рюмку выпит л и на п а м я т ь д н я сего и про ваше здоровье» (по поводу битвы\ П °Д Лесным). Голиков И. И. T.V. С. 298.
Деяния Петра Великого.
После взятия Нарвы, 1704 г. Ввиду наступающей Лазаревой субботы. Из письма к Апраксину в 1706 г., после неудачи саксонцев союз ников. **** Из письма к П. П. Шафирову, ведшему переговоры со шведским посланником, 27 января 1707 г.
50
Петр Великий в его изречениях
«Воины! Вот пришел час, который решит судьбу отече ства. — И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за оте чество, за православную нашу веру и Церковь. — Не должна вас также смущать слава неприятеля будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ними неоднократно доказали. Имейте в сражении пред очами вашими правду и Бога, поборающего по вас! — А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и в славе, для благосостояния вашего!» Бутурлин Д. П. Военная история походов россиян в XVIII столетии. 1821. Т. III. Ч. I. С. 52*. «Ныне уже совершенно камень во основание Санкт-Петер бурга положен с помощию Божиею» **. Соловьев С М . История России с древней ших времен... Кн. III. С. 1553. «Я теперь в таком же состоянии, в каком был брат мой Карл при Полтаве. Я сделал такую же ошибку, как и он; я вошел в неприятельскую землю, не взяв нужных мер для содержания моей армии» ***. Голиков И, И. Деяния Петра Великого. Т. IV. С. 555. «Должно всеми силами благодарить Бога, но, надеясь на мир, не ослабевать в военном деле, дабы не иметь жребия мо нархии греческой; надлежит стараться о пользе общей, являе мой Богом нам очевидно внутри и вне, от чего народ получит облегчение» ****. Полное Собрание Законов. № 3840.
* Вслед за Н. Л. Юнаковым (Русский инвалид. 1909. № 136) мы счи таем эту версию знаменитого указа наиболее правдободобной. ^МП^сле Полтавской битвы письмо к Ф. М. Апраксину. *** О Прутском походе. **** Q Ништадском мире.
Пгтг
Великий
в его
изречениях
51
О ЧУЖЕСТРАНЦАХ
«Могут ли иностранцы написать что-нибудь о древней нашей истории, когда мы сами еще ничего о ней не издали. Может быть они только вызывают нас издать что-нибудь лучшее. Я знаю, что подлинные материалы древней российской истории рассеяны по разным местам в государстве и лежат в монастырях у монахов. Давно уже вознамерился я сохранить их от утраты и доставить искусному историку случай написать истинную древ нюю российскую историю, но по сие время все случались в том препятствия». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 150. «Чтоб за своего союзника не вступаться, того не возможно; ибо хотя б того интерес и требовал, но данное обязательство надлежит хранить; понеже кто кредит потеряет, тот все потеря ет... Легче можем видеть, что мы от союзников оставлены бу дем, нежели мы их оставим; ибо содержание пароля дороже есть всего». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т.Х. С. 199. «Знаю я, — продолжал монарх, — что видимое преиму щество, оказываемое мною чужестранным, не нравится моим По Дданным; но я имею двояких подданных, разумных и благо нравных, кои действительно видят, что я принимаю и ласкаю Чужестранцев для того только, чтобы они охотно у нас остава лись, и дабы от них научиться и подражать их наукам и искусСТв У, и, следовательно, для благосостояния государства и очеВи ДНой пользы моих подданных; имею также безрассудных и 3JIb ix, кои намерений моих не постигают и не признавая оных за п °лезные, остаются охотно в прежнем своем невежестве, прези рают всякое добро, вновь им представляющееся, из глупости, и *°тно бы препятствовали оному, если бы только могли. Сии не Осуждают, в каком состоянии было у нас все прежде, нежели °смотрел чужестранные земли и привлек чужестранцев в свое
52
Петр Великий
в его
изречениях
государство. И сколько бы мало я успел без их помощи во всех своих предприятиях, имея столь сильных неприятелей» *. Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. V. С. 265—266. «Будучи (где случится) в пристанях персидских поступать дружески, не здоря и не чиня бесчинства, и не дая какого подо зрения. Однако ж не полагаясь на их ласку, всегда везде не веря им, держать доброе опасение; а лучше ближе мушкетной стрель бы не приезжать и на берег не выходить; разве где совершенная безопасность, то приезжать до берега и на берег выходить». Берх Б. Собрание писем императора Пет ра I... Ч. 3. С. 172—173. «По мне будь крещен или обрезан — едино, лишь будь доб рый человек и знай дело» **. Совершенно другое мнение приписывает Петру Великому Нартов: «Я хочу видеть у себя лучше магометанской и языческой веры, нежели жидов. Они — плуты и обманщики. Я искореняю зло, а не распложаю. Не будет для них в России ни жилища, ни торговли, сколько о том ни стараются и как ближних ко мне ни подкупают». Вернее всего, Нартов выдумал это изречение Петра Великого в оправдание известного указа Елисаветы. Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 33. «Разве мы не от одного Творца произведены, и не от одного праотца происходим? Разве мы одни гневною природою лише ны рассудка и ума? Разве в нас одних вложены сердца грубые и вырод очные, неспособные к образованию и возделанию? Разве * Примечание Голикова: «Г-н Штелин 2 0 сие слышал от графа Павла Ивановича Ягужинского». * Из письма Петра Великого к А. Веселовскому 21 в Гос. архиве. Веселовский рекомендовал врача еврея, который соглашался при ехать в Россию только под условием сохранения своего вероиспо ведания.
rj^p Великий в его изречениях
53
одни исключены от славы мудрости человеческой? Нет! нет! мнение таковое было бы хула на Создателя и крайняя неблаго дарность. Мы имеем такие же руки, глаза и состав тела, какие имеют и просвещенные народы; следовательно, имеем равные с ними и душевные способности. Нужен только нам к тому руко водитель и наше на оное согласие; а тогда и возбудятся аки от сна душевные наши дарования. И самые просвещенные народы были прежде грубы и незнающи; дети их и ныне рождаются, равно как и наши, столь же несведущими, и одно только воспи тание различает их от наших детей». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. III. С. 18—19. «Французу всегда можно давать больше жалованья; он ве сельчак (bon vivant) и все, что получает, проживает здесь. Нем цу также должно давать не менее; ибо он любит хорошо поесть и попить, и у него мало из заслуженного остается. Англичани ну надобно давать еще более; он любит хорошо жить, хотя бы должен был и из собственного имения прибавлять к жалова нию. Но голландцам должно давать менее; ибо они едва досыта наедаются, для того, чтобы собрать больше денег; а итальянцам еще менее, потому что они обыкновенно бывают умеренны и у них всегда остаются деньги; да они и не стараются скрывать, что для того только служат в чужих землях и живут бережли во, чтобы накопить денег и после спокойно проживать их в раю своем, в Италии, где в деньгах недостаток». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 75—76. «Иезуиты не могут отстать от того, чтоб не вмешаться во все государственные дела. Я удивляюсь тому, что есть дворы в Ев ропе, которые не могут, или не хотят этого видеть. При всей Тонкости французского и испанского дворов, я не почитаю по литику их очень высокою, потому что они терпят при себе иезу итов, которые присвоили себе великие владения в европейских 11 американских их землях и не однажды умерщвляли госуда р и , которые были им противны». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 44.
54
Петр Великий
в его
изречениях
XI НРАВЫ
«Господа думают и рассуждают о делах, но слуги те дела портят, когда их господа слепо следуют внушению слуг». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 128. «Не должно иметь рабов свидетелями того, когда хозяин ест и веселится с друзьями. Они — переносчики вестей, болтают то, чего не бывало». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 79. «Я велел губернаторам собирать монстров (уродов). Прика ж и заготовить шкафы. Если бы я хотел присылать монстров человеческих не по виду телес, а по уродливым нравам, места бы у тебя было для них мало. Пускай шатаются они во всена родной кунсткамере; между людьми они приметны» (слова от носятся к доктору Арескину 22 , заведовавшему Кунсткамерой). Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 102. «Место здешнее так весело, что можно честною тюрьмою на звать, понеже между таких гор сидит, что солнца почитай не видать» (слова Петра Великого о Карлсбаде). Соловьев С. М. История России с древней ших времен... Кн. IV. С. 858. «Безумие одно оценяет столь дорого сии блестящие безделки (алмазы); а суетность, спутница безумия, возбуждает желание украшать себя оными; сие безумие и сия суетность столь дале ко простираются, что ежели бы нашелся алмаз с ручной жер нов, то, кажется мне, что не взирая на его тяжесть, повесили бы и оный на шею». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. XV. С. 237.
jjcrrp
Великий в его изречениях
55
«Жалею, что домашние обстоятельства принуждают меня так скоро оставить то место, где науки и художества цветут, и жалею при том, что город * сей рано или поздно от роскоши и необузданности претерпит великий вред, а от смрада вымрет». Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 126. «Здесь надобны художники, а не фигляры. Я видел в Пари же множество шарлатанов на площадях. Петербург не Париж; пускай чиновные смотрят дурачества такие неделю, только с каждого зеваки не больше гривны, а для простого народа вы ставить сих бродяг безденежно пред моим садом на лугу; потом выслать из города вон. К таким праздностям приучать не долж но. У меня и своих фигляров между матросами довольно, кото рые по корабельным снастям пляшут и головами вниз становят ся на мачтовом верхнем марсе. Пришельцам, шатунам сорить деньги без пользы — грех ». Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 66. «Добро перенимать у французов художества и науки; сие желал бы я видеть у себя, а в прочем Париж воняет». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 39. «Ведь наши старики по невежеству думают, что без бороды не внидут в царство небесное, хотя у Бога отверзто оно для всех честных людей, какого бы закона верующие в Него ни были, с бородами ли они, или без бород, с париками ли они, или пле шивые, в длинном ли сарафане, или в коротком кафтане». Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 18. «Надлежит попытаться из беснующегося выгонять беса кну°М; хвост кнута длиннее хвоста чертовского. Пора заблужде ния искоренять из народа».
Т
Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 73. k
Эти слова сказаны в 1717 г. при отъезде из Парижа.
56
Петр Великий
в его
изречениях
«Я постараюсь заставить и наших деревенских попов также работать, чтоб и они полевою и садовою работою доставали себе хлеб, пиво и квас, и могли бы жить лучше, нежели как ныне живут в праздности». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. I. С. 59—60. «Объявление каким образом асамблеи отправлять надлежит. Асамблея — слово французское, которого на русском языке одним словом выразить невозможно, но обстоятельно сказать, вольное, в котором доме, собрание или съезд делается не для только забавы, но и для дела. Ибо тут может друг друга видеть, и о всякой нужде переговорить, также слышать что где делает ся, при том же и забавы. А каким образом оные асамблеи от правлять, то определяется ниже сего пунктами, покамест в обычай войдет. 1) В котором дому имеет асамблея быть, то надлежит пись мом, или иным знаком объявить людям, куды всякому вольно прийтить, как мужскому полу, так и женскому. 2) Ранее пяти или четырех часов не начинается, а далее де сяти по полудни не продолжается. 3) Хозяин не повинен гостей ни встречать, ни провожать, ни потчивать, и не только вышеписанное не повинен чинить, но хотя и дома не случится оного, нет ничего, но токмо повинен несколько покоев очистить, столы, свечи, питье, употребляемое в жажду кто попросит, игры на столах употребляемые. 4) Часы не определяются в котором быть, но кто в который хочет, лишь бы не ранее и не позже положенного времени. Так же тут быть сколько кто хочет, и отъехать волен когда хочет. 5) Во время бытия в асамблее вольно сидеть, ходить, играть и в том никто другому прешкодить, или унимать, также цере монии делать вставанием, провожанием и прочим, отнюдь да не дерзает, под штрафом великого Орла, но только при приезде и отъезде поклоном почтить должно. 6) Определяется, каким чинам на оные асамблеи ходить, а именно, с вышних чинов до обер-офицеров и дворян, также знатным купцам и начальным мастеровым людям, также и знатным приказным, тоже разумеется и женскому полу, их жен и детей. 7) Лакеям или служителям в те апартаменты не входить, но быть в сенях, или где хозяин определит, также, когда в «Австе рии» и в прочих местах будут балы, или банкет, также не воль-
Петр великий
ме
в его изречениях
57
вышеписанным служителям в те апартаменты входить, кро вышеозначенных м< Библиографические Записки. 1859. С. 270. XII ЖИТЕЙСКАЯ МУДРОСТЬ
«Знатное дворянство по годности считать». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. X. С. 113. «Понеже такожде знатность и достоинство чина какой особы часто тем умаляются, когда убор и прочий поступок тем не сходствует, яко же насупротив того многие разоряются, когда они в убор выше чина своего и имения поступают: того ради напоминаем мы милостиво, чтоб каждый такой наряд, экипаж и либерею имел, как чин и характер его требует. По сему имеют все поступать, и объявленного штрафования и высшего наказания остерегаться». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. IX. С. 58. «Не добро есть брать серебро, а дела делать свинцовые» * (из письма к вице-адмиралу Корнилию Ивановичу Крюйсу). Берх Б. Собрание писем Императора Пет ра I... Ч. 1. С. 8. «Монастырские с деревень доходы употреблять надлежит на богоугодные дела и в пользу государства, а не для тунеядцев. Старцу потребно пропитание и одежда, а архиерею — довольное Со Держание, чтоб сану его было прилично. Наши монахи зажи рели. Врата к небеси — вера, пост и молитва. Я очищу им путь к Раю хлебом и водою, а не стерлядями и вином. Да не даст па стырь Богу ответа, что худо за заблудшими овцами смотрел!» Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 87. * По поводу беспорядков во флоте.
58
Петр Великий в его изречениях
«Отпиши, Макаров* 23 , к астраханскому губернатору, чтоб впредь лишнего ко мне не бредил, а писал бы о деле кратко и ясно. Знать он забыл, что я многоглаголивых вралей не люблю; у меня и без того хлопот много; или велю ему писать к князю Ромодановскому, так он за болтание его проучит». Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 53. «Я почитаю заслугами своими отечеству доставших себе знатность и уважаю их потомков, каковы например Репнины 24 и им подобные; но тот однако же из потомков знатных родов за служивает презрение мое, которого поведение не соответствует предкам их; и дурак сноснее в моих глазах из низкого роду, нежели из знатного». Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. IV. С. 127. «Когда люди про то ведают прежде, то не есть уже чудо» **. Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом... Ч. III. С. 39. «Легче всякое новое дело с Богом начать и окончить, нежели старое и испорченное дело починивать!..» (доклад А. В. Макаро ва о Камер-коллегии с упоминанием о любимой присловице Петра Великого). Государственный Архив. Разряд XIX. № 8. «Колообратной фортуне не надлежит верить, ибо и без фун дамента и неизвестна есть, ибо силен есть Бог паки подобное прежнему учинить». Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. III. С. 217. «Фортуна сквозь нас бежит... блажен, иже имется за власы ее». Соловьев СМ. История России с древней ших времен... Кн. III. С. 1157. * Кабинет-секретарь императора. * По поводу солнечного затмения в 1705 году, Петр предписал Ап раксину заранее огласить об этом, чтобы предупредить панику.
rjr^fi
Великий
в его
59
изречениях
«Не добро голову чесать, когда зубы выломаны из гребня» * (из письма к Тихону Н и к и т и ч у Стрешневу). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. II. С. 153. «Что трудитеся... и то зело доброе дело и надобно, ибо время яко смерть» (из письма к Андрею Андреевичу Виниусу 2 5 ). Письма и бумаги императора Петра Вели кого. Т. I. С. 444. «Ежели бессчастия бояться, то и счастья не будет» (из пись ма к графу Ф. М. Апр1аксину). Верх В. Собрание писем Императора Пет ра I... Ч. 1.С. 34. «Неопасение человеку везде вредит». Голиков И, И. Т. V. С. 175.
Деяния Петра Великого.
«Я не могу н а р у ш а т ь данного моего слова и выдать к н я з я , предавшегося мне; лучше соглашусь отдать туркам землю, про стирающуюся до Курска. Уступив ее, останется мне надежда паки оную возвратить, но нарушение слова невозвратно. Мы ничего собственного не имеем, кроме чести; отступить от оной — перестать быть царем и не царствовать». Голиков И. И. Т. X. С. 2 0 1 .
Деяния Петра Великого.
«Бог простит! Спасибо, что правду говоришь: кто Богу не грешен, кто бабе не внук?» (слова Неплюеву, опоздавшему на службу). Голиков И. И. Т. XV. С. 257.
Деяния Петра Великого.
«За признание — прощение, за у т а й к у — нет помилования. Лучше грех я в н ы й , н е ж е л и т а й н ы й » . Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 28. * Петр предписывал Стрешневу набрать солдат на место выбывших, так как военная служба требует много жертв.
60
Петр Великий
в его
изречениях
«Неблагодарный есть человек без совести, ему верить не дол жно. Лучше явный враг, нежели подлый льстец и лицемер; та кой безобразит человечество». Нартов А. К. Рассказы Нартова о Петре Ве ликом... § 35. «Не извольте о бывшем несчастии печальны быть (понеже всегдашняя удача много людей ввела в пагубу), но забывать, а паче людей ободрять» (совет Петра Великого фельдмаршалу Шереметеву по поводу неудачи в Курляндии у мызы Мура). Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. II. С. 126.
источники 1. Штелин Я. Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом, слышанные из уст знаменитых особ в Москве и Петербурге и извлеченные из забвения Яковом фон Штелиным. Ныне же вновь переведенные с немецкого на российский язык; с прибавлением многих других на российском языке не изданных анекдотов. 3-е изд.: В 4 ч. М., 1830. 2. Нартов А К. Рассказы Нартова о Петре Великом / Обработ. и дополне ния А. А. Нартова; ред., вступ. ст. и примеч. Л. Н. Майкова. СПб., 1891. 3. Прокопович Ф. История императора Петра Великого, от рождения его до Полтавской баталии и взятия в плен остальных шведских войск при Переволочке включительно; сочиненная Феофаном Прокоповичем, после бывшим архиепископом Великого Новгорода и Великих Лук, изданная с обретающегося в Кабинетской Архива дел его императорского величе ства списка, правленного рукою самого сочинителя. 2-е изд. СПб., 1819. 4. Письма и бумаги императора Петра Великого[: В 7 т.] СПб., 1887—1918. 5. Вебер X. Записки брауншвейгского резидента Вебера о Петре Великом и об его преобразованиях / Пер. П. П. Барсова / / Русский архив. 1872. № 6. 6. Голиков И. И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя Рос сии, собранные из достоверных источников и расположенные по годам: [В 15 т.] 2-е изд. М., 1837—1843. 7. Мышлаевский А. 3 . Петр Великий. Военные Законы и Инструкции (из данные до 1715 г.). СПб.: Издание Военно-Ученого Комитета Главного Штаба, 1894. 8. Соловьев С. М. История России с древнейших времен до наших дней: В 6 кн. 2-е изд. СПб., 1893—1895. 9. Верх В. Н. Собрание писем императора Петра I к разным лицам с ответа ми на оные[: В 4 ч.]. СПб.: Морская типография, 1829—1830. 10. Записки Ив. Ив. Неплюева. СПб., 1893. 11. Кроткое А. Повседневная запись замечательных событий в русском фло те. СПб., 1893. 12. Бутурлин Д. П. Военная история походов россиян в XVIII столетии: В З ч . СПб., 1819—1825. Ч. 1, т. 3. 1821.
^=5^Э
< £ ^
Феофан ПРОКОПОВИЧ Слово на погребение всепресветлейшаго державнейшаго Петра Великаго, императора и самодержца всероссийскаго, отца Отечества, проповеданое в царствующем Санктъпетербурге, в церкви Святых Первоверховных апостолов Петра и Павла, святейшаго Правительствующаго Синода вицепрезидентом, преосвященнейшим Феофаном, архиепископом Псковским и Нарвским, 1725, марта 8 дне*
Что се есть? До чего мы дожили, россияне? Что видим^ Что делаем? Петра Великаго погребаем! Не мечтание ли се? Не сонное ли нам привидение? Ох, как истинная печаль! Ох, как известное наше злоключение! Виновник бесчисленных благополучии наших и радостей, воскресивший аки от мертвых Россию и воздвигший в толикую силу и славу, или паче, рождший и воспитавший прямый сын Отечествия своего отец, которому по его достоинству добрии российский сынове бессмертну быть желали, по летам же и состава крепости многолетно еще жить имущаго вси надеялися, — противно и желанию и чаянию скончал жизнь и — о, лютой нам язвы! — тогда жизнь скончал, когда во трудах, беспокойствах, йечалях, бедствиях по многим и многообразных смертех жить Нечто начинал. Довольно же видим, сколь прогневали мы Тебе, о Боже наш! И сколь раздражили долготерпение Твое! О недостой ных и бедных нас! О грехов наших безмерия! Не видяй сего, слеп ес ть, видяй же и не исповедуяй, в жестокосердии своем окаменей ес ть. Но что нам умножать жалости и сердоболия, которыя уто нять елико возможно подобает. Как же то и возможно! Понеже * В издании опечатка: «10 дне».
§.
64
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
есть ли великия его таланты, действия и дела воспомянем, еще вящше утратою толикаго добра нашего уязвимся и возрыдаем. Сей воистину столь печальной траты разве бы летаргом некиим, некиим смертообразным сном забыть нам возможно. Кого бо мы, и какового, и коликаго лишилися? Се оный твой, Россие, СампсонL, каковый да бы в тебе могл явитися, никто в мире не надеялся, а о явлшемся весь мир удивился. Застал он в тебе силу слабую и сделал по имени своему каменную, адамантову; застал воинство в дому вредное, в поле не крепкое, от супостат ругаемое, и ввел Отечеству полезное, всюду громкое и славное. Когда Отечество свое защищал, купно и возвращением отъятых земель дополнил и новых провинций приобретением умножил. Когда же восстающая на нас разрушал, купно и зломыслящих нам сломил и сокрушил духи и заградив уста зависти, славная проповедати о себе всему миру повелел. Се твой первый, о Россие, Иафет 2 , неслыханное в тебе от века дело совершивший, строение и плавание корабельное, новый в све те флот, но и старым не уступающий, как над чаяние, так вычше удивления всея селенныя, и отверзе тебе путь во вся концы Земли и простре силу и славу твою до последния окиана, до предел ползы твоея, до предел, правдою полагаемых, власть же твоея дер жавы, прежде и на земли зыблющуюся, ныне и на море крепкую и постоянную сотворил. Се Моисей 3 твой, о Россие! Не суть ли законы его, яко крепкая забрала правды и яко нерешимая оковы злодеяния! Не суть ли уставы его ясныя, свет стезям твоим, высокоправительствующий синклит и под ним главныя и частныя правительство, от него учрежденныя! Не свеила ли суть тебе к познанию пользы и ко отра жению вреда, к безопастию миролюбных и ко обличению свире пых! Воистину оставил нам сумнение о себе, в чем он лучший и паче достохвалный, или яко от добрых и простосердечных любим и лобызаем, или яко от нераскаянных льстецов и злодеев ненави дим был. Се твой, Россие, Соломон 4 , приемший от Господа смысл и муд рость многу зело. И не довольно ли о сем свидетельствуют много образная философская искусства и его действием показанная и многим подданным влиянная и заведенная различная, прежде нам и неслыханная учения, хитрости и мастерства; еще же и чины, и степени, и порядки гражданския, и честныя образы житейскаго обхождения, и благоприятных обычаев и нравов правила, но и внешний вид и наличие краснопретвореное, яко же Отчество наше, и отвнутрь и отвне, несравненно от прежних лет лучшее и весьма иное видим и удивляемся. /
Гяово на погребение... Петра
Великого
65
Се же твой, о и Церкве российская, и Давид, и Константин 5 . Его дело — правительство синодальное, его попечение — пишемая и глаголемая наставления. О, коликая произвносило сердце с ие воздыхания о невежестве пути спасеннаго! Коликия ревности н а суеверия, и лестническия притворы, и раскол, гнездящийся в нас безумный, враждебный и пагубный! Коликое же в нем и же лание было и искание вящщаго в чине пастырском искусства, прямейшаго в народе богомудрия и изряднейшаго во всем исправле ния! Но, о многоименитаго мужа! Кратким ли словом объеимем бесчисленныя его славы, а простирать речи не допускает настоящая печаль и жалость, слезить токмо и стенать понуждающая. Her ли со временем ничто притупится терн сей, сердца наша бодущий, и тогда пространнее о делах и добродетелях его побеседуем. Хотя и никогда довольно и по достоинству его возглаголати не можем; а ныне, кратко воспоминающе и аки бы токмо воскрилий риз его касающеся, видим, слышателие, видим, беднии мы и несчастливии, кто нас оставил и кого мы лиши лися. Не весьма же, россияне, изнемогаим от печали и жалости, не весьма бо и оставил нас сей великий монарх и отец наш. Оставил нас, но не нищих и убогих: безмерное богатство силы и славы его, которые вышеименованными его делами означилися, при нас есть. Какову он Россию свою сделал, такова и будет; сделал врагам страшную, страшная и будет; сделал на весь мир славную, слав ная и быть не престанет. Оставил нам духовная, гражданская и воинская исправления. Ибо оставляя нас разрушением тела свое го, дух свой оставил нам. Наипаче же в своем в вечная отшествии не оставил нас сирых. Како бо весьма осиротелых нас наречем, когда державное его на следие видим, прямаго по нем помощника в жизни его и поДобонравного владетеля по смерти его, тебе, милостивейшая и самодержавнейшая государыня наша, великая героиня, и монар хиня, и матерь всероссийская! Мир весь свидетель есть, что жен ская плоть не мешает тебе быть подобной Петру Великому. ВлаДетелское благоразумие и матернее благоутробие, и природою тебе от бога данное, кому неизвестно! А когда обое то утвердилося в Тебе и совершилося, не просто сожитием толикаго монарха, но и сообществом мудрости, и трудов, и разноличных бедствий его, в которых чрез многая лета, аки злато в горниле искушенную, за ^алое судил он иметь ложа своего сообщницу, но и короны, и дер жавы, и престола своего наследницу сотворил. Как нам не наде ется, что сделанная от него утвердишь, недоделанная совершишь 11 все в добром состоянии удержишь. Токмо, о душе мужествен-
66
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
ная, потщися одолеть нестерпимую сию болезнь твою, аще и усугубилася она в тебе отъятием любезнейшей дщери и, аки жесто кая рана, новым уязвлением без меры разъярилася. И якова ты от всех видима была в присутствии подвизающагося Петра, во всех его трудах и бедствиях неотступная бывши сообщница, понудися такова же быти и в прегорьком сем лишении. Вы же, благороднейшее сословие, всякаго чина и сана сыне российский, верностию и повиновением утешайте государыню и матерь вашу, утешайте и самих себе, несумненным познанием Петрова духа в монархине вашей видяще, яко не весь Петр ото шел от нас. Прочее припадем все Господеви нашему, тако посетив шему нас, да яко Бог щедрот и отец всякия утехи ея величеству самодержавнейшей государыни нашей и ея дражайшей крови — дщерям, внукам, племянницам и всей высокой фамилии отрет сия неутолимыя слезы и усладит сердечную горесть благостынным своим призрением и всех нас милостивне да утешит. Но, о Россие, видя кто и каковый тебе оставил, виждь и какову оставил тебе. Аминь. ^
5
^
^
^
Феофан ПРОКОПОВИЧ Слово на похвалу блаженныя и вечнодостойныя памяти Петра Великаго, императора и самодержца всероссийскаго, и прочая, и прочая, в день тезоименитства его проповеданное в царствующем Санктъпетербурге, в церкви Живоначалныя Троицы, святейшаго Правительствующаго Синода вицепрезидентом, преосвященнейшим Феофаном, архиепископом Псковским и Нарвским
Се день, о сынове российский, прежде нам великую материю радости подававший, ныне же непрестающую скорбь и печаль вящше возбуждающий, день тезоименитства Петра Великого! Прежде в сей день торжествовала Россиа, благодаря смотрению Божию за дарованного себе монарха, перваго толикия славы в Царех российских, первому апостолу тезоименнаго и не всуе имя сие имевшаго, твердаго в вере, крепкаго в деле и как на утверж дение Отечества, так и на сокрушение супостат наших каменю подобнаго. Ныне же день сей, тоежде блаженство наше нам вос поминая, но уже от нас взятое, всех обще сердце наше, доселе от горести не услажденная, еще и паче огорчевает. Но что на Пользу веема побеждатися болезнию, когда так не возвратим, Чего мы лишил ися! Не лучше ли то нам сделать, что и Богу, и Петру нашему должны мы: то есть предложить на среду славПыя таланты, дела же и действия Петрова. Всем, что сих воспо минание покажет, коликая нам сделалася трата, и тако великая в Нас возбудит стенания. Обаче, о слышателие, каковаго нас чуд ный муж сей исполнял духа, то есть крепкаго, мужественнаго и в христианской философии искуснаго, таковым духом и сие пос леднее послужение наше совершить ему долженствуем. Скор о м и сетуем, но не яко окамененнии; плачимся и рыдаим, но не ^Ko отчаяннии; тужим о горести сердца, но не яко немии и
68
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
чувств лишившийся. Многая одолжают нас, да не умолчим бого данных дарований, которыми нас обогатил изобильно, а весь до вольно сущий сей отец наш Петр воистину Великий. Требует того от нас превысокое не по власти токмо, но и по силе, досто инство его; требует раболепное и сыновнее благодарствие наше; требует и наипаче явленное нам чрез него великое благодеяние Божие. Петрова бо дела предлагая, предложим дела Божия, ко торая по всей вселеннеи проповедуемая; аще мы умолчим, то якоже отъятием делателя недостойни их являемся, тако и мол чанием неблагодарни Богу явимся. Того ради, исполняя по силе сие наше долженство и присту пая к некоему Петровой славы повествованию (к некоему, глаго лю, повествованию, неравному и недовольному, которому разве великия книги могут быть довольныя), молю и прошу христо любив ваше не о чем обычно просят слышателей проповедники, то есть да нестужително слышать изволите, но что напомянулося прежде, — да мужественное, и любомудрое, и Петрову сердцу подобное возъимеете великодушие и терпение, еже бы слыша щим толикая благия, которых совершитель оставил нас, в конец душею не ослабеть. Тебе, во-первых, и наипаче касается наше сие прошение, державнейшая монархиня наша, сильная сильнаго наследница. Потщися одолети нестерпимую болезнь твою известным всем в женской плоти твоей мужеством, подержи терпеливне вонзен ный в сердце твое терн сей и оружие, душу твою проходящее. Аще бо и прежде, сопутствуя Петру в великих и трудных похо дах его и всякия страхи мужественне презирая, едиными его са мого бедствиями ты сокрушалася, — то кто исповесть нынеш нюю твою горесть, Петра отъятием вшедшую в тебе. Того ради, при слышании Петровых дел, славою оных услаждай сердце твое и толикое лишение крайним великодушием понеси. Аз же надеюся, что повествованием сим не токмо возбудимся к благо дарению Божией милости, много нам в Петре нашем благодеявшей, и Петру, много милостию Божией действовавшему, но и в настоящей скорби нашей получим отраду и утешение. Не тако бо нас, о российский сынове, не тако оставил нас отец наш, аки бы все свое с собою унес, но оставленным оставил нам неисчетная богатства своя и различная дарования: ово во учении и образе, ово же и в содеянных делах, великих и бесчисленных. Трудность только предлежит, како бы оная обнять и предоста вить словом, а еще кратким и малоискусным. Вижду бо про странный об лак сил и дел добродетелных, и что первее, что по том, что послежде сказать, но и что воспомянуть, что же за
тово
на похвалу...
Петра
Великого
69
краткость времене и оставить, недоумеваю. Посмотрим на двой ственную дожность и дело, первое, яко просто царя, второе, яко паря христианскаго, и каков и колик во обоих сих Петр пока зался, нечто, аще и несовершенно, сказать довольно будет. Чин ясе и порядок слова сего приимем от премудраго Иисуса Сирахова 1 , который, похваляя Давида царя, первее воспоминает труды е го человеческия, Отечество пользовавшия, потом же дела бого словская, благоверию и Церкви пособившая. Посмотрим же и мы первее на труды монарха нашего аки бы просто человеческия, хотя и не много в человецех подобная об ретаются и кия от пользы Отечеству нашему богоданному досто янию своему, сотворил. А к сему великому делу нужда есть мо нарху, аще имя свое не вотще носит, нужда есть аки две некие не телесные, но умные руки — силу, глаголю, воинскую и разум политический: едино из них к защищению, а другое к доброму управлению государства. И непристойно еще руками сия нарицаю, понеже невозможно и двема руками двоих дел купно, а еще расстоящих и разноличных делать; лучше так сказать, что тако вому человеку нужда есть быть сугубым человеком: был бы он и в деле воинском искусный и храбрый, и в деле правителском ис кусный и прилежный. Много ли же таковых государей в истори ях обрящем? А Петр наш есть, и будет в последния веки таковыя то история, и чудная воистинну и веру превосходящая. Хощеши ли видеть его силу воинскую? С природы охотный к оружию и жаркий к огню военному, во отроческом возрасте как играл и в чем забавлялся? Водить и строить полки, созидать крепости и тыяжды доставать, и оборонять, и полевым боем сражатся — то его забавы и потехи, то его младенческая играния. И что веема пречудно, когда не пора еще было быть ему уче ником воинским, он уже аки старый того учитель, прежднее неправильное воинство, яко слабое к защищению, но токмо к разорению Отечества склонное узнав, презирать и отставлять, а новую регулу вводить потщался. И если бы таковый отрок у Римлян оных древних, языческим суеверием ослепленных, явился, вси бы воистинну веровали, что он от Марса 2 рожден ес ть. Скоро же тогда малыя и недополныя земныя походы пока3 ЗДися ему. Увиденный по случаю или паче по смотрению Бо^Ию ботик оный, древо тогда презренное, ныне же преславное, т °ликую разжегло в пространном сем сердце охоту к навигации, ^ 0 успокоитися не могло, доне л еже не достигло совершеннаго в °Днаго беспокойства. Кто же не удивится, как скоро и коль выс °Ко от отроческих оных забав выскочил! В потешных войнах, а ^и бы в прямых и великих обучився, возрадовася, аки исполин
70
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
тещи путь, и позван от европских потентатов в конфедерацию на турка, не дожидаяся начинания их, устремився на лютаго онаго супостата Христова и отъятием крепких его щитов — Кезикермена, где силою и повелением, и Азова, где лицем и дей ствием, присутствовал. Много отъял у него высокоумнаго духа и показанным на море Черном флотом, до толь неслыханным, в страх и в сумнение привел его. И тако не Отечества токмо своего, но всего христианства защитник показался. И туды он весь дух свой простирал. Крепкое его намерение было попрать и умертвить дракона магометова или поне изгнать его из рая восточнаго. И небезнадежное того чаяние было, аще бы ты, о добрая Европа, отстала нрава и обычая своего, то есть несогласия и рвения, и аще бы друг другу в общем всех бедствии не завидел, но споспешествовал. Но Бог дивный в судбах своих благоволив в Петре явити силу и славу российскую и мир весь удивити, пресечением тогда турской войны не отъял у него, но пременил благословение свое. Преставшей бо от Юга, востала буря от Севера, война Швед ская воспланулася. О, и имя страшное! Шведская война! Где в свете ни услышано, что Русь с шведами в войну вступили, со гласно говорено, что России конец пришел. И как не так было прорицать? Шведская сила всей Европе была страшная, а рос сийская едва не коею силою нарицатися могла. Что же сделалося? Оное многих о крайнем падении российском пророчество весьма ложное показалося. Но мало то. Ложное было бы оное пророчество, хотя бы мы, сразившеся с неприятелем, равным счастием и несчастием разошлися. Но то сделалося, о чем не токмо никто прорицать, но чего никто и надеятися не мог. Ибо кроме того, что не сильное, и не обыкшее к войне, и еще буква ря, тако рещи оружейнаго учитися начинающее воинство всту пило в брань с сильными, и давно искусными, и везде единым звуком оружия свего страх и трепет носящими, еще так нерав ный случаи и обстоятелства и поведения обоих сторон явилися, что неприятелю мощно было наше уже своим нарицать, а нам не отчаяватися нашего трудно было. Не в одну сторону принужде ны были делать экспедиции, не на одном, но на многих местах вступать в действия, в Ингрии, Карелии, в Эстонии, в Ливонии, в Курляндии, в Литве, в Польше, потом же и в Белой, и в Малой России, еще потом и в Молдавии (ибо война и турская от швед ской зажженная, шведским огнем и громом наречися может), еще тогда же и в Померании, и Голштинии, и в Финляндии, и прочиих странах. Помыслит же некто, что и противной стороне многие оные места проходить нужда была, и тако нам и им рав-
РЛОво НА похвалу...
Петра
Великого
71
ные труды, равные и бедства, — но весьма слеп тот, кто не ви дел, как то были равные: таковое то было равенство, что откуду противным получены многие корысти, оттуду нам сделалися убытки. Посмотри на Саксонию, где оным явное и действитель ное приятельство, тамо нам или сумнителная дружба, или изве стная вражда и противность. Посмотри на Польшу, и у кого по лучили они прибежище и защиту, от того мы терпели сильное востание. Посмотри на Порту Оттоманскую, в таковом же и в так бедственном походов многоместии, каковыя действия были? Еденоличныя ли, каковыя прежде России случалися? Все иное: многовидныя и разнообразныя были подвиги и баталии не с од ним народом и не одних воинских регул употребляющым, не толко же на земле, но и на море. Еще же и доставать противных и самих себе оборонять в крепостех; их доставать в крепостех твердых, себе оборонять в некрепких и слабых. Так много ви деть было трудностей, что в оной войне многие были войны. И как вкратце представить возможно вся бедствия? Воспомянешь некая, и кажется, что хотя много да только всего того, и се яко тучи находят другая. Каковое бо се и коликое, — чего толь ко я не проронил! Противный монарх в скором времени смирил и сломил двоих наших союзников и одного из них тихо сидеть понудил, а другаго с престола низринул: убыло же ему против ности, а нам помощи. Но и то еще да судит кто невеликим. Что же когда и внутренния российския силы начали терзатися! Бунт донский, бунт астраханский, измена Мазепина 3 — не внутреннее ли се терзание? Не самой ли утробы болезни? И тако до того при шло было, что во оной войне непросто уже не крепкая, но боль ная сущи Россиа со Швециею, паче преждняго воссилевшею, во евала. Каковаго же, — рассудите, слышателие, — каковаго и коликаго государя оное столь лютое время требовало? Многоочитаго воистину и многорукаго, или паче многосоставнаго, и на многия места и дела разделять себе могущяго. Тот же, и то, и таков был Петр наш! Петр — сила наша, которою и по смерти е го мужествуем! Петр — слава наша, которою до скончания ^ира Российский род хвалитися не престанет! Недоставало ли е Му бодрости, трудолюбия, терпения, который столь многия, да рения, безгодныя походы поднял? Недоставало ли ему мужества 11 храбрости, который сам и в земных, и в морских баталиах, и в приступах, и атаках городовых присутствовал? Недоставало ли е ^У высокаго разума, котораго и чужие глубокосовестные муд рования, и внутренняя изменническия коварства не заплели и **е уловили? Но вся оноя и от вне, и от внутрь воставшия бури Укротил, рассыпал и прогнал Петр. И тогда победил, когда само-
72
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
му ему побеждену быть многие надеялися. И так намощными и изнемогшими победил сильных, как мало и сильнии немощных побеждают. И шлюся я на всех не нашего Отечества, но коей-нибудь нации не по страстем судящих мужей, не засвидетельству ют ли, яко истинному, моему сему изречению, что с таким слав ным и страшным (какий наш был) сопротивником вступить в войну, разве во многих уже, со многими народами войнах, было бы нечто небезнадежно. А Петр, кроме похода Азовскаго, подетски игралищных войнах своих, будто он уже и с спартанами, и с африканами, и с македонами доволно навоевался, втупил в сию многобедную и ужасную войну и на толикую высоту славы востекл, до которой и после многих военных искусств не многие добираются. И что же дивно, что он всему миру дивен стал, что и по далечайшим иноземным странам, куды прежде имя россий ское слухом не доходило, славятся дела его! Но мне еще всемирнаго удивления болшее судится быть силе, что и главный его бывший сопротивник со временем силе и мужеству его удивился и от котораго толикия принял язвы, уже того любить начал и, всех прочих презрев, с ним единым не токмо примириться, но и в союз дружеский совокупиться возжелал. Таковаго воистину свидетелства силнейшего в свете никогда не бывало. И слава ли только толикому воспоследствовала мужеству? И то великое приобретение, великая прибыль славы; ибо таковая слава не токмо народом честь приносит, но и, противников сокрушая страхом, лучшее подает беспечалие. Но Петровы труды многия, и кроме славы породили плоды с л ад кия и нам, и нашим союзни кам: земель наших отнятых возвращение, новых завоеванных присовокупление, твоего, полский Август 4 , престола восставление, твое, корона Датская, охранение, наше паки славное благо получие, водеоенный, честный и корыстный мир, мир милующаго Бога всещедрый дар и обоих народов веселие. Наконец; до толикой славы купно и пользы возрасло российское оружие, что и далечайшыя народы протекции и защищения у нас требуют: прибегает о том бедная Иверия, просила и просит корона Пер сидская, горские же и мидские варвары, единым оржия нашего зрением устрашены, одни покорилися, другие разбежалися. Видевшие тако, слышателие, каков Петр наш был в деле во инском, что надлежит к заступлению и разширению государст ва, посморим еще, каков и в политическом или гражданском деле был, которую силу должен всяк государь иметь к управле нию и исправлению своего Отечества, а здесь тот час нечто чуд ное и дикое нам является. Не скоро таковаго обрящем, который бы и к воинским, и к гражданским делам годный и охотный
рл0во
на похвалу...
Петра Великого
73
был: иные весьма военные от политических помыслы, иные со веты, иные и, почитай, противные искусства; инаго сие, инаго оное сердца, нрава и охоты требует, и едва не тако обоим сим в едином человеке трудно быть, как бы буре и тишине быть в одно время и на одном месте. Собственно же то невместимо, по-види мому, быть имело в Петре нашем. И естль ли бы кто, не ведая, сколь пространный ко всему дух его был, рассуждал только со став тела его, судил бы о нем, что к единому делу воинскому родился он: таковый его возраст, таковое зрение, таковое движе ние. А то вместилося в нем и сие и оное, и действовало превосход но и необычно, и еще в юношеской плоти мужеския намерения восприял. Велик бо сей монарх, пересекшийся по взятии Азова войне турской, получив мирный покой, праздно быть и без дел в грех себе поставил. Похитили сердце его чужие страны, разны ми учения и искусства словущие. Там ему не побывать возмнилося равне, аки бы и отнюдь не быть в мире сем; не видеть и не научаться действ математических, искусств физических, пра вил политических и известнейшия к тому гражданския, воинския и карабелныя архитектуры, — тех и прочих учений не пе ренять и аки дрожайших товаров не вывесть в Россию, равне аки бы и не жить судилося ему. Жалостно было отлучитися Оте чества и дому, матери своей благоутробнейшей и любезнейшей фамилии отлучился. Тяжело было поднять на тело юношеское неспокойства и безгодия, еще же и бедствия дорожныя — под нял. Трудно было перебыть завистная препятствия, ово тайная и лестная, ово же и явная, — перебыл. Так охотно избегал от Отечества ради Отечества, как бы другий уходил из плена и не воли; так к трудам спешил, как бы кто к царствованию; и так весело в деле карабельном и прочиих выше упомянутых учени ях трудился, как весело никто не седит и на брачном пировании: Даже получил чего желал, даже иный от себе, даже сам от себе лучший возвратился. Что же, сам ли только лучший стал? Сам ли себе только добр и совершенен показался? Вемы воистину дух мужа сего, что еди ноличное свое и собственное добро, есть ли бы не сообщил всему Отечеству своему, никогда бы в добро себе не поставил. Прямая То была глава российская, не превосходством точию власти, но и Са Мым делом. Яко же бо глава сделанныя в себе духи живитель ная по всем членам и суставам роздает, тако и сей монарх, на полнен был разными исправлении, наполнять теми же и вся ^йны Отечества своего прилежно потщялся. И мало ли тщанием с Воим сделал? Что не видим цветущее, а прежде всего нам и не^еДомое, — не все ли то его заводы? Есть ли на самое малейшее
74
Феофан ПРОКОПОВИЧ
нечто, — честное же и нуждное, посмотрим, на чиннейшее, гла голю, о деяние, и в дружестве обхождение, на трапезы и пирования и прочил благоприятный обычаи, — не исповемы ли, что и сего Петр нас научил? И чем мы прежде хвалилися, того ныне стыдимся. Что же рещи о арифметике, геометрии и прочих ма тематических искусствах, которых ныне дети российский с охо тою учатся, с радостию навыкают и полученныя показуют с по хвалою! Тыя прежде были ли? Не ведаю, во всем государстве был ли хотя один цирк лик, а протчаго орудия и имен не слыха но; а есть ли бы где некое яви лося арифметическое или геомет рическое действие, то тогда волшебством нарицано. Что о архи тектуре речем, каковое было и каковое ныне видим строение? было таковое, которое насилу крайней нужде служило, насилу от воздушной противности, от дождя, ветра и мраза охранять могло, а нынешнее сверх всякаго изряднейшаго угодия красо тою и велелепием светлеется. Что еще и о воинской и о кора бельной архитектуре? Того у нас прежде и живописцы правильно изобразить не умели. Но тако, по единому дела Петровы исчис ляя, никогда конца не дойдем. Лучшее все двумя силами оглавить, которых себе от государей своих всякий народ требует: сия же суть народная польза и беспечалие. Хочем ли видеть пользу? Смотрим на правителства, БергКоллегию, Камор-Коллегию, Коммерц-Коллегию, МанифактурКоллегию и Магистрат главный. Смотрим на многая заведенная от него, ово для пресечения убытков, ово и для приискания при былей способы: на заводы минеральныя, дома монетныя, врачевския аптеки, холстяныя, шелковыя и суконныя манифактуры, на предивныя бумажныя мелницы, на разных судов купеческих строения и иная многая у нас прежде небывалыя мастерства, и для удобнейшаго с места на место сообщения ко рыстей сведенныя перекопами реки и прокопанныя каналы, то есть реки новыя плодоносныя. Хочем ли познать разныя и многовидныя беспечалия и охра нения нашего виды? Смотрим на правителство юстиции, — сие страхом меча праведнаго от внутренних обид, напастей и прочих злодейств защищает нас; на коллегию вотчинную, — сия всяко го собственныя оберегает пределы; а понеже внутренний за гре хи наши умножился вред, домашнее неприятелство, разбой, — есть и на него собственное гонителное воинство. А от внешняго страха, от супостатскаго нападения ограждая Отечество свое, что оставил и чего к тому надлежащего не сделал многоочитый Петр? Адмиралтейским и воинским правителством устроил на море и на земле аки защиты и адамантова забрала. И какие к
г ново на похвалу...
Петра Великого
75
му пособия приложил? Оныя походныя, тако рещи, фортецы крепкия и страшныя, и не токмо к обороне, но и к наступателной войне угодныя; флот, глаголю, воинский, толь сильный и славный; оные безопасныя от морской свирепости и свирепей ших моря неприятелей гавани или пристанища; оныя непрес танно множащаяся артиллерии; оныя новая по рубежам регулярныя крепости. И что еще? Крепости, штурмом взятыя, того ради самого, что сам оныя не победимою силою сокрушить и до стать мог, вменив некрепкия, тыя же без сравнения крепчайшыя поделал. Сие наипаче место, неславное прежде и в свете не знаемое, а ныне преславным сем царствующим Петрополем и столь крепкими на реке, на земле и на море фортецами утверж денное купно и украшенное, — кто по достоинству похвалить может? Не видим ли здесь и пользу и защиту российскую? Се и врата ко всякому приобретению, се и замок всякия вреды отра жающий: врата на море, когда оно везет к нам полезныя и потребныя; замок томужде морю, когда бы оно привозило на нас страхи и бедствия. Вся же та как пользованию нашему, так и охранению изобретенная, введенная, сделанная, дабы и пра вильно, и крепко содержаться могли. И о том неусыпное было Петрово попечение: что ни обретается в уставах и законах ис правнейших в Европе государств, к исправлению Отечества на шего угодное, все то выбирать и собирать тщался и сам к тому многое от себя придал и дополнил регламенты и многия скрижа ли законныя сочинил. И дабы от судей и управителей небрегомо то или развращаемо не было, желая себе всевидящия человеческия очи иметь, уставил чин прокуроров, то есть правды оберегателей. И дабы всякое злодейство, яко в зелии ехидна, сокрытися не могло, чин фискальства определил и одолжил оное не токмо траты государственного интереса, но и персоналные подданных своих обиды усматривать и объявлять, таковых наипаче бедных человек, которые суда и управы искать или ради худости своей Не могут, или ради силы обидящих не смеют. Все же то утвердил и заключил высоким правите л ством сенатским. Сенат — действ ителная рука монаршая; прочия, яко весла и парусы, а Се нат — кормило. Се видим бесчисленная приобретения и пользы, с в благонадежныя защиты наша. И все ли то видим, все ли сло вом заключить можем, чем нас изобильно ублажил и благопо лучных и славных сотворил Петр Великий! Удивлятся токмо в °зможно, а выговорить весьма неудобно. Да еще дивная и дивных и чудная в чудных показал, так что Довольно и удивляться не можем. Ибо есть ли бы едиными воинс ^Ими токмо делами или едиными токмо исправлениями поли-
76
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
тическими так пользовал Россию, и то было бы дивно. Было бы дивно, есть ли бы одно один, а другой другий государь сделал: как римляне первых своих двоих царей, Ромула 5 и Нуму 6 , похваляют, что он войною, а сей миром укрепил Отечество; или как в священной истории Давид оружием, а Соломон политикою блаженство Израилю сотворил. А у нас и се и другое да еще в бесчисленных и различных обстоятельствах совершил един Петр. Нам и Ромул, и Нума, и Давид, и Соломон — един Петр. Се не мы только говорим, говорят со удивлением все иностран ные народы; как то в прошлом 1722 году великий посол польский именем государя своего и всея республики, в привет ствии своем пред фроном и лицем императорскаго величества публично исповедал. И сие о воинских и гражданских делах, хотя не равная сло вом предложения, показуют довольно, каков и коликий государь был дивный наш Петр. Но когда речь есть о государстве христи анском, невозможно не вопросить, каков он был и в делах, к другому оному вечному и бесконечному житию надлежащих, ибо хотя непосредственное звание сие есть чина пастырскаго, однако ж высочайшее сего смотрение положил Бог на предержа щих власть. И яко не должны цари воинствовати, разве или за нужду, или за охоту свою, а да бы порядочно действовало, — смотреть должны, и яко упражнятся купечеством не царское дело, а да бы обманства в куплях не было, — наблюдать дело царское есть. И тожде разуметь о учениях философских, и о раз ных мастерствах, и о земледелии, и о всей прочей экономии. Тако хотя проповедию слова утверждать благочестие на царях не лежит долг, однако ж долг их есть, и великий, о том печися, да бы и было, и прямое было учение христианское, и Церкви христовой правление. Много о сем учит нас Священное Писание, наипаче же царские истории, где в повествовании жития царей иных за доброе Церкви управление похваляет, а других за нера дение или развращение правоверия обличает. И по таковаго царскаго долженства исполнению Константин Великий 7 нарицается у Евсевия Кесарийскаго превосходите льне «епископ». Петр же наш присно памятный остался ли и в сей славе от лучших израильских и христианских владетелей? Мнится, что нельзя и некогда ему было иметь попечение о Церкви, когда весь занят был походами, и действии военными, и строением флота и крепостей, и иными бесчисленными делами. Но яко во всем прочем, тако и в сем дивнаго его показал Бог: во всем отъ ятом ему чрез многоделия времени нашел он время печися и
Слово на похвалу...
Петра Великого
77
промышлять и о исправлении церковном. И коликое о том было в нем желание, некиими прикладами дел его покажем. Ведал он, какова темность и слепота лжебратии нашея рас кольников. Бесприкладное воистинну безумие, веема же душев ное и пагубное! А коликое беднаго народа множество от оных лжеучителей прельщаемо погибает! И по отеческому своему сер доболию не оставил ни единаго способа, чем бы тьму оную про гнать и помраченных просветить: велел писать увещевания, и проповедями наставлять, и обещанием милости, и некиим утес нением, то есть десными и шуими от заблуждения отводить, и на мирный разговор призывать. И не бесплодное попечение его явилося: многия тысячи обращенных на письме имеем, а упрямии и жестоковыйнии горшаго себе осуждения, яко безответнии ожидают. Ведал он, коликое зло суеверие, которое, когда далече от Бога отводит, мнится к Богу приводит и душепагубное наносит безопасство; в прочиих бо грехах ведает себе человек грешна быти, а в суеверии мнится службу приносити Богу и, тако погибая, мыслит о себе, что спасается, и, завязавши очи себе, беспечално приближается к стремине адской. Сие ведая и рассуждая, Петр возбуждал, аки от сна, чин пастырский, да бы суетная предания исторгали, в обрядах вещественных силе спасителной не быть показывали, боготворить иконы запрещали и учили бы народ духом и истиною поклонятися Богу и хранением заповедей угождати ему. Ведал он, каковый вред происходит от лицемерия. Лицемеры бо, святыню себе притворяюще, прямые суть безбожники и точию чрево свое имеют в Бога, простый же народ к своему сквер но прибыточеству уловляюще, непрестанными вымыслами по мрачают свет евангелский и люди от любви Божия и ближняго отводят, — небо купно и земле, Церкви и Отечества злейшия враги. И от сея сладкия отравы всяким образом подданных сво их оберегать тщался: притворныя чудеса, сновидения, беснова ния искоренял; лестцов колтунами, железами, и рубищами, и лукавым смирением, и воздержанием к виду святости, позлаща ющих себе, познавать учил и ловить и истязовать приказывал. И так треклятаго сего фарисейства ненавидел, что противное Тому простосердечие, аки бы всего прочаго лучшее (как и воис тину есть), в крайней любви содержал. И вечной памяти имеем ^bi наставление его. Бывшей бо в Синоде конференции о канди датах на архиерейския степени, сие премудрейшее изрек слово: * Понеже, — рече, — трудно у нас изыскать к таковому делу соЬе РШенно угод наго, тот, который явится не лукав, не коварен,
78
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
не лицемер, но простосердечный, тот буди нам и угодный и до стойный». И воистину слово силное: ибо простосердечный хрис тианин духом божиим водим есть и потому и без многокнижнаго учения к своему и к братнему исправлению умудрится. Ведал же еще Петр, и с великою горестию сердца своего ви дел, коликое в народе российском умножилося было бессовестие — от исповедания грехов и от причастия вечери Господней веема удалятся. О, краиняго бедствия! Удаляться от того, что едино есть нам жизни вечныя виновное! Сие едино услаждает нас печалях грехопадения нашего, сие поддержит нас, да не во отчаяние впадем, сие от громов гнева и суда Божия покрывает нас. Что же и о сем устроил Петр, всем известно. А всего того, о чем помянулося, к пособию что мог знать, или от слуха и совета, или от своего рассуждения, ни чего не упус тил. И сюды над лежат пове ленные им заводы школ, сочинения книжиц богословских, древних учителей и историков церков ных переводы и перевода Священнаго Писания исправления; сюды смотрили и старинныя артикулы монашеские возобновленныя, и правила священства и всего церковнаго клира, и, да бы в семени и корени начиналось добро, поданое отроком веры прямой и заповедей Божиих учение. И дабы все то происходило, возрастало и утверждалося, уставлен духовный правите лствующий Синод. И се, о слышателие, в Петре нашем, в котором мы первее ви дели великаго богатыря, потом же мудраго владетеля, видим уже и апостола. Таковаго его царя, и царя христианскаго, пока зал Бог! Но о, благоутробнейшаго отца и бодрейшаго монарха нашего! Устроив нам и утвердив вся блага, к временной и вечной жизни полезная и нуждная, ведая же, что все то на нем, яко на главном основании стоит, помышляя же всегда, чего многие вовсе забы вают, что хотя и по составу тела и по силе державнаго достоинсва своего крепок и тверд есть, однакож по перстному естеству, нетление в первом прародителе погубившему, смертен есть чело век, — возимел прилежное попечение, как бы все от него устро енное не токмо при нем, но и по нем цело пребывало, и его бы самого долговремением превзошло, и, тако утвердишеся, неру шимо происходило бы во многие века. И се то прямое царское и отеческое попечение. И не тако пекущийся, которые то только наблюдают, да бы добро было в Отечестве при животе их, весьма не радея, что будет по смерти их, не токмо не царски и не оте чески, но ниже экономски делают и подобны суть путникам, шалаши или хижины строящим, которыя да бы целы были и по
Слово на похвалу...
Петра
Великого
79
отшествии их, нет им и помысла. Что же Петр Великий к долговремению усроенных нам благ наших примыслил? Примыслил и сделал то, на чем ныне видим и вся наша и нас самых утверж даемых. Положил другое себе подобное основание, подал нам другаго себе, высокодержавную наследницу, всепресветлеишую августу нашу Екатерину 8 . Ея благонравие долголетным сожи тельством искусив, ея любомудрие и великодушие в веселых и печальных, в счастливых и бедственных случаях довольне по знав, яко же прежде судил быть достойную ложа своего, тако потом и достойную престола своего показал и не просто для чес ти, как в иных государствах делается, диадемою империи своея венчал ее, но дабы по нем и на малое время не был празден пре стол его, и смерть бы его не нанесла смущения, и крови, и многих в народе смертей, как прежде бывало, но и умершу ему, аки бы живу сущу, мир и тишина и дел его крепкое состояние пребыва ло. И такое свое о коронации супруги своея намерение, в про шлом 1722 году, готовяся в поход Персидский, объявил нам. Как то и осталося по намерению его и по желанию его деется неизречным к нам милосердием Бога нашего, яко в Петре благословившаго нас, тако и в Екатерине благославящаго. И тако Петр, остав ляя нас, не токмо оставил нам неисчетная богатства своя, что уже довольно показали мы, но, и оставляя нас, не оставил нас. Сия же вся от нас предложенная прочиим, издалече его видевшым или только слышавшым, паче меры удивителна пока жутся, а нам всем, которые изблизка знали его во всем дейст вующа и пекущася, обхождением же и беседами услаждалися, мню, яко сие о нем слово наше не токмо не дивное, но и не до вольное и скудное является. Весте бо, каковая живость памяти, острота ума, сила рассуждения была; как ему не мешало безчисленное прежних случаев множество, что когда не деялось, к Делу настоящему воспомянуть; как скоро и чисто и довольно на трудныя предложения и вопросы ответствовал; как ясныя и полезныя на темныя и сомнительныя даклады подавал резолюцию. И понеже в мире сем коварном много утайкою и лестию деется, fi e токмо между чуждыми себе, но и между своими и домашни ми, — весте, како он тайно строимая постигал догадами, и что быть хочет и куды выдет аки бы пророчески доходил и опасстБом своим благовременно предварял, и како, где опдабало, зна ние свое покрывал, что политичискии учителя диссимуляцию б р я ц а ю т и в первых царствования полагают регулах. Дивно Вс якому было легко рассуждающему, где он и от кого тако умуд р и был, понеже ни в какой школе, ни в какой академии не Учился. Но академии были ему грады и страны, республики и
80
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
монархии и дома царские, в которых гостем бывал; учители были ему, хотя и сами про то не ведали, и к нему приходящие послы, и гости, и его, его угощяющии, потентаты и управители. Где ни быть, с кем ни побеседовать случилося ему, то едино смотрел, не разойтися без некия пользы, без никоего учения. Много же языков, в исторических и учительских книгах частым чтением упражнялся. И от таковых то учений происходило, что разговоры его о коем-либо деле изобилные, хотя не многоречи вые, были, суждения тонкыя, и доводы сильныя, и между тем повести, притчи, подобия с услаждением купно и удивлением всех присутствующих. Но и в разговорах богословских и других слышать и сам не молчать не токмо, как прочий обыкли, не сты дился, но и с охотою тщался, и многих в сумнительстве совести наставлял, от суеверия отводил, к познанию истины приводил, что не токмо с честными делал, но и с простыми и худыми, наи паче же когда случилося с раскольниками. И готовое ему на то, аки всеоружие, было: изученные от священных писаний догма ты, наипаче Павловы послания, которыя твердо себе в памяти закрепил. И таковыя Петровы дарования нам, добре ведущим и из близкаго и частаго сообществования видевшим, не дивно, но разве недостаточная есть, яко же помянулося, вся вышереченная повесть о воинских, гражданских и церковных делах и по печениях его. Коликому убо риторству и красноречию быти подобает, кото рое столь многия и столь честныя силы, добродетели, деяния и дела по достоянию бы их украсить и возвеличить возмогло? И по единому из оных всякое требует к похвалению своему сильнаго витийскаго искусства. Наше же сие слово, которым хотя не вся, однако ж многия Петровы величия предлагать силимся, како оныя украсить могут, которых скорым и простым исчислением, и то не все именуя обстоятельства, с трудностию перебежать возмогает? Но к чему здесь утвари и цветы риторские? Толикая добродетель не требует внешних украшений, сама собою честна и красна, сама себе преузорочная доброта в лице благообразней шем. А есть ли бы и отвне убор некий потребен был, и того не в наших скудных сокровищах искать, но давно уже уготован есть всемирныя славы богатством. Слава всемирная есть достойная Петрова проповедница. То ему к вечному имени своему доволно, что в иноземных всех странах с великими похвалами возносим есть и без удивления не вспоминается. Где не скажут, что доселе Россиа толикаго государя не имела? Где не засвидетелствуют, что от него перваго и единаго тако славный везде и великоименитый показался народ российский? Но и собственные того име-
Слово па похвалу...
Петра
Великого
81
ем свидетелства в печатных в Липске латинских ведомостях, где извествуют о кончине Петра нашего, нарицают его бессмертия достойнейшим. Вышла же недавно книжица о житии его, обра зом разговора. И тамо, в начале, показует автор, что Петр пре взошел Ксеркса 9 , Александра Великаго 10 , Юлия Цезаря п . И не кто от политических французских писателей Петра российскаго не мало выше кладет от своего государя славного онаго Великаго Людовика 12 . И тожде слово согласием своим утверждает другий, который о неудобности нашего с римлянами соединения пишет. И как не так! Все бо оные и прочий монархи застали во Отечестве своем всякая учения и мастерства, воинство доброе и искусных военачалников и градоначалников. Петр же все тое делать и вновь заводить принужден был, купно же теми и действовать и совершить толикая возмог. Но то еще похвалы хотя от инозем ных человек, да приватных и единоличных, которых и без числа собрать бы можно, а се тож де и всенародными голосами проповедуеся. Что сказал о славе его великий посол польский, уже прежде у нас помянулося. Воспомяните же и что говорил пер сидский посол, который между иными похвалами славу дел его, всюду проходящую, уподобил солнцу, мир весь озаряющему. И когда прошением нашим убедили мы его принять звание Ве ликаго и императора (каков и прежде был и от всех нарицался), везде сие похвалено и утверждено. Что же и по смерти его от разных дворов и сожалетельных к ея величеству посланиях на писано и какими похвалами от всех монархов наш возвеличен, сие предлагать не достанет времени. Воз лете л же ты на самый верх славы, великоименитый муже! Ни для чего нам печися о похвалах, о прославлении твоем. Не имел ли ты нужды завидеть кому, как другие другим завидели величающаго стихотворца, и память хранящих статуй, и тропеов! Дивная дела твоя суть твоя тропеи. Россиа вся есть статуя твоя, изрядным мастерством от тебе переделанная, что и в твоей эмблеме не ложно изобразуется; мир же весь есть и стихотворец, и проповедник славы твоея. И когда всемирныя о тебе песни и проповеди умолкнут? Ибо есть ли славятся, кто и где первый вымыслил фалангу, то есть образ некий собственнаго строя и Действия воинскаго, и кто таковое изобрел оружие или выдумал стратегему, и кто сего или онаго града создатель, — о тебе, кото рый (генерально сказать) весьма вся нам подал, и не город, но в ск) Россию, каковая уже есть, сделал и создал, когда и где Умолкнут многовещанныя повести? Имеем ли еще, о россиане, и высшее, ибо высочайшее о Петре й&Шем свидетелство. Довольно о нем засвидетелствовал Бог, сей
82
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
свидетел на небеси верен, который чудесным смотрением во многих бедствиях сохранял его, во оных трудных крепостей аттаках, во флотовых на мори сражениях, на баталии под Лесным, где изнемог и, оледенев, принужден был почить на неизвестном месте, не ведая стана своего; на баталии Полтавской, где так да лече смерть от него была, как далече шляпа от головы, Прутовой акции, то есть в самых смерти челюстях. Свидетелствовал о нем Бог, когда покрыл его от предстоящих и соседящих ему неоднократно изменников, от связавшихся на живот его сковников, от возъярившихся бунтовщиков. Всего же дивнейшее было Божие к нему призрение, еще отрока его суща и к толикой славе немеряемаго, от бесноватой стрельцов лютости сохранившее тогда, когда оные звери царских служителей и сродников не из дому токмо, но и из рук его на убиение похищали. О, времене ужаснаго! Далече ли было злодейство оное от самаго крайняго дерзновения? Засвидетелствовал же, наконец, Бог о нем и в блаженной кон чине его, сильно действующею благодатию своею присутсвовал и даровав ему толикое благочестия чювство, прямое покаяние, живую и твердую веру, что аки бы ощущаемая была десница Всевышняго. Чудное было видение и дивный позор, слезящих многих, кто присутствовал, при надходящей кончине его, пону дил слезить и от умиления. Ибо когда от духовных укрепля ющих его воспоминание спасителнои нам смерти сына Божия услышал, аки бы забыв нестерпимое свое внутреннее терзание, веселым лицем, аще и осохшим языком, не однократно вос кликнул: «Сие, — рече, — едино утоляет жажду мою, сие едино услаждает мене», — перенося ум свой от вещественнаго, кото рым уста промачивал, пития, до духовной оной и спасителнои прохлады. Утверждаемый паки в вере, очи и руки, елико мог, поднимая в гору, «верую, — рече, — Господи, и уповаю. Верую, Господи, помоги моему неверию». Когда же и речь весьма оску дела, и тогда на частыя предложения о суете мира сего, о мило сердии Божий и о вечном на небеси царствовании, и воставать, и руку в гору подымать, и крестное знамение изображать силил ся, и к радости лице устроевал, и весьма в болезни торжество вал, яко несумнителный вечных благ наследник. Сия же все действовал многострадалный монарх чрез все время смертнаго подвига своего, который до пятинадесяти часов продолжался. И хотя в шестый еще день страдания своего, по исповеди грехов своих, тела и крови Господней причастился, но и в подвиге оном, вопрошен, аще паки желает вечери Христовой, поднятою рукою желание свое показав, паки сподоблен есть.
пЛОво па похвалу...
Петра Великого
83
Толикая же, о слышателие, Божия благостыни, к отцу наше^y и в жизнии в кончине его явленная, показу ют, что он и все мирных оных похвал себе не требует. Похвалы его суть наши по хвалы; он же небесной со Христом славы достиг, все земная ни в о что не ставит, и нам хвалить и славить его понуждающимся, мнится, сими или сим подобными отсутствует словесы. Как плакатися мне, так и прославлять мене, сынове мои, мало есть на потребу. Избег я многомятежнаго и многобеднаго ясилища, аще, по мнению вашему, и вельми счастливаго, и сие не плача, но радости достойно есть. Получил я неувядаемый ве нец от всещедраго человеколюбца, милостиваго мене за кровь сына своего, в наследие свое приемшаго, и сие всякия земныя ваши славы без сравнения превосходит и к тому непотребныя показует. И аще кая польза в приобретенной мною на земли сла ве есть, — ваша есть. И аще оную целу сохранить желаете, со храните дела моя, не забудите наставления моего, наипаче же нелицемерною любовию и верностию послужите любезнейшей наследнице моей, поданной от Бога чрез мене самодержице, и тоежде имейте усердие ко всей крови моей дражайшей. Прочее, тако живите на земли, да нелишитеся небесной жизни; тако тецыте на подвизе житейском, да всеблаженнаго места сего до стигнете. Положим убо слова конец, положим купно и слез умерение. Яко славословить его по достоянию неудобно, тако и плакатися о отъятии его довольно не можем, аще бы и дана была главе на шей вода и очима нашима источник слез, чего желал плачевный пророк. Но хотя, похваляя Петра, и не достигнем словом славы его, однако ж от сыновняго долженства нечто выплатим. А без меры сетуя и рыдая, сделаем и обиду добродетели его, и на славу его не мало погрешим, ибо тако покажем, будто лишением его всех благ лишилися мы, как плакатися подобает по умершем ве ликих надежд отроке, с которым все на него чаянная умирают. Петр же наш, премногая благая совершив нам и самих нас луч ших нам сотворив, хотя и слезить нас понуждает отшествием своим, но и радоватися повелевает бесчисленными и с ним не Умершими благодеянии своими. Благодушествуй же и ты, державнейшая государыня наша, Матерь всероссийская, всего благодушия, всего любомудрия тво его употреби, еще бы утолить и победить тебе скорбь толикую! Молит тебя о сем Отечество, да не умножиши печали общей, но **Ko же владением веселиши, тако и отрадою твоею всех обрадуе^ й . Ищет сего и просит у тебя кровь, и племя, и сродство твое, ^се высокая фамилиа, да не от них возимееши вину утешения, и
84
Феофан
ПРОКОПОВИЧ
их цвету увядать не попустиши. Требует сего от тебя Петр, да не ослабелою рукою держиши скипетр его, и как содеянная им ут вердить, так и подобная делать возможеши. Но тожде и сам Бог повелевает тебе, да не жалостная сия тьма помрачит в тебе ми лость его. Отвержеся утешитися душа твоя, помяни Бога и возвесе лися. Он тебе дивными судьбами избрал, Петру сочетал и на толикую высоту возвел, он и утвердит, и безбедну сотворит тебе. Уповай на Его, на Него же Единаго уповал Петр. И который со хранил Петра во всех путях его, сохранит и тебе. О, буди, Госпо ди, милость твоя на нас, яко же уповахом на Тя! Сей глас присно к Тебе возносил Петр наш, сей и мы от глубины сердец воздвизаем. И не престани миловать помазанницу Твою, нашу самодер жицу, и горесть ея на сладость претвори!..
<«^Э
^ s ^
M. В. ЛОМОНОСОВ Слово похвальное блаженныя памяти государю императору Петру Великому, творенное апреля 26 дня 1755 года Священнейшее помазание и венчание на Всероссийское госу дарство всемилостивейшия самодержицы нашея празднуя 1 , слушатели, подобное видим к Ней и к общему Отечеству Божие снисхождение, каковому в ея рождении и в получении отеческаго достояния чудимся. Дивно ея рождение предзнаменованием царства; преславно на престол восшествие покровенным свыше мужеством; благоговейныя радости исполнено приятие отеческаго венца с чудными победами от руки Господни. Хотя бы еще кому сомнительно было, от Бога ли на земле обладатели постав ляются или из случаю державы достигают, однако единым рож дением великия государыни нашел увериться о том должно, видя, что она уже тогда избрана была владычествовать над нами. Не астрологическия сомнительныя гадания, от положе ния планет произведенныя, ниже другия по течению натуры бывающия перемены и явления, но ясные признаки Божия Про видения послужат сему в доказательство. Преславная над неприятелями Петровыми под Полтавою победа с рождением сея великия дщери его в един год приключилась и въезжающаго в Москву с торжеством победителя приходящая в мир встретила Елисавета 2 . Не перстом ли здесь указующим является Про мысл? Не слышим ли мысленным ухом вещающаго гласа? Ви дите, видите исполнение обетованнаго вам предзнаменованиями благоденства. Петр торжествовал, победив внешних неприяте лей и своих искоренив изменников; Елисавета для подобных ро дилась триумфов. Петр, возвратив законному государю корону 3 , в отеческий град шествовал; Елисавета в общество человеческое Вступила для возвращения себе потом отеческой короны. Петр,
86
М. В.
ЛОМОНОСОВ
сохранив Россию от расхищения, вместо мрачнаго страха при нес безопасную и пресветлую радость; Елисавета увидела свет, дабы пролить на нас сияние отрады, избавив от мрака печалей. Петр вел за собою многочисленных пленников, не меньше вели кодушием, нежели мужеством побежденных; Елисавета от утро бы разрешилась, дабы после пленить сердца подданных челове колюбием, кротостию, щедротою. Сколь чудныя Божия судьбы видим, слушатели: с рождением победу, с облегчением родитель ницы — избавление Отечества, с обыкновенными при рождении обрядами — чрезвычайное торжественное вшествие, с пеленными — победительныя лавры и с первым младенческим гласом — всерадостные плески и восклицания! Не всеми ли сими рожден ной тогда Елисавете предвозвещены отеческия добродетели, предвозвещено отеческое царство? В доступлении онаго сколь много Всемогущий Промысл спо спешествовал ея геройству, о том радостныя воспоминания во веки не умолкнут, ибо Его силою и духом подвигшесь, героиня наша всероссийскому государству, достодолжной его славе, ве ликим делам и намерениям Петровым, внутреннему сердец на ших удовольствию и общему блаженству знатной части света принесла спасение и обновление. Велико дело есть избавление единаго человека, то сколь несравненно больше спасение целаго народа! В тебе, дражайшее Отечество, в тебе видим сего доволь ные примеры. Междоусобными предков наших враждами, не правдами, граблениями и братоубийствами раздраженный Бог поработил тебя некогда чужому языку и на пораженное глубоки ми язвами твое тело наложил тяжкия вериги! Потом, стенанием твоим и воплем преклоненный, послал тебе храбрых государей, освободителей от порабощения и томления, которые, соединив твои раздробленные члены, возвратили тебе и умножили пре жнюю силу, величество и славу. Не меныпаго падения избавила российский народ предводимая Богом на отеческий престол Ве ликая Елисавета, но болыпаго удивления достойным образом. Внутренния болезни бывают бедственнее наружных; так и в недрах государства воспитанная опасность вредительнее вне шних нападений. Удобнее наружныя язвы исцеляются, нежели внутренния повреждения. Но, сличив исцеление России от пора жения, варварским оружием извне нанесеннаго, с удивительным скрывающагося внутри вреда врачеванием Елисаветиною рукою произведенным, противное находим. Тогда для исцеления ран наружных обагрены были поля и реки не меньше российскою, нежели агарянскою кровию 4 . В благословенные дни наши вели кодушная Елисавета вкоренившийся вред внутри России без
Слово похвальное...
императору
Петру
Великому
87
всех наших томлений истребила в краткое время и болезнующее Отечество яко бы единым, божественною силою исполненным словом исцелила, сказав: «Восстани и ходи, восстани и ходи, Россия. Оттряси свои сомнения и страхи и, радости и надежды исполненна, красуйся, ликуй, возвышайся». Таковыя изображения в мыслях представляет нам, слушате ли, воспоминание тогдашней радости! Но оныя усугубляются, когда помыслим, что мы не токмо от утеснения, но и от презре ния тогда освободились. Что прежде избавления нашего народа о нас рассуждали? Не отзываются ли еще их речи в памяти на шей? Россияне, россияне, Петра Великаго забыли! За его труды и заслуги не воздают должнаго благодарения, не возводят дщерь его на престол отеческий. Она оставлена — не помогают; Она от ринута — не возвращают; она пренебрегаема — не отмщают. О, коль велик стыд и посмеяние! Но несравненная героиня восше ствием своим отняла поношение от сынов российских и перед всем светом оправдала, что не нашего усердия не доставало, но сносило ея великодушие; не наша ревность оскудевала, но она не хотела пролития крови; не нашему малодушию оное припи сывать должно, но Божескому Промыслу, которой благоволил показать тем Свою власть, ея мужество и нашу радость усугу бить. Таковыя благодеяния устроил на Всевышний вступлением на отеческий престол Великия Елисаветы! Что ж нынешний праздник? Верх и венец преждереченных. Венчал Господь ея рудное рождение, венчал преславное восшествие, венчал бесприкладныя добродетели, венчал благодатию, ободрил благона дежною радостию и благословил громкими победами, победами восшествию ея подобными, ибо, как внутренние враги побежде ны без пролития крови, так и внешние с малым уроном преодо лены были. Облачается монархиня наша в порфиру, помазуется на цар ство, венчается, приемлет Скипетр и Державу. Радуются россия не и плесками, и восклицаниями воздух наполняют; ужасаются супостаты и бледнеют, уклоняются, дают хребет российскому войску, укрываются за реки, за горы, за болота, но везде утес няет их сильная рука венчанныя Елисаветы: от единаго ея ве ликодушия ослабу получают. Сколь ясныя предзнаменования благословеннаго ея владения во всем вышереченном видим и Вожделенному сбытию их с радостию чудимся! По примеру ве ликаго своего родителя дает государям короны, успокоевает Мирным оружием Европу, утверждает российское наследство; истекает злато и сребро из недр земных к ея и к общему удоволь ствию, избавляются подданные от тягостей; земля не обагряется
88
М. Б.
ЛОМОНОСОВ
российскою кровию ни внутри, ни вне государства; умножается народ, и доходы прирастают; возвышаются великолепныя зда ния; исправляются суды; насаждаются науки среди государ ства — повсюду возлюбленная тишина и монархине нашей по добное время господствует. Итак, когда несравненная государыня наша предзнаменован ное в рождении, полученное мужеством, утвержденное победо носным венчанием и украшенное преславными делами отече ское царство возвысила, то по справедливости всех дел и похвал его истинная наследница 5 . Следовательно, похваляя Петра, по хвалим Елисавету. Давно долженствовали науки представить славу его ясными изображениями; давно желали в нарочном торжественном со брании превознести несравненныя дела своего основателя. Но ведая, сколь великое искусство требуется к сложению слова, их достойнаго, поныне умолчали, ибо о сем герое должно предла гать, чего о других еще не слыхано. Нет в делах ему равнаго, нет равных примеров в красноречии, которым бы мысль, последуя, могла безопасно пуститься в толикую глубину их множества и величества. Однако, наконец, рассудилось лучше в красноре чии, нежели в благодарности, показать недостаток, лучше с про износимыми от усердной простоты разговорами соединить искренностию украшенное слово, нежели молчать между толикими празднественными восклицаниями, наипаче, когда Все вышний Господь всех торжеств наших красоту усугубил, послав во младом государе Великом князе Павле Петровиче всевожделенный залог, снося к нам Божественныя милость, которую в продолжении Петрова племени почитаем 6 . Итак, оставив бояз ливое сомнение и уступив ревностной смелости место, сколько есть духа и голоса должно употребить или паче истощить на по хвалу нашего героя. Сие предпринимая, откуда начну мое сло во? От телесных ли его дарований? От крепости ли сил? Но оные явствуют в преодолении трудов тяжких, трудов неиссчетных и в разрушении ужасных препятствий. От геройскаго ли виду и возраста, с величественною красотою соединеннаго? Но кроме многих, которые начертанное в памяти его изображение живо представляют, удостоверяют разныя государства и города, кото рые, славою его движимы, во сретение стекались и делам его со ответствующему и великим монархам приличному взору чуди лись. От бодрости ли духа приму начало? Но доказывает его неусыпное бдение, без котораго не возможно было произвести дел столь многих и великих. Того ради не посредственно присту паю к их предложению, ведая, что удобнее принять начало, не-
Слово похвальное...
императору
Петру
Великому
89
ясели конца достигнуть, и что великий сей муж ни от кого лучхпе похвален быть не может, кроме того, кто подробно и верно труды его исчислит, есть ли бы только исчислить возможно было. Итак, сколько сила, сколько краткость определеннаго време ни позволит, важнейшия токмо дела его упомянем, потом преодоленныя в них сильныя препятствия, наконец, его добродете ли, в таковых предприятиях споспешествовавшия. К великим своим намерениям премудрый монарх предусмот рел за необходимо нужное дело, чтобы всякаго рода знания рас пространить в Отечестве и людей, искусных в высоких науках, также художников и ремеслеников размножить, о чем его оте ческое попечение хотя прежде сего мною предложено, однако ежели оное описать обстоятельно, то целое мое слово еще к тому не достанет, ибо, не однократно облетая наподобие орла быстропарящаго европейския государства, отчасти повелением, отчас ти важным своим примером побудил великое множество своих подданных оставить на время Отечество и искусством уверить ся, коль великая происходит польза человеку и целому государ ству от любопытнаго путешествия по чужим краям. Тогда отво рились широкия врата великия России, тогда через границы и пристани, на подобие прилива и отлива, в пространном океане бывающаго, то выезжающие для приобретения знаний в разных науках и художествах сыны российские, то приходящие с раз ными искусствами, с книгами, с инструментами иностранные безпрестанным текли движением. Тогда математическому и физическому учению, прежде в чародейство и волхвование вмененному, уже одеянному порфирою, увенчанному лаврами и на монаршеском престоле посажденному, благоговейное почита ние в освященной Петровой особе приносилось. Таковым сияни ем величества окруженныя науки и художества всякаго рода ка кую принесли нам пользу, доказывает избыточествующее изобилие многоразличных наших удовольствий, которых преж де великаго России просветителя предки наши не токмо лиша лись, но о многих и понятия не имели. Сколь многия нужныя вещи, которыя прежде из дальных земель с трудом и за вели кую цену в Россию приходили, ныне внутри государства произ водятся и не токмо нас довольствуют, но избытком своим и друг ия земли снабдевают. Похвалялись некогда окрестные соседи Наши, что Россия, государство великое, государство сильное, ни Военнаго дела, ни купечества без их спомоществования надле жащим образом производить не может, не имея в недрах своих Не токмо драгих металлов для монетнаго тиснения, но и нуж-
90
М. В. ЛОМОНОСОВ
нейшаго железа к приуготовлению оружия, с чем бы стать про тив неприятеля. Изчезло сие нарекание от просвещения Петро ва: отвороты внутренности гор сильною и трудолюбивою его ру кою. Проливаются из них металлы и не токмо внутрь Отечества обильно распростираются, но и обратным образом, яко бы заем ные, внешним народом отдаются. Обращает мужественное рос сийское воинство против неприятеля оружие, приуготованное из гор российских российскими руками. О сем для защищения Отечества, для безопасности поддан ных и для беспрепятственнаго произведения внутри государства важных предприятий, о сем нужном учреждении порядочнаго войска сколь великое имел великий монарх попечение, сколь стремительное рвение, сколь рачительное всех способов, всех путей изыскание, тому всему когда надивиться довольно не мо жем, возможем ли изобразить оное словом? Родитель премудраго нашего героя, блаженныя памяти великий государь царь Алексей Михайлович 7 между многими преславными делами по ложил начало регулярнаго войска, котораго спомоществованием сколько на войне имел успеху, свидетельствуют счастливые его походы в Польшу и приобретенныя обратно к России про винции. Но все его о военном деле попечение с жизнию пресек лось. Возвратились старинные беспорядки, и российское воин ство больше в многолюдстве, нежели в искусстве показать могло свою силу, которая сколько потом ослабела, явствует из бывших тогда против турок и татар бесполезных военных предприятий, а более всего из необузданных и пагубных стрелецких возмуще ний, от неимения порядочной расправы и разположения произшедших. В таковых обстоятельствах кто мог помыслить, что бы двенатцати лет отрок, отлученный от правления государством и только под премудрым покровительством чадолюбивыя своея родительницы от злобы защищаемый, между беспрестанными страхами, между копьями, между мечами, на его родственников и доброжелателей и на него самого обнаженными, начал учреж дать новое регулярное войско, котораго могущество в скором после времени почувствовали неприятели, почувствовали и вос трепетали, и которому ныне вся вселенная по справедливости удивляется. Кто мог помыслить, что бы от детской, как каза лось, игры столь важное, столь великое могло возрасти дело? Иные, видя несколько молодых людей, со младым государем об ращающих разным образом легкое оружие, рассуждали, что сие одна ему только была забава, и потому сии новонабранные люди потешными назывались. Некоторые, имея большую прозорли вость и приметив на юношеском лице цветущую геройскую бод-
Слово похвальное...
императору
Петру
Великому
91
рость, из очей сияющее остроумие и в движениях сановитую по воротливость, размышляли, сколь храбраго героя, сколь великаго монарха могла уже тогда ожидать Россия! Но набрать мно гие и великие полки, пехотные и конные, удовольствовать всех одеждою, жалованьем, оружием и протчим военным снарядом, обучить новому артикулу, завести по правилам артиллерию, по левую и осадную, к чему немалое знание геометрии, механики и химии требуется, и паче всего иметь во всем искусных началь ников казалось, по справедливости, невозможное дело, ибо во всех сих потребностях знатный недостаток и лишение государе вой власти отняли последнюю к тому надежду и малейшую ве роятность. Однако что потом последовало? Паче общенароднаго чаяния, противу невероятия оставивших надежду и свыше препинательных происков и явительнаго роптания самой зависти загремели внезапно новые полки Петровы и в верных россиянах радостную надежду, в противных страх, в обоих удивление воз будили. Невозможное учинилось возможно чрезвычайным раче нием, а паче всего неслыханным примером. Взирая некогда Се нат римский на Траяна Цесаря 8 , стоящаго пред консулом для принятия от него консульскаго достоинства, возгласил: «Тем ты более, тем ты величественнее!» Какия восклицания, какия плес ки Петру Великому быть долженствовали для его бесприкладнаго снисхождения? Видели, видели отцы наши венчаннаго своего государя не в числе кандидатов римскаго консульства, но меж рядовыми солдатами, не власти над Римом требующаго, но под данных своих мановения наблюдающаго. О, вы, места прекрас ны, места благополучны, который столь чудным зрением насла дились! О, как вы удивлялись дружественному неприятельству полков единаго государя, начальствующаго и подчиненнаго, повелевающаго и повинующагося. О, как вы удивлялись осаде, заЩищению и взятию домашних новых крепостей не для настояЩия корысти, но ради будущия славы, не для усмирения сопротивных, но ради ободрения единоплеменных учиненному. Мы ныне, озираясь на оныя минувшия лета, представляем, сколь великою любовию, сколь горячею ревностию к государю воспа лялось начинающееся войско, видя его в своем сообществе, за однем столом, туюже приемлющаго пищу, видя лице его, пы лью и потом покрытое, видя, что от них ничем не разнится, кро ме того, в обучении и в трудах всех прилежнее, всех превосход нее. Таковым чрезвычайным примером премудрый государь, Происходя по чинам с подданными, доказал, что монархи ничем Так величества, славы и высоты своего достоинства прирастить Не могут, как подобным сему снисхождением. Таковым поощре-
92
М. В. ЛОМОНОСОВ
нием укрепилось российское воинство, и в дватцатилетную вой ну с короною Шведскою 9 и потом, в другие походы, наполнило громом оружия и победоносными звуками концы вселенныя. Правда, что первое под Нарвою сражение было неудачливо 10 , но противных преимущество и российскаго воинства уступление к их прославлению и к нашему уничижению больше от зависти и гордости увеличены, нежели каковы были самою вещию, ибо, хотя российское войско было по большей части двулетное про тив стараго и к сражениям приобыкшаго, хотя несогласие учи нилось между нашими полководцами и злохитрый переметчик открыл неприятелю все обстоятельства нашего стана и хотя Карл вторыйнадесять скоропостижным нашествием не дал вре мени россиянам построиться, однако они и по отступлении от няли у неприятеля смелость продолжать бой и докончить побе ду, так что оставшаяся в целости Российская лейб-гвардия и немало протчаго войска за тем только напасть на неприятеля не отважились, что не имели главных предводителей, которых он, призвав для мирнаго договора, удержал как своих пленников. Того ради гвардия и прочее войско с оружием, с военною каз ною, распустив знамена и ударив в барабаны, в Россию возвра тились. Что сия неудача больше для показанных несчастливых обстоятельств, нежели для неискусства войск российских при ключилась и что Петрово новое войско уже в младенчестве сво ем могло побеждать привыкшие полки противных, доказали в следующее лето и потом многия одержанныя над ними преславныя победы. Я к вам обращаю мое слово, ныне мирные соседи, когда вы сии похвалы военных дел нашего героя, когда вы превозносимыя мною победы российскаго воинства над вами услышите, не в поношение, но больше в честь вашу припишите, ибо стоять долгое время против сильнаго российскаго народа, стоять про тив Петра Великаго, против мужа, посланнаго от Бога на удив ление вселенной, и, наконец, быть от него побежденным — есть славнее, нежели победить слабые полки под худым предводи тельством. Почитайте по справедливости истинною своею сла вою храбрость героя вашего Карла и по согласию всего света утверждайте, что едва бы кто возмог устоять пред лицем его гне ва, когда бы чудною Божескою судьбою не был в Отечестве на шем против его воздвигнут Петр Великий. Его храбрые и вве денным регулярством устроенные полки воспоследовавшими в скором времени победами доказали, сколь горяча их ревность, каково в военном деле искусство, приобретенное от премудраго наставления и примера. Оставляя многочисленныя победы, ко-
Слово похвальное...
императору
Петру
Великому
93
торыя российское воинство сражениями числить приобыкло, не упоминая великаго множества взятых городов и твердых крепо стей, имеем довольное свидетельство в двух главных победах, под Лесным и под Полтавою. Где более удивил Господь своею нас милостью? Где явственнее открылось, сколь сильные имело успехи в заведении новага войска благословенное начинание и ревностное рачение Петрово? Что сего чуднее, что невероятнее могло воспоследовать? Войско, к регулярству давно приобыкшее, из областей неприятельских дерзостию к бою славных при веденное, под предводительством начальников, в воинском упражнении все время положивших, войско, всякими снаряда ми преизобильно снабденное, уклоняется от сражения с новыми российскими полками, числом много меньшими. Но оне, не дая сопротивным отдохновения, быстрым течением постигли, сра зились, победили, и главный их предводитель с малыми остат ками едва пленения избыл, что бы принести своему государю плачевныя вести, которыми хотя он сильно возмутился, однако мужественным и стремительным духом бодрствуя, еще поощ рялся против России, еще не мог увериться, чтобы малолетнее войско Петрово могло устоять против его возмужавшей силы, наступающей под его самого предводительством и, надеясь на дерзостныя обнадеживания бессовестнаго России изменника, не усомнелся вступить в украинские пределы нашего Отечества. Обращал высокомерными размышлениями Россию и весь Север чаял уже быть под ногою своею. Но Бог в награждение трудов неусыпных воздал Петру совершенною победою над сим презрителем его рачений, которой противу своего чаяния не токмо оче видным был свидетелем не вероятных героя нашего в военном деле успехов, но и бегством своим не мог избегнуть мечтающей ся в мыслях стройной храбрости российской. Столь знатными победами прославив с собою великий монарх во всем свете свое воинство, наконец, доказал, что он сие больше Для нашей безопасности учредить старался, ибо не токмо узако нил, чтобы оное никогда не распускать, ниже во время безмятежнаго мира, как то при бывших прежде государях не редко к Немалому упадку могущества и славы Отечества происходило, Но и содержать всегда в исправной готовности. О, истинное оте ческое попечение! Многократно напоминал он своим ближним в ерным подданным, иногда со слезами прося и целуя, чтобы с толь великим трудом и столь чудным успехом предприятое об новление России, а паче военное искусство не было после него в ^радении оставлено. И в самое то вералестное время, когда благ оеловил Бог Россию славным и полезным миром со Шведскою
94
М. В.
ЛОМОНОСОВ
короною, когда усердныя поздравления и должные ему титулы «императора», «великаго», «отцаОтечества» и , приносились, не преминул подтвердить публично Правительствующему Сенату, что, надеясь на мир, не надобно ослабевать в военном деле. Не сим ли назнаменовал ясно, что ему сии высокие титулы не были приятны без наблюдения и содержания впредь завсегда регуляр н а я войска? Обозрев скорым оком на сухом пути силы Петровы, в младен честве возмужавшия и обучение свое с победами соединившия, прострем чрез воды взор наш, слушатели, посмотрим там дела Господни и чудеса его в глубине, Петром показанныя и свет удивившия. Пространная российская держава на подобие целаго света едва не отовсюду великими морями окружается и оныя себе в пределы поставляет. На всех видим распущенные российские флаги. Там великих рек устья и новыя пристани едва вмещают судов множество, инде стонут волны под тягостью российскаго флота, и в глубокой пучине огнедышущие звуки раздаются. Там позлащенные и на подобие весны процветающие корабли, в ти хой поверхности вод изображаясь, красоту свою усугубляют, инде, достигнув спокойнаго пристанища, плаватель удаленных стран избытки выгружает к удовольствию нашему. Там новые Колумбы 12 к неведомым берегам поспешают для приращения могущества и славы российской, инде другой Тифис 13 между сражающимися горами плыть дерзает, со снегом, со мразом, с вечными льдами борется и хочет соединить восток с западом. Откуду толикая слава и сила российских флотов по толь многим морям в краткое время распространилась? Откуду материи? От куду искусство? Откуду махины и орудия, нужныя в столь труд ном и многообразном деле? Не древние ли исполины, вырывая из густых лесов и гор превысоких великие дубы, по брегам по вергли к строению? Не Амфион 14 ли сладким лирным игранном подвигнул разновидныя части к сложению чудных крепостей, летающих чрез волны? Таковым бы истинно вымыслам чудная поспешность Петрова в сооружении флота приписалась, есть ли бы такое невероятное и выше сил человеческих быть являющее ся дело в отдаленной древности приключилось и не было б в твердой памяти у многих очевидных свидетелей и в писменных без всякаго изъятия достоверных известиях. В сих мы с удивле нием читаем, от оных не без сердечнаго движения в дружелюб ных разговорах слышим, что нельзя определить, сухопутное ли или морское войско учреждая, больше труда положил Петр Ве ликий. Однако о том нет сомнения, что в обоих был неутомим, в
Слово похвальное...
императору
Петру
Великому
95
обоих превосходен, ибо, как для знания всего, что ни случается в сражениях на сухом пути, не токмо прошел все чины, но и все мастерства и работы испытал собственным искусством, дабы ни над кем не просмотреть упущения должности и ни от кого изли шества свыше сил не потребовать. Подобным образом и во флоте не учинив опыта ничего не оставил, в чем бы только его проницательныя мысли или трудолюбивыя руки могли упраздниться. С того самаго времени, когда онаго вещию малаго ботика, но действием и славою великаго, изобретение побудило неусыпный дух Петров к полезному рачению основать флот и на морской глубине показать российское могущество, устремил и распрос тер великаго разума своего силы во все важнаго сего предприя тия части, которыя рассматривая уверился, что в толь трудном деле успехов иметь невозможно, ежели он сам довольнаго в нем знания не получит. Но где оное постигнуть? Что великий госу дарь предприемлет? Чудилось прежде бесчисленное народа мно жество, стекшееся видеть восхищающее позорище на полях мос ковских, когда наш герой, едва выступив из лет младенческих, в присудствии всего царскаго дома, при знатных чинах российскаго государства и при знатном собрании дворянства, то раду ющихся, то повреждения здравию его боящихся, трудился, размеривая регулярную крепость, как мастер, копая рвы и взве зя землю на раскаты, как рядовой салдат, всем повелевая, как государь, всем дая пример, как премудрый учитель и про светитель. Но вящшее возбудил удивление, вящшее показал по зорище пред очами всего света, когда сначала на малых водах московских, потом на большей ширине озер Ростовскаго и Кубинскаго, наконец, в пространстве Белаго моря уверясь о не сказанной пользе мореплавания, отлучился на время из своего государства и, сокрыв величество своея особы, между простыми работниками в чужой земле корабельному делу обучаться не погнушался. Удивлялись сперва чудному делу прилучившиеся с ним купно в обучении, как россиянин столь скоро не токмо про стой плотнической работе научился, не токмо ни единой части к строению и сооружению кораблей нужной не оставил, которой бы своими руками не умел сделать, но и в морской архитектуре Толикое приобрел искусство, что Голландия не могла уже удо вольствовать его глубокаго понятия. Потом коль великое удив ление во всех возбудилось, когда у вед ал и, что не простой то был Россиянин, но сам столь великаго государства обладатель к тя гостным трудам простер рожденныя и помазанныя для ношения скиптра и державы руки. Но только ли было что для одного лю бопытства или, по крайней мере, для указания и повелительства
96
М. В.
ЛОМОНОСОВ
в Голландии и в Британии достиг совершенной теории и прак тики к сооружению флота и в мореплавательной науке? Везде великий Государь не токмо повелением и награждением, но и собственным примером побуждал к трудам подданных! Я вами свидетельствуюсь, великия россииския реки, я к вам обращаюсь, счастливые берега, освященные Петровыми стопами и потом его орошенные. Сколь часто раздавались на вас бодрые и ревност ные клики, когда тяжкие, к составлению корабля приуготованные члены, нередко тихо от работающих движимые, наложени ем руки его к скорому течению устремлялись, и оживленное примером его множество с невероятною поспешностию соверша ли великия громады. Коль чудным и ревностному сердцу чув ствительным зрением наслаждались стекшиеся народы, когда оныя великия здания к сошествию на воду приближались! Ког да неусыпный их основатель и строитель, многократно то на верху оных, то под ними обращаясь, то кругом обходя, приме чал твердость каждой части, силу махин, всех предосторожно стей точность и усмотренные недостатки исправлял повелением, ободрением, догадкою и неутомимых рук своих поспешным ис кусством. Сим неусыпным рачением, сим непобедимым в труде постоянством баснословная древних поспешность не вымысла ми, но правдою во дни Петровы показалась! Коль радостны были великому государю толикие в морском деле успехи, к несказанной пользе и славе государства рачением его произведенные, легко из того усмотреть можно, что не токмо воздаянием удовольствовал спотрудившихся с собою, но и бес чувственному дереву показал преславный знак благодарности. Покрываются невские струи судами и флагами, не вмещают берега великаго множества стекшихся зрителей, колеблется воздух и стонет от народнаго восклицания, от шума весел, от трубных гласов, от звука огнедышущих махин. Какое счастие, какую радость нам небо посылает? Кому на сретение монарх наш с таковым великолепием выходит? Ветхому ботику, но в новом и сильном первенствующему флоте. Представив сего ве личество, красоту, могущество и славныя действия и купно онаго малость и худость, видим, что сего никому в свете произвести не было возможно, кроме исполинской смелости в предприятии и неутомимой в совершении бодрости Петровой. Превосходен на земле, несравнен на водах силою и славою военною был великий наш защитник! От краткаго сего и часть некоторую трудов его содержащего исчисления уже чувствую утомление, слушатели, но великое й пространное похвал его вижу поле пред собою! Итак, дабы к со-
Слово похвальное...
императору
Петру
Великому
97
вершению течения слова моего силы и определеннаго времени достало, употреблю возможную поспешность. К основанию и произведению в действо столь великой мор ской и сухопутной силы, сверх сего к строению новых городов, крепостей, пристаней, к сообщению рек великими каналами, к укреплению пограничных линий валами, к долговременной вой не, к столь частым и дальным походам, к строению публичных и приватных зданий новою архитектурою, к сысканию искусных людей и всех других способов для распространения наук и худо жеств, на содержание новых чинов придворных и штатских сколь великая казна требовалась, — всякому ясно представить можно и рассудить, что к тому не могли достать доходы Петро вых предков. Того ради премудрый государь крайнее приложил старание, как бы внутренние и внешние государственные сборы умножить без народнаго разорения, и по врожденному своему просвещению усмотрел, что не токмо казне великая прибыль воспоследует, но и общее подданных спокойство и безопасность единым учреждением утвердится, ибо, когда еще не было число всего российскаго народа и каждаго человека жилище известно, своевольство не пресечено, каждому, куда хочет, преселиться и странствовать по своему произволению не запрещалось, напол нены были улицы бесстыдною и шатающеюся нищетою, дороги и великия реки не редко запирались злодейством воров и целы ми полками душегубных разбойников, от которых не токмо села, но и города разорялись. Превратил премудрый герой вред в пользу, леность в прилежание, разорителей в защитников, когда исчислил подданных множество, утвердил каждаго на своем жилище, наложил легкую, но известную подать, чрез что умножилось и учинилось известное количество казенных внут ренних доходов и число людей в наборах, умножилось прилежа ние и строгое военное учение. Многих, которые бы в прежних обстоятельствах остались вредными грабителями, принудил го товыми быть к смерти за Отечество. Сколько другия к сему служащия премудрыя учреждения спомоществовали, о том умолчеваю; упомяну о приращении вне шних доходов. Всевышняго Промысл споспешествовал добрым Намерениям и рачениям Петровым: отворил рукою его новыя Пристани на Варяжском море 15 при городах, храбростию его по коренных и собственным трудом воздвигнутых. Совокуплены Беликия реки для удобнейшаго проходу российскаго купече ства, сочинены пошлинные уставы, утверждены купеческие до говоры с разными народами. Итак, прирастая внутрь и вне, до вольство сколько спомоществовало, явствует из самаго начала
98
М. В.
ЛОМОНОСОВ
сих учреждений, ибо, продолжая дватцать лет трудную войну, Россия от долгов была свободна. Что ж, уже ли все великия дела Петровы изображены слабым моим начертанием? О, сколь много еще размышлению, голосу и языку моему труда остается! Я вам, слушатели, я вашему зна нию препоручаю, сколь много требовало неусыпности основание и установление правосудия, учреждение Правительствующаго Сената, Святейшаго Синода, государственных коллегий, канце лярий и других мест присудственных с узаконениями, регла ментами, уставами, расположение чинов, заведение внешних признаков для оказания заслуг и милости, наконец, политика, посольства и союзы с чужими державами. Вы все сие сами в про свещенных Петром умах ваших представьте. Мне только оста ется предложить едино краткое всего изображение. Когда бы прежде начала Петровых предприятий приключилось кому от лучиться из российскаго Отечества в отдаленныя земли, где бы его имя не загремело, буде такая земля есть на свете, потом бы, возвратясь в Россию, увидел новыя в людях знания и искусства, новое платье и обходительства, новую архитектуру с домашни ми украшениями, новое строение крепостей, новой флот и войс ко; всех сих не токмо иной образ, но и течение рек и морских пределов усмотрел перемену, чтоб тогда помыслил? Не мог бы рассудить иначе, как что он был в странствовании многие веки, либо все то учинено в толь краткое время общими силами человеческаго рода, или творческою Всевышняго рукою, или, нако нец, все мечтается ему в сонном привидении. Из сего моего, почти тень едину Петровых славных дел показующаго слова видеть можно, сколь они велики! Но что сказать о страшных и опасных препятствиях, бывших на пути исполинскаго его течения? Больше похвалу его возвысили! Подвержено таковым переменам состояние человеческое, что из благополуч ных противныя, из противных благополучныя следствия раждаются. Что приращению нашего благополучия могло быть сего противнее, когда Россию обновляющему Петру и купно Отече ству извне нападения, извнутри огорчения, отовсюду опасности грозили и пагубныя следства приуготовлялись? Война дела до машния, домашния дела войну отягощали, которая еще прежде начала своего начала быть вредительна. Подвигнулся великий государь из отечества с великим посольством видеть европейския государства, познать их преимущества, дабы, возвратясь, употребить их в пользу своих подданных. Только лишь прешел владения своего пределы, везде ощутил великия и тайно поставленныя препоны. Однако оных как по всему свету извещенных
Слово похвальное... императору Петру Великому
99
ныне не упоминаю. Мне кажется, и бездушныя вещи чувствова ли опасность, приближающуюся к российской надежде, чув ствовали струи Двинския и будущему своему повелителю между густым льдом к спасению от устроенных коварств стезю откры ли и преодоленныя им опасности Балтийским берегам, разлива ясь, возвестили. Избыв от опасности, поспешал в радостном пути своем, довольствуя очи и сердце и обогащая разум. Но ах! Не волею пресекает свое преславное течение. Какую имел сам с собою распрю! С одной стороны, влечет любопытство и знание, Отечеству нужное, с другой стороны, само бедствующее отече ство, которое к нему, к единому своему упованию простерши руки, восклицало: «Возвратися, поспешно возвратися: меня терзают внутрь изменники! Ты странствуешь для моего блажен ства, со благодарением признаваю, но прежде укроти свирепых. Ты растался со своим домом, со своими кровными для прираще ния моей славы — с усердием почитаю, но успокой опасное не строение; оставил данный тебе от Бога венец и скипетр и про стым видом скрываешь лучи своего величества для моего просвещения — с радостною надеждою того желаю, но отврати мрачную грозу неспокойства с домашняго горизонта». Такими движениями сердца проницаясь, возвратился для утоления страшныя бури! Таковыя противности воспящали герою нашему в славных подвигах! Сколь многими отвсюду окружен был не приятелями! Извне воевала Швеция, Польша, Крым, Персия, многие восточные народы, Оттоманская Порта, извнутри — стрельцы, раскольники, казаки, разбойники. В доме от самых ближних, от своей крови злодейства, ненависть, предательства на дражайшую жизнь его приуготовлялись. Что все подробно описать трудно и слушать не безболезненно! К радости в радост ное время обратимся. Помог Всевышний Петру преодолеть все тяжкия препятствия и Россию возвысить. Споспешествовал его благочестию, премудрости, великодушию, мужеству, правде, снисходительству, трудолюбию. Усердие и вера в Бога во всех Его предприятиях известна: первое его веселие был дом Госпо день; не слушатель токмо предстоял божественной службе, но сам чиноначальник. Умножал внимание и благоговение пред стоящих своим монаршеским гласом и вне государскаго места с Простыми певцами на ряду стоял перед Богом. Много имеем Примеров его благочестия, но один ныне довлеет. Выезжая в сре тение телу святаго и храбраго князя Александра 16 , благогове ния исполненным действием подвигнул весь град, подвигнул струи Невския. Чудное видение! Гребут кавалеры, сам монарх На корме управляет и к простых людей труду пред всем народом
100
М. В.
ЛОМОНОСОВ
помазанныя руки простирает веры ради. Ею укрепляясь, избыл многократнаго стремления кровожаждущих изменников. Осе нил Господь над главою его силою свыше в день Полтавския бра ни и не допустил к ней прикоснуться смертоносному металлу! Рассыпал перед ним, как некогда Ерихонскую, нарвскую стену, не во время ударов из огнедышущих махин, но во время боже ственной службы. Освященнаго и огражденнаго благочестием одарил Бог не сравненною премудростию. Какая важность в рассуждениях, беспритворная в словах краткость, в изображениях точность, в произношении сановитость, жадность к познанию, прилежное внимание благоразумных и полезных разговоров, в очах и на всем лице разума постоянство. Чрез сии Петровы дарования приняла новый вид Россия, основаны науки и художества, уч реждены посольства и союзы, отвращены хитрые умыслы неко торых держав против нашего Отечества, и государям — иному сохранено королевство и самодержавство, иному возвращена от нятая неприятельми корона. Изо всего предреченнаго довольно явствующей, свыше влиянной ему премудрости споспешество вало его геройское мужество: оною удивил вселенную, сим уст рашил противных. В самом своем нежном младенчестве показал при военных обучениях бесстрашие. Когда все смотрители новага дела — метания бомб на означенное место — весьма опаса лись повреждения, младый государь в близости смотреть всеми силами порывался и слезами своея родительницы, прошением братним и знатных персон молением едва был одержан. Стран ствуя в чужих государствах для учения, сколь многия презирал опасности для обновления России. Плавание по непостоянной морской пучине служило ему вместо увеселения. Сколь много крат морския волны, возвышая гордые верхи свои, непреврат ной смелости были свидетели, быстро текущим флотом рассека емы, в корабли ударяли и с ярым пламенем и ревущим по воздуху металлом в едину опасность совокуплялись — его не устрашили! Кто без ужаса представить может летящаго по полям Полтавс ким в устроенном к бою своем войске Петра между градом пуль неприятельских, около главы его шумящих, возвышающаго сквозь звуки глас свой и полки к смелому сражению ободряющаго. И ты, знойная Персия, ни быстрыми реками, ни топучими болотами, ни стремнинами гор превысоких, ни ядовитыми источниками, ни раскаленными песками, ни внезапными набе гами непостоянных народов не могла препятить нашествию на шего героя, не могла удержать торжественнаго въезда в напол ненные потаенным оружием и лукавством города.
Слово похвальное...
императору
Петру
Великому
101
Больше примеров о геройском нго духе для краткости не предлагаю, слушатели, не упоминаю многих сражений и побед, в его присутствие и его предводительством бывших, но пред ставляю его великодушие, великим героям сродное, которое украшает победы и больше движет сердца человеческия, неже ли храбрые поступки. В победах имеет участие храбрость вои нов, споможение союзников, места и времени удобность и боль ше всего присвояет себе счастие, как бы некоторое собственное свое достояние. Великодушию победите леву все принадлежит единому. Славнейшую получает победу кто себя побеждает. Не имеют в ней ни воины, ни союзники, ни время, ни место, ни само господствующее делами человеческими счастие ни малейшага жребия. Правда, победителям разум удивляется, но велико душных любит сердце наше. Таков был Великий наш защитник. Отлагал гнев свой купно со оружием и не токмо из неприятелей никто живота лишен не был, как только против его ополченный, но и бесприкладная честь им показана. Скажите, шведские вое начальники, под Полтавою плененные, что вы тогда помыш ляли, когда, ожидая связания, препоясаны были поднятыми против нас мечами своими; ожидая посаждения в темницы, посаждены были за столом Победительским; ожидая посмеяния, поздравлены были нашими учителями? Сколь великодушнаго победителя вы имели! Великодушию сродно и часто сопряженно есть правосудие. Первое звание поставленных от Бога на земли обладателей есть управляти миром в преподобии и правде, награждать заслуги, наказывать преступления. Хотя военныя дела и великия другия упражнения, а особливо прекращение веку много препятствова ли великому государю установить во всем непременные и ясные законы, однако, сколько на то трудов его положено несомненно Удостоверяют многие указы, уставы и регламенты, которых со ставление многочисленные для отдохновения, многочисленные ночи сна его лишили. Докончить и принести к совершенству су дил Бог подобной таковому родителю дщери в безмятежное и благословенное ея владение. Но хотя ясными и порядочными законами не утверждено было до совершенства, однако в сердце его написано было право судие. Хотя не все в книгах содержалось, но делом совершалось. При всем том милость на суде хвалилась в самых тех случаях, к °гда многим его делам препятствующия злодеяния к строгости принуждали. Из многих примеров один докажет. Простив мног Их знатных особ за тяжкия преступления, объявил свою сер дечную радость приятном их столу своему и пушечною пальбою.
102
М. В. ЛОМОНОСОВ
Не отягощает его казнь стрелецкая. Представьте себе и помыс лите, что ему ревность к правде, что сожаление о подданных, что своя опасность в сердце говорила: «Пролита неповинная кровь по домам и по улицам Московским, плачут вдовы, рыдают сироты, воют насилованный жены и девицы, сродники мои в доме моем пред очами моими живота лишились и острое оружие было к сердцу моему приставлено. Я Богом сохранен, сносил, уклонялся, я вне града странствовал. Ныне полезное мое путе шествие пресекли, вооружась явно против Отечества. За все сие ежели не отмщу и конечной пагубы не пресеку казнию, уже вижу наперед площади наполнены трупов, расхищаемые домы, разрушаемы храмы, Москву, со всех сторон объемлему пламе нем, и любезное Отечество повержено в дым и в пепел. Все сим пагубы, слезы, кровь на мне Бог взыщет». Такого конечнаго правосудия наблюдение принудило его к строгости. Ничем не могу я больше доказать его милостиваго и кроткаго сердца, как бесприкладным снисходительством к его поддан ным. Превосходен дарованиями, возвышен величеством, возве личен преславными делами, но все сие больше бечприкладным снисхождением умножил, украсил. Часто меж подданными сво ими просто обращался, не имея великаго и монаршеское присудствие показующаго великолепия и раболепства. Часто пеше му свободно было просто встретиться, следовать, итти вместе, зачать речь, кому потребуется. Многих прежде государей рабы на плечах, на головах своих носили. Его снисхождение превоз несло выше самих государей. Во время самаго веселия и отдох новения предлагались дела важныя: важность не умаляла весе лия, и простота не унижала важности. Как ожидал, принимал и встречал своих верных! Какое увеселение за столом его было! Спрашивает, слушает, отвечает, рассуждает как с друзьями; и сколько время стола малым числом пищи сокращалось, столько продолжалось снисходительными разговорами. Меж столь мно гими государственными попечениями жил, как с приятельми, в прохлаждении. В сколь малыя хижины художников вмещал свое величество и самых низких, но искусных и верных рабов ободрял своим посещением. Сколь часто с ними упражнялся в художествах и в трудах разных, ибо он привлекал к тому боль ше примером, нежели принуждал силою. И ежели что тогда ка залось принуждением, ныне явилось благодеянием. За отдохно вение почитал себе трудов своих перемену. Не токмо день или утро, но и солнце на восходе освещало его на многих местах за разными трудами. Государственныя, правительствующия и су дебный места, им учрежденныя, в его присудствии дела верши-
Слово похвальное...
императору
Петру
Великому
103
ли. Различныя художества не токмо его присмотром, но и рук е го вспоможением к приращению поспешали; публичный строе ния, корабли, пристани, крепости всегда видели и имели его в основании показателя, в труде ободрите ля, в совершении награ дите ля. Что ж его путешествия или, лучше, быстропарящия ле тания? Едва услышало глас повеления его Белое, уже чувствует Балтийское море. Едва путь кораблей его скрылся на водах Азовских, уже шумят уступающия ему Каспийския волны. И вы, великия реки, Южная Двина и Полночная, Днепр, Дон, Волга, Буг, Висла, Одра, Эльба, Дунай, Секвана, Темза, Рейн и прочия, скажите, сколь много крат вы удостоились изображать вид Великаго Петра в струях ваших? Скажите! Я не могу исчис лить! Мы ныне только с радостным удивлением смотрим, по ка ким путям он шествовал, под которым древом имел отдохнове ние, из котораго источника утолял жажду, где с простыми людьми, как простой работник, трудился, где писал законы, где начертал корабли, пристани, крепости и где, между тем, как приятель, обращался с подданными своими. Как небесныя све тила течением, как море приливом и отливом, так он попечени ем и трудами для нас был в непрестанном движении. Я в поле меж огнем, я в судных заседаниях меж трудными рассуждениями, я в разных художествах между многоразлич ными махинами, я при строении городов, пристаней, каналов, между бесчисленным народа множеством, я меж стенанием ва лов Белаго, Чернаго, Балтийскаго, Каспийскаго морей и самаго океана духом обращаюсь. Везде Петра Великаго вижу в поте, в пыли, в дыму, в пламени — и не могу сам себя уверить, что один везде Петр, но многие и некраткая жизнь, но лет тысяча. С кем сравню великаго государя? Я вижу в древности и в новых време нах обладателей, великими названных. И правда, пред другими велики. Однако пред Петром малы. Иной завоевал многия госу дарства, но свое отечество без призрения оставил. Иной победил неприятеля, уже великим именованнаго, но с обеих сторон про лил кровь своих граждан ради одного своего честолюбия и вмес то триумфа слышал плач и рыдание своего Отечества. Иной мно гими добродетелями украшен, но вместо чтоб воздвигнуть, не Мог удержать тягости падающаго государства. Иной был на земЛе воин, однако боялся моря. Иной на море господствовал, но к земле пристать страшился. Иной любил науки, но боялся обна женной шпаги. Иной ни железа, ни воды, ни огня не боялся, од нако разума, человеческаго достояния и наследства не имел. Других не употребляю примеров, кроме Рима. Но и тот недостат °Чен. Что в двести пятьдесят лет, от Первой Пунической войны
М. В.
104
ЛОМОНОСОВ
до Августа 17 , Непота 18 , Сципиона 19 , Маркелла 20 , Регула 21 , Метелла 22 , Катона 23 , Суллы 24 произвели, то Петр сделал в крат кое время своей жизни. Кому ж я героя нашего уподоблю? Часто размышлял я, каков тот, который всесильным мановением управляет небом, землею и морем: дохнет дух Его — и потекут воды, прикоснется к горам — и воздымятся. Но мыслям челове ческим предел предписан! Божества постигнуть не могут! Обык новенно представляют его в человеческом виде. И так, ежели че ловека, Богу подобнаго, по нашему понятию, найти надобно, кроме Петра Великаго не обретаю. За великия к Отечеству заслуги назван он Отцом Отечества. Однако мал ему титул. Скажите, как его назовем за то, что он родил дщерь всемилостивейшую, государыню нашу, которая на отеческой престол мужеством вступила, гордых врагов победи ла, Европу усмирила, благодеяниями своих подданных снабди ла? Услыши нас, Боже, награди Господи! За великие труды Пет ровы, за попечение Екатеринино, за слезы, за воздыхание, кото рый две сестры, две дщери Петровы, разлучаясь, проливали, за несравненныя всех к России благодеяния, награди долгоденст вием и потомством! А ты, великая душа, сияющая в вечности и героев блиста нием помрачающая, красуйся: дщерь твоя царствует, внук — наследник. Правнук по желанию нашему родился. Мы тобою возвышены, укреплены, просвещены, украшены. Ею избавле ны, ободрены, защищены, обогащены, прославлены. Прими в знак благодарности недостойное сие приношение. Твои заслуги больше, нежели все силы наши! - ^ ^
^
^
M. M. ЩЕРБАТОВ Рассмотрение о пороках и самовластии Петра Великого <фрагмент> <...> Воззрим же теперь, какие перемены учинила в нас нуж ная, но, может быть, излишняя перемена Петром Великим, и как от оныя пороки зачали вкрадываться в души наши, даже как, царствование от царствования они час от часу вместе с слас толюбием возрастая, дошли до такой степени, как выше о них упомянул. Сие сочинит купно историю правлений и пороков. Щетр Великий, подражая чужестранным народам, нетокмо тщился ввести познание наук, искусств и ремесл, военное поря дочное устроение, торговлю и приличнейшие узаконении в свое государство, также старался ввести и таковую людкость, сооб щение и великолепие, о коем ему сперва Лефорт 1 натвердил, а потом которое и сам он усмотрел. Среди нужных установлений законодательства, учреждения войск и артиллерий, не меньше он прилагал намерение являющиеся ему грубые древние нравы смягчить. Повелел он бороды брить, отменил старинные рус ские одеяния и вместо длинных платьев заставил мужчин не мецкие кафтаны носить, а женщин вместо телогреи — бостроги, юбки, шлафорки и самары, вместо подколков — фантажами и корнетами голову украшать. Учредил разные собрания, где Женщины, до сего отдаленные от сообщения мужчин, вместе с Ними при веселиях присутствовали. Приятно был женскому Полу, бывшему почти до сего невольницами в домах своих, Пользоваться всеми удовольствиями общества, украшать себя °Деяниями и уборами, умножающими красоту лица их, и оказуЮщими их хороший стан; не малое же им удовольствие учини ло, что могли прежде видеть, с кем на век должны совокупиться, П что лица женихов их и мужей уже не покрыты стали колючи ми бородами. А с другой стороны, приятно было младым и не
106
М. М. ЩЕРБАТОВ
заматерелым в древних обычаях людям вольное обхождение с женским полом, и что могут наперед видеть и познать своих не вест, на которых прежде, поверяя взору родителей их, женивались. Страсть любовная, до того почти в грубых нравах незнае мая, начала чувствительными сердцами овладевать, и первое утверждение сей перемены от действия чувства произошло. А сие самое и учинило, что жены, до того не чувствующие красо ты, начали силу ее познавать, стали стараться умножать ее при стойными одеяниями и более предков своих распростерли рос кошь в украшении. О, коль желание быть приятной действует над чувствами жен! Я от верных людей слышал, что тогда в Мос кве была одна только уборщица для волос женских, и ежели к какому празднику когда должны были молодые женщины уби раться, тогда случалось, что она за трое суток некоторых убира ла, и они принуждены были до дня выезда сидя спать, чтобы убора не испортить! Может быть, сему не поверят ныне, но я паки подтверждаю, что сие от таких верных людей слышал, что в сем сомневаться не должно. Если страсть быть приятной такое действие над женами производила, не могла она не иметь дейст вия и над мужчинами, хотящими им угодными быть, что то же тщание украшений, ту же роскошь рождало.]И уже перестали довольствоваться одним или двумя длинными платьями, но многие с галунами, с шитьем и с пондеспанами делать начали. Поскольку сам государь не держался древней простоты нра вов в своей одежде, так что,(кроме простых кафтанов и мунди ров, никогда не нашивал, и только для коронации императрицы Екатерины Алексеевны, своей супруги, сделал голубой гродетуровый кафтан с серебряным шитьем, да сказывают, еще у него был другой кафтан дикой с золотым шитьем, не знаю, для како го знатного случая сделанный. Прочее все было так просто, что и беднейший человек ныне того носить не станет, как видно по оставшимся его одеждам, которые хранятся в Кунсткамере при императорской Академии наук. Манжет он не любил и не наши вал, как свидетельствуют его портреты; богатых экипажей не имел, но обыкновенно ездил по городу в одноколке, а в дальнем пути в качалке. Множества служителей и придворных у него не было, но были у него денщики, и даже караула кроме как пол ковника гвардии не имелПОднако, при такой собственной особы его простоте, хотел он, чтобы подданные его некоторое велико лепие имели. Я думаю, что сей великий государь, который ниче го без дальновидности не делал, имел себе в предмет, чтоб вели колепием и роскошью подданных побудить торговлю, фабрики и ремесла, будучи уверен, что при жизни его излишнее велико-
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
107
лепие и сластолюбие не утвердит престола своего при царском дворец И так мы находим, что он побуждал некоторое великоле пие в платьях, как видим мы, что во время торжественного вхо да, после взятия Азовского, генерал-адмирал Лефорт шел в красном кафтане с галунами по швам, и другие генералы также богатые кафтаны имели; ибо тогда генералы мундиров не носи ли. Богатые люди из первосановников его двора или те, которые благодеяниями его были обогащены, как Трубецкие 2 , Шереме тев 3 и Меншиков 4 , в торжественные дни уже старались богатые иметь платья. Парчи и галуны стали как у жен, так и у мужей в употреблении, и хотя не часто таковые платья надевали, моды хотя долго продолжались, однако они были, и по достатку свое му оные уже их чаще, нежели при прежних обычаях делали. ГБместо саней и верховой езды и вместо колымаг, не терпящих украшений, появились уже кареты и коляски, начались уже цуги, которых до того не знали, и приличные украшения к этим экипажам. Служители переодеты на немецкий манер не в разно цветных платьях стали наряжаться, но каждый по гербу своему или по изволению делал им ливреи, а официанты, которых тог да еще весьма мало было, еще в разноцветных платьях ходили. | Касательно внутреннего жилья, хотя сам государь довольст вовался самой простой пищей, однако он ввел уже в употребле ние прежде не знаемые в России напитки, которые предпочти тельно другим пил. То есть вместо водки домашней, сиженой из простого вина, водку голландскую анисовую, которая приказ ной называлась, и вина: эрмитаж и венгерское, — до того не зна емые в POCCHILJ (Подражали этому и его вельможи, и те, которые близки были ко двору; да и в самом деле, надлежало им сие иметь; ибо госу дарь охотно подданных своих посещал, то подданный чего для государя не сделает?]Правда, это не только ему было угодно, но, п напротив, он часто за сие гневался, и не только из простого вина подслащеную водку, но и само простое вино пил; но и собствен ное желание удовольствия, до того ими не знаемого, превозмог ли и самое запрещение государево, чтобы последовать его вкусу. Уже в домах завелись не только анисовая приказная водка, но и гданские; вина не только старинные, о которых выше помянул, Но также эрмитаж, венгерское и некоторые другие. Правда, что е Ще их сначала весьма бережливо подавали и в посредственных Домах никогда в обыкновенные столы употребляемы не были, а г только во время праздников и пиршеств, да и тут не стыдились Принести четвертную или сулею запечатанную и, налив из нее Но рюмке, опять запечатав, на погреб отослать.
108
М. М. ЩЕРБАТОВ
\ Однако хотя сам не любил и не имел времени при дворе своем делать пиршества, то оставил сие своему любимцу — князю Меншикову, которые часто оные как в торжественные дни, так и для чужестранных министров с великим великолепием по тог дашнему времени устраивал^/Имел для этого великий дом, не только на то время, но и в нынешнее (ибо в нем после кадетский сухопутный корпус был помещен), и слыхал я, что часто госу дарь, видя из дворца своего торжество и пиршество в доме его любимца, чувствовал удовольствие, говоря: «Вот как Данилыч веселится». Как ему подражая, так и будучи обязаны самыми своими чинами, другие первосановники империи так же имели открытые столы, как генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, генерал-фельдмаршал граф Борис Петрович Шереме тев, канцлер граф Гаврило Иванович Головкин 5 и боярин Тихон Никитич Стрешнев 6 , которому, поскольку он оставался первым правителем империи во время отсутствия в чужих краях импе ратора Петра Великого, на стол и деревни были даны. Этим знатным людям и низшие, подражая, уже во многих до мах открытые столы завелц, и столы не такие, как были старин ные, т. е. что только произведения домостройства своего употреб лялись, но| уже старались чужестранными приправами придать вкус доброте мяса и рыб^ И конечно, в таком народе, в котором странноприимство сочиняло всегда отличную добродетель, не трудно было ввестись в обычай таковых открытых столов упот ребление; что соединяя и с собственным удовольствием обще ства, и с лучшим вкусом кушанья против старинного, самым удовольствием утверждалось. Не неприятель был Петр Великий честному обществу, но хо тел, чтобы оно безубыточно каждому было. Он учредил ассам блеи, на которые в назначенные дни множество собиралось. Но этим ассамблеям предписал печатными листами правила, что должно на стол поставлять и как принимать приезжих. Этим упреждая и излишнюю роскошь, и тягость высших себя при нимать. Ибо общество не в обжирании и опивании состоит и не может оно быть приятно, где нет равности. Сам часто государь присутствовал в сих ассамблеях и строго наблюдал, дабы пред писанное исполнялось. Но слабы были эти преграды, когда вкус, естественное сласто любие и роскошь стараются поставленную преграду разрушить и где неравность чинов и надежда получить что от вельмож ис требляют равность. В присутствии государевом учиненные им предписания сохранялись в ассамблеях, но в простом житие рос кошь и унижение утверждали свои корни.
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
109
И подлинно мы видим, что тогда начали уже многие дома упадать и упадающие ожидать от милостд государевой и от защищения вельмож своего подкрепление-/Из первых знатных до мов мне случалось слышать об упадшем доме князя Ивана Васи льевича Одоевского7; дом которого был на Тверской, тот самый, который после этого был Василия Федоровича Салтыкова 8 , по том Строганова 9 , а ныне за князем Алексеем Борисовичем Голи цыным 10 состоит, в приходе у Спаса. Сей князь Одоевский не умеренным своим сластолюбием так разорился, что, продав все деревни, оставил только себе некоторое число служителей, ко торые были музыкантами, и они, ходя в разные места играть и получая плату, тем остальное время жизни его содержали. Вои стину при древней простоте нравов музыканты не нашли бы до вольно в упражнении своем прибыли, чтобы и себя, и господина своего содержать. Я сказал о сем князе Одоевском, как о разорившемся челове ке, но и многие другие если не в разорение от сей перемены жиз ни пришли, но по крайней мере, чувствовали немалую нужду. Дабы умолчать о прочих, )Борис Петрович Шереметев, фельд маршал, именитый своими делами, обогащенный милостию мо наршею, принужден, однако, был вперед государево жалованье забирать и с долгом этим скончался, как свидетельствует его ду ховная. \И после смерти жена его подавала письмо государю, что она от исков и других убытков пришла в разорение. ^Переменившийся таким образом род жизни, вначале первосановников государства, а в подражание им и других дворян, и расходы достигли до такой степени, что стали доходы превоз вышать, начали люди наиболее привязываться к государю и к велможам яко к источникам богатства и награждений.] Стра шусь я, чтобы кто не сказал, что по крайней мере сие добро про извело, что люди наиболее к государю стали привязываться. Нет,)сия привязанность не есть благо, ибо она не точно к особе государевой была, но к собственным своим пользам) привязан ность сия учинилась не как привязанность верных подданных, любящих государя и его честь и соображающих все с пользою Для государства, но привязанность рабов-наемщиков, жертвую щих все своим выгодам и обманывающих лестным усердием сво его государя. 1 Грубость нравов уменшилась, но оставленное ею место лестию и самством наполнилось, j Оттуда произошло раболепство, Презрение истины, обольщение государя и прочее зло, которое ДНесь при дворе царствует и которое в домах велможей вогнезди•Яось. Не сокрылся сей порок от остроумного монарха, и сей госу-
110
М. М. ЩЕРБАТОВ
дарь, строгий и справедливый до крайности, старался сколько можно лесть отгонять; яко случилось, как я слыхал, что один из знаемых ему офицеров быв с ним на ассамблее, выхвалял свое усердие к государю, говоря, что он во всяком случае готов за него умереть. Услышав сие, государь ему говорил, что ни он не желает, ни должность его ему не повелевает, чтобы он хотел, не разбирая случая, для него умереть; но требует токмо того, что бы в случае нужды или опасности его особы, что не может быть не соединено с пользою государственною, он расположен был по жертвовать своею жизнию. Офицер, хотя наиболее показать свое усердие, зачал паки утверждать, что он сие готов учинить всякой час, когда угодно будет государю. Остроумный монарх, ничего не отвечав, взяв его руку, палец его поднес к горячей све че и зачал его жечь; от боли офицер зачал силиться выдернуть руку. Тогда, ее отпустя, сказал ему государь, что когда он малой боли обожжения палца вытерпеть не мог, не по нужде, но по воле государя, то как он столь щедро обещает с радостию и все I тело свое без нужды пожертвовать^ Другой случай, слышанный V уже мною, доказует, сколь любил государь истину. jBaxap Данилыч Мешуков, бывший порутчиком во флоте прежде 1718 года, любимый государем яко первый русский, в котором он доволно знания в мореплавании нашел, и первый, который командовал уже фрегатом, быв на едином пиршестве с государем в Кронштате и напившись несколько пьян, стал размышлять о летах Госу даря, о кажущемся слабом его здоровье и о наследнике, какого оставляет, вдруг заплакал. Удивился государь, возле которого он сидел, о текущих его слезах, любопытно спрашивал причину оных. Мешуков ответствовал, что оц размышлял, что место, где они сидят, град столичный, близ построенный, флот заведен ный, множество русских входящих в мореплаватели, самый он, служивший во флоте и ощущающий его милости, суть деяния рук его; то взирая на сие и примечая, что здоровье его, государя и благодетеля, ослабевает, не мог от слез не удержаться, прила гая при том простою речью: «На кого ты нас оставишь!». Ответ ствовал государь: «У меня есть наследник», — разумея цареви ча Алексея Петровича и . На сие Мешуков спьяна и неосторожно сказал: «Oxl ведь он глуп, все расстроит». При государе сказать так о его наследнике, и сие не тайно, но пред множеством председящих! Что ж сделал государь? Почувствовал он вдруг дерзость, грубость и истину и довольствовался, усмехнувшись, ударить его в голову с приложением: «Дурак\ сего в беседе не говорят». ГНо, невзирая на таковое любление истины, ни на отвращение его от лести, не мог государь вкрадывающийся сей яд искоре-
Рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
111
нить^ролшая часть окружающих его ни в чем не смели ему про тиворечить, но паче льстили, хваля все соделанное им, и не про тивореча его изволениям, а иные и угождая страстям eroj, Хотя он знатным образом никогда обманут и не был, однако (князь Яков Федорович Долгоруков никогда не нашел в супротивлениях своих государю в Сенате себе помощников. И тщетно он суровы ми и справедливыми своими предложениями два определения, подписанные государем, отменил: о привозе на переменных ло шадях провианту в Петербург на армию и о набрании посохи, на содержании народном, для делания Ладожского канала; в обоих сих случаях, ни в других, никто соучастником его твердости и справедливости быть не хотел; единый сам государь терпел его грубые, но справедливые предложении, и, хотя с стеснением сердца, превозмогая себя, на оные соглашало*^) Я слышал от очевидных свидетелей, и Василий Никитич Татищев в «Исто рии» своей сие вместил, что(бывши государь в Кронштате, в еди ном пиршестве, окружающие его вельможи начали превозносить его хвалами, говоря, что он более отца своего. Между таковых похвальных воплей единый князь Яков Федорович Долгоруков в молчании пребывал. Приметя сие, государь требовал его мне ния.]Сей остроумный и твердый муж не мог вдруг ответствовать на такой вопрос, где состояло суждение между царствующего государя и его отца, обоих отличных их качествами.! Взяв не сколько времени подумать, сказал следующее: исчислил он все подробно, что Петр Великий сделал для пользы отечества, ис числил его труды и подвиги, и наконец сказал, сколь велик он есть во владыках земных; но, продолжая, говорил: все сии тру ды, все сии установлении не утверждают еще внутреннего спо койствия государства и безопасность гражданскую в жизни и в / имениях; отец же твой, говорил, при тихости нравов, начинал многое, но паче всего, что он сделал, «Уложенье», которое ныне, по перемене обычаев, перемены требует; когда окончишь ты все свои подвиги благими узаконениями, тогда справедливо можно будет сказать, что веема превзошел твоего отца. Государь вос чувствовал всю справедливость его глаголов и согласием своим мнение его утвердил^/ Чего же ради никто другой ни в беседах, ни в Сенате и нигде л Инде таковой правды не говорил, как сей бессмертия достойный ) князь Долгоруков? Того ради, что^они более желали приобрести Милость государеву, нежели, говоря правду, его почтение; же лали чинов и имений. |Ибо в самом деле не видно, чтобы любимец е го, князь Меншиков, когда ему строгую правду представлял; Чтобы Гаврило Иванович Головкин, государственный канцлер,
112
М. М. ЩЕРБАТОВ
отвратил его от переписки с Гилембурхом, с Горном 12 и с анг лийскими и шотландскими сообщниками претендента; но Остерман 13 , бывший тогда в малом чину и написавший требуемое писмо, несовместность сего поступку представил; чтобы Иван Мусин-Пушкин 14 его от какого дела удержал; чтобы адмирал Апраксин, имеющий толикую поверенность, что вопреки сказал государю./Но все токмо согласие свое изъявляли и впускали вкореняться лесть и рабство для собственных своих прибытков, чему и сам государь, и князь Яков Федорович Долгоруков про тивоборствовали Л А с другой стороны, духовной чин, который его не любил за отнятие своей власти, гремел в храмах Божиих панегириками о нем.у Между сими Прокопович, который из ду ховенства хотя нелюбви к государю не имел, но был совершенно ослеплен честолюбием, яко в другие царствования, ясно оказал выспренный свой глас на хвалы государевы вознес. Достоин он был многих похвал; но желателно было бы, чтобы они не от лес ти происходили, а похвалы Прокоповича, сего непостриженного монаха, сего честолюбивого архиерея, жертвующего закон изво лениям Бирона 15 , сего, иже не устыдился быть судьею Тайной Канцелярии, быв архипастырем Церкви Божией, были лестны, яко свидетельствует его собственное сочинение: «Правда воли монаршей», памятник лести и подобострастия монашеского из волению государеву. Сказал я, что сластолюбие и роскошь могли такое действие в сердцах произвести; но были еще и другие причины, происходя щие от самих учреждений, которые твердость и добронравие ис кореняли. {[Разрушенное местничество (вредное, впрочем, служ бе и государству) и не замененное никаким правом знатным родам, истребило мысли [о] благородной гордости во дворянах; ибо стали не роды почтенны, но чины и заслуги, и выслуги; и тако каждый стал добиваться чинов, а не всякому удается пря мые услуги учинить, то за недостатком заслуг стали стараться выслуживаться, всякими образами льстя и угождая государю и вельможам; а при Петре Великом введенная регулярная служ ба, в которую вместе с холопьями их писали на одну степень из господ в солдаты, и сии первые по вые л у гам, пристойным их роду людям, доходили до офицерских чинов, учинялися началь никами господам своим и бивали их палками 16 . Роды дворян ские стали разделены по службе так, что иной однородцев своих и век не увидит. То могла ли остаться добродетель и твердость в тех, которые с юности своей от палки своих начальников дрожа ли, которые инако, как подслугами, почтения не могли приоб рести; и быв каждый без всякой опоры от своих однородцев, без
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
113
соединения и зашиты, оставался един, могущий предан быть в руки сильного.] [ЦохвальнсГесть, что Петр Великий хотел истребить суеверия в законе, ибо в самом деле не почтение есть Богу и закону суеве рие, но паче ругание. Ибо приписывать Богу неприличные Ему деяния — сие есть богохулить. В России бороду образом Божиим почитали, и за грех считали ее брить, а чрез сие впадали в ересь антропоморфитов. Чудеса, без нужды учиненные, явленные образы, редко доказанные, повсюду прославляли, привлекали суеверное богомолие и делали доходы развратным священнослу жителям. Все сие Петр Великий тщился отвратить; указами повелел брить бороды, а «Духовным регламентом» положил преграду ложным чудесам и явлениям, равно как и неблагопри стойным сборам при поставленных на распутиях образах. Зная, что Закон Божий есть к сохранению рода человеческого, а не ко истреблению его без нужды, благословением от Синода и от все ленских патриархов учинил позволенно есть мясо в посты в нужде, а паче в морской службе, где и без рыбы довольно люди к скорбутике подвержены, повелевая самохоотно жертвующих жизнию своею, таковым воздержанием во время приключив шихся им болезней в воду кидать.\ Все сие очень хорошо, а кроме [того,] что последнее несколько сурово. Но когда он сие учинил? Тогда, когда народ еще был непросвещен, и тако, отнимая суеверия у непросвещенного народа, он самую веру в божественный закон отнимал./И сие действие Петра Великого можно приме нить к действию неискусного садовника, который у слабого де рева отрезывает водяные, пожирающие его сок ветви. Если бы оно было корнем сильно, то сие обрезывание учинило ему произ вести хорошие и плодовитые ветви; но как оно слабо и больно, то урезание сих ветвей, которые чрез способ листьев своих, по лучающих внешнюю влагу, питали слабое дерево, отняв ее, но вых плодовитых ветвей не произвело, ниже соком раны затяну ло, и тут сделались дуплы, грозящие погибелью древу. Так Урезание суеверий и на самые основательные части веры вред произвело; уменьшились суеверия, но уменьшилась и вера[( Ис чезла рабская боязнь ада, но исчезла и любовь к Богу и к свято му Его Закону; и нравы, за недостатком другого просвещения Исправляемые верою, потеряв сию подпору, в разврат стали при водить^ Со всем почтением, которое я к сему великому в монархах и великому в человеках в сердце своем сохраняю, со всем чувствие м моим, что!самая польза государственная требовала, чтобы он Имел, окроме Царевича Алексея Петровича, законных детей
1
114
М. М. ЩЕРБАТОВ
преемниками его престола, — не могу я удержаться, чтобы не Ч / охулить развод его с первою его супругою, рожденной Лопухи ной 17, и второй брак, по пострижении первой супруги, с пленни цею Екатериною Алексеевною 18 ; ибо пример сей нарушения тач / инства супружества, ненарушимого в своем существе, показал, что без наказания можно его нарушать] Пусть монарх имел к тому сильные причины, которых однако я не вижу, окроме склонности его к Монсовым 19 и сопротивления жены его новым установлениям; |но подражатели его имели ли государственные причины подобное делать? Павел Иванович Егузинский 20 , по стригши первую свою жену и женясь на другой, рожденной Го ловкиной 21 , имел ли государственные причины стараться иметь себе потомство, в нарушение Божественных Законов^ рМногие и другие ему подражали и не токмо из вельмож, но и из малочи^новных людей, яко князь Борис Сонцов-Засекин 22 сие учинил. / И тако, хотя Россия чрез труды и попечении сего государя при обрела знаемость в Европе и вес в делах; войска ее стали поря дочным образом учрежденны, и флоты Белое и Балтийское море покрыли, коими силами победила давних своих неприятелей и прежних победителей, поляков и шведов; приобрела знатные об ласти и морские пристанища; науки, художества и ремесла в ней стали процветать, торговля начала ее обогащать, и преобра зовались россияне из бородатых в гладкие, из долгополых в ко роткополые, стали сообщительнее, и позорищи благонравные известны им учинились: но тогда же искренняя привязанность к вере стала исчезать, таинства стали впадать в презрение, твер дость уменьшилась, уступая место нагло стремящейся лести, роскошь и сластолюбие положили основание своей власти, а сим побуждено, и корыстолюбие к разрушению законов и ко вреду граждан начало проникать в судебные MecTaJ Таково есть состояние, в котором (невзирая на все преграды, которые собственною своею особою и своим примером полагал Петр Великий для отвращения от пороков) в рассуждении нра вов осталася Россия по смерти сего великого государя. Воззрим теперь, сколько при двух кратких царствованиях Екатерины Первой и Петра II пороки сделали шагов, дабы наи более утвердиться в России. <...> БЕСЕДА Соплетать хвалы своим государям несть дело охулительное, лишь бы оные были основаны на истине, и искреннее бы усер-
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
115
дие, а не лесть и похлебство перо писателя и песнь певца направ ляли; ибо часто хвала добродетели столько же имеет силы над благорожденными душами, как и самое охуление противных по роков. Два чувства наиболее действуют в человеке: любовь и ненависть; то чего ради не возбудить первое из сих хвалою тех добродетелей, каковые монарх в сердце своем ощущает? Есте ственно есть, кто возлюбит единое, тот противное возненавидит; следственно, справедливая похвала утверждает и вкореняет в сердцах живущих государей обретающиеся добродетели, а тем самым истребляет противные пороки. Правда, что добродетель сама с собою несет свою награду, а потому хвалы или воздаянии ей кажутся не нужны. Но войдем мы в слабость человеческую: сии властители народов, седящие на престолах, силою, властию, почтением, повиновением, пышностию и славою окруженные, суть те же человеки, равные в них находятся страсти и слабости, как и в других, если и не бо лее, по мере могущества удовольствовать оные; то снизойдем ко оным, и да будут внушать благие цари хвалы, от истины проис ходящие, хвалы, коих само сердце их истину ощущает. Не токмо живые таковым образом должны быть похвалены, но да воздастся долг нашей благодарности и умершим за оказан ные ими благодеяния; ибо в самом деле, чем мы воздадим тем, кои ничего уж от нас не требуют, как торжественным изъявле нием нашей благодарности и проповеданием их добродетелей. Не токмо сие есть нужно, но и полезно, яко есть исполнение и всякой должности; ибо потомство и наследники их, вкушая хва лы их предков, к тем же добродетелям побуждаются и той же славы достойными себя учинить тщатся. Титус 23 , Траян и Марк Аврелий 24 , коих имена в вечную память и в подражание монар хам преданы, уповаю, более произвели мудрых и милосердых монархов, нежели все даваемые наставления разными мудреца ми. Александр плачет о великих победах отца своего Филип па 25 ; Цесарь, читая житие Александрове, к славе побуждается, и Елисавета Титу подражает *. Таковые суть действия истинных похвал; воззрим теперь, что льстивые производят. Лесть, вышедшая из ада, скрывая маскою Добродетели мерзкое свое лицо, оного есть начальница. Не взи рает она в похвалах своих на истину, ни на прямую добродетель, Но по страстям и по низости из пороков добродетели составляет: Хвалит слабость, называя ее милосердием; жестокость называет При коронации Императрицы Елисаветы Петровны была представ лена опера «Милосердие Титово».
116
М. М. ЩЕРБАТОВ
нужною строгостию; захватчивость над своими соседьми, опус тошающую страны и губящую напрасно людей, — геройством; лицемерство и притворность — мудростию, и прочее. Она не стыдится, льстя, царей Богу их уподоблять, и должный фимиам единому вышнему Существу — пред ними возжигает. Нет, не добродетель, не призвание к сему ее побуждают, но подлость и собственные какие виды. Она пред Калигулой 26 и Домицианом 27 воскурила жертвы на алтарях и подлыми своими хвалами ис требила последние остатки добродетели в сердцах их. Вредонос ные свои поступки и доныне продолжает: восхваляет царские пороки, превращая их в добродетели; самих их заставляет ду мать, яко бы они их имели. Поля Соединенных Провинций, поля части Германии, поля Фландрии и части Франции, вы — свидетели, колико таковые несправедливые хвалы привели в надменность дух Людвика XIV, и сколькой кровию оные бразды ваши оросила! Полвека уж протекло, как кровавые сии войны кипели, а еще Франция чувствует вредные плоды тщетною сла вою прельстившегося своего короля. Если мы рассмотрим сла бости человеческие, то не удивимся, как такими несправедли выми хвалами могут цари земные прельщаться. Естественно для человека иметь более мысли о себе, нежели чего, может быть, он стоит; сие, кажется, есть знак великого начала нашей души, но начала, поврежденного страстями; а потому, обольщая само любие, легко поддадут льстецы причину любящему хвалу влады ке мнить, что он есть таков, каковым они его ему самому, внут ренне смеяся, для пользы своей представляют. Нерон 28 мнил быть искуснее в стихотворстве Омира 29 , и в том уверения от мно гих имел. И так, обращаю к вам мой глас, о владыки земные, воз веденные на высшую степень могущества человеческого, хранитеся сих пристрастных похвал, яко не токмо заражающих вас в жизни, но и по смерти не перестающих бесчестить память вашу! С другой стороны, не похвально есть, делать не токмо неспра ведливые своим монархам, но и самые справедливые охуления, которые должны быть изглаголаны с такою умеренностию, что бы, елико можно, менее чети седящего на престоле повреждали. История единая, направляемая самою истиною, имеет право с равной смелостию похвалять знатные деяния и добродетели ца~ рей земных и охулять их пороки, дабы передать в память потом ству, чему должно подражать и от чего удаляться; учинить до стойное и славное бессмертие благим и наказание злым царям. Но и та, говорю я, не инако может сие делать, как быв ведома строгою истиною, и где бы никакие страсти примешаться не могли.
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
117
Довольно, является, изъявил я мои мысли о хвале и охулении государей; но, приступая к самому предмету моего труда, не дерзну я слабым моим пером описывать великие дела и достой ные похвалы Петра Великого. Величайший к сему надлежит иметь разум, и подвиг бы мой сей был более к уменьшению его славы, нежели ко умножению оной. Гласят его хвалы флот, во инство им заведенные, грады построенные, крепости укреплен ные, многие области покоренные, просвещенный народ науками и искусствами, учрежденная торговля, по кратковременности введенные законы; гласят чужестранные народы, удивляющие ся, как в столь краткое время, трудами его самого и всеянными семенами им, могла Россия из слабости в силу, из неустройства в устройство и из невежества в просвещение дойти. Звучные по беды, которые увенчали лаврами главы его наследников, суть плоды его трудов, и славу ему проповедают, всегда имя его, яко основателя, с именами тех соединяя. Гласят ему хвалу сердца российского народа; ибо хотя миновался тот род, который имел счастие при столь великом государе жить, но и потомки того, верные слуги отечества, с восхищением воспоминают его вели кие дела, и к мертвому столько любви и усердия являют, яко бы действительно он жив был, и могли бы воздаяния от него за усердие свое ожидать. Свидетели мне суть Невские брега, град, им, во имя его, созданный, какие чувствия тогда судии, воины, граждане и все прочие, стекшиеся на позорище открытия его из ваянного образа, ощутили. Не славно ли сему герою, когда все потомки бывших при нем подданных, по протечении полувека узря его бездушное изваяние, на славу его сооруженное, яко мо нарху, яко отцу и яко просветителю, ясные оказания своего усердия и благодарности принесли; и можно сказать, что слава есть Петра Великого, яко некоторая великая река, которая, что более удаляется от своего начала, то пространнее становится. Тако уже память моя (не) застигнет, когда, излишно угождая ли или по каким другим причинам (ибо не можно подумать, чтоб кто преемник Петра Великого его не любил) монарха сего Пет ром Первым именовали, но само собою, без указу и без повеле ния, имя Великого превозмогло; и дети наши в юности своей е два ли и знают, кто был Петр Первый, но имя Петра Великого, Купно с благодарностию и с удивлением, в сердцах их напечатленно. Могу ли я после сего дерзнуть какие хулы на сего монарха изРечи? Могу ли данное мне им просвещение, яко некоторой из менник похищенное оружие, противу давшего мне во вред ему °братить? Однако прости мне, великая душа, если, не для оху-
118
М. М. ЩЕРБАТОВ
ления твоего, но для защищения твоего имени, осмелюся твои пороки изъяснить, дабы показать, сколь их добродетели превос ходили, а самым тем поразить те неблагодарные сердца, кото рые, забыв твои благодения, забыв твои услуги к отечеству, дер зают многие хулы на тебя изблевывать. Сколько ни есть мое почтение к тебе, но не затмит оно во мне справедливости, и я потщуся испросить от Клио 30 то златое перо, коим на наикрепчай шем мраморе, под назиданием истины, она дела монархов изоб ражает. Утверждаюсь паче в дерзком моем предприятии; ибо душа твоя, быв одеяна тленною одеждою, часто жестокие исти ны от подданных своих вкушала, то сколь наипаче, когда сия между бесплотными, изреченными мною истины тебе непротив ны будут. Глаголят противники сего великого монарха: он был строг не померно, любил казни и пролитие крови, и, не разбирая ни роду, ни чинов, уподлял себя биением окружающих его; он сына своего смерти предал; он в любострастие и в роскошь ввергался; он самовластие до крайности распростирал. Се ваши хулы! Расмотрим же непристрастным оком все сии пороки, о коих не могу отречись, чтоб много ли иль мало их в нем не было, но рассмотрим, сообразя с обстоятельствами време ни, как в рассуждении тогдашнего умоначертания россиян, в рассуждении тогдашних обстоятельств и нравов, так и в рассуж дении намерений Петра Великого, и, может статься, мы уви дим, что не все сии пороки в нем врожденные и вкорененные были, что ко многим, являющемся ныне нам порочными, по ступкам был он побужден обстоятельствами, что некоторые тог да и пороками не считались, что некоторые от тогдашних гру бых нравов и воспитания произошли, а, наконец, есть и такие, коими сей великий государь платил дань человечеству. Пороки тем виднее в нем, что они, быв сопряжены с великими доброде телями и делами, яко на высоте поставленные, явнее становят ся. Но как в каждом порок есть порок, то и в сем благодетеле России он свойства своего не переменяет, а токмо несколько заг лаживается великими его делами. Россия, не очень давно освободившаяся от раздоров и бунтов, сохраняла еще ту жестокость, которая от междоусобий рождает ся. Казни смертные, пытки, убийства были обыкновенны в Рос сии. Петр Великий при таковом умоначертании воспитан был, и насилу начал познавать сам себя, се новые бунты в России возго релись. Самая жизнь юного государя к опасности подвергнута была в первый бунт Стрелецкий 31 , и младые его очи, начинаю щие с рассудком вокруг себя обозревать, зрили лиющуюся кровь
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
119
своих родственников и верных слуг: Нарышкиных 32 , Матвее ва 33 , Языкова 34 и других. Остаток времени его младенчества в таковых же страхах и кровавых позорищах был препровожден. То сие и самому мягкосердному человеку не вложит ли некото рую суровость, и среди токов крови принужденной жить чело век не приучит ли себя без трепета на них взирать? Увы! Се есть судьба рода человеческого, что привычка многое над ним дей ствие имеет. В Америке без жалости жертвовали людьми, в Ва вилоне и в Дафнисе прелюбодеяние добродетелью почиталось, а в Индии и ныне суровство к себе самому и отвратительное изну рение святостью считается. То не сомнительно ли есть, что тако вые обстоятельства вложили в сердце младого государя некото рый дух суровости, который, примешавшись к твердому его желанию уставить правосудие, к горячему побуждению докон чить им начатое полезное, иногда мог из меры выходить. Воззрим на умоначертание и на состояние России. Вельможи и весь народ погружены были в суеверие и все другие народы столь погаными считали, что за грех почитали с кем неединовер цем иметь какое сообщение, не токмо чтобы хотеть что полезное для отечества от них перенять. Бояре были горды, суеверны, не сообщите льны; местничество было хотя уничтожено, но в серд цах их пребывало в своей силе, по коему не привязанные по древнему родству с государями, или по знатности рода преиму щественно имели, но происшедшие случаем не токмо сами над знатнейшими себе начальствовали, но предпочтение сие и по томству своему прелагали, купно с наследием, превышать не токмо другие роды, но и с незнанием дела государственные ис полнять. Леность, увальчивость, привязанность к домам крепко вкоренились, а загрубелость и привязянность ко всем старым обычаям, яко естественное положение, в них учинилось. Не было порядочных войск, но земские собирались худо вооружен ные, еще хуже устроенные, да и те никогда все не собирались. Хотя и были стрельцы, недавно заведенные, но сии, из земских людей набранные и родами ведущиеся, при начале своем имели все пороки турецких янычар, не имев их храбрости. Так как и они были сварливы, беспокойны и неповиновенны начальникам своим, вступая в торги и промыслы, так как и янычары, не име ли уже никакого попечения о должности по званию своему; од ним словом, неустроенные сии войска не были страшны неприя телям, но опасны были государям. Не было в России наук, и не токмо побуждения, но паче было отвращение что познать; ибо познание сие надлежало почерп нуть от чужестранных народов, а народ наш и их самих, их язы-
120
М. М. ЩЕРБАТОВ
ки и все, от них происходящее, нечистым и богопротивным по читал. Искусства и рукоделие не в лучшем были состоянии; не было ни фабрик, ни ремесел, а что и было, и то находилось в крайнем несовершенстве. Не было ни внутренней, ни внешней торговли. Внутренней от того, что не бьищ довольного истребления вещей, ибо каждый от своих произведений жил; и не было ремесл, ибо не знали и не могли хотеть многих вещей, которые Петром Великим введены и нужны учинились; а внешней от того, что никаких обстоя тельств чужестранных не знали, и не было портов, окроме горо да Архангельского, которым, яко господа, равно как и торгов лею, агличане владели. Наконец доходы государственные столь были малы, что едва ли восходили до миллиона, да и прибавить их, по малому обра щению денег и по недостатку торговли, не на кого было. При таковых обстоятельствах возможно ли было льстить себя, яко некоторые ныне мудрствуют, чтоб Россия хотя не столь скоро, однако бы не весьма поздно и не претерпев ущерба, если бы Петр Великий и не употребил самовластия, могла до стигнуть, не токмо до такого состояния, в каком ныне ее зрим, но и в вящшее добротою. Кто воззрит на вышеписанное бесприс трастное начертание, тот ясно увидит, чтобы надлежало многим векам протечь прежде, нежели бы Россия могла отвергнуть свои предубеждения, получить надлежащее в военных делах устрой ство, просветиться науками и установить торговлю, да и то при таких обстоятельствах, ест ли бы государи всегда тому способст вовали, и соседи бы ее не воспрещали ее возвеличению. Сказав таким образом общие обстоятельства, для вящего, испровержения большей части охулений, возлагаемых на Петра Великого, и дабы показать, что самая истина перо мое направля ет, забываю на сей час его ко мне благодеяния, которые чрез просвещение, введенное им, я ощущаю, и вступаю к подробному показанию его пороков. Дабы сохранить некоторым образом времяисчислительный порядок в оных, начну я с бунта Стрелец кого. Когда по утишении оного стрельцы уже были взяты под стражу, когда темницы наполнились сими преступниками, по кушающимися на жизнь законного своего государя, тогда, по сугубом прежних их бунтов прощении, младый, строгий, в суровстве и среди излияния крови воспитанный, самодержавный государь, не употребил азиатского самовластия, чтобы без суда их истребить, но определил верных бояр исследовать их дела; а как все они, кроме малого числа, нашлися виновными, то и смерти без пощады всех и осудил. Они были единые казнены на
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра Великого
121
площади, и не токмо палачи, но и сам государь, и бояре многие, государем быв принуждены, им головы рубили. Другие были повешены на городских зубцах, а некоторые на зубцах стен Де вичьего монастыря и в самых окошках келий, куда была заклю чена Царевна София 35 , сестра Петра Великого, начальница всех сих возмущений. Множество охулительных жестокостей и мно гое похвалы достойное я в сем ужасном начертании обретаю; но дабы не причли мне в мерзкую лесть, что в оправдание скажу, я потщусь, не закрывая все, что ужасное нахожу, изъяснить. Семь тысяч человек вдруг смерти предаются. Сам монарх обагряет не достойным себя деянием священные руки кровию подданных своих и среди палачей зрится; знатнейшие бояре, к тому же принужденные, дрожащими руками то же исполняют, огорчеваются, что столь мерзкую должность принуждены исполнять, а вкушающих смерть мученье усугубляется. Сестра, хотя пре ступница, но есть сестра, дщерь Царя Алексея Михайловича, не токмо строго заключена в Девичьем монастыре, но принуждена, можно сказать, жить среди мертвецов, ежечасно должна му читься взиранием на них и обонять смрад, от тел их исходящий. Сие, думаю, изображение не покажется никому лестным. Но воззрим, что в казни сей Стрелецкой было похвальное и прости тельное, и что от чего происходило. Сказал я, что мог и единым своим приказанием повелеть без суда умертвить всех стрельцов; но и в сем случае был произведен столь справедливый суд, что хотя мало могущие оправдаться были от смертной казни осво бождены, и не токмо освобождены, но некоторые начальники их, участвующие в сем бунте, когда начали изъявлять свою вер ность государю, награждения получили, яко то были два брата Толстых, которые, наконец, загладили свое во младости пре ступление, и наконец подпорами отечеству и верными поддан ными государя своего были. Взирая на состояние стрельцов, на частые их повторяемые бунты, не мог младой государь никогда ожидать, чтобы их беспокойствами власть его не была поколеблема, а паче имея уже намерение учинить во всех частях госу дарства, а особливо в военном расположении (что их чувствительнейше огорчило), великие перемены, не мог надеяться до сего достигнуть, пока хотя малое число сих беспокойных людей в живых останется, чего ради и решился на столь суровое дело. Признаюсь, что труднее оправдать деяния самого государя, быв шего среди палачей, казнящего своими руками своих поддан ных и знатных бояр к тому принуждающего. Но какую мы жес токость ни припишем сему монарху, разум у него отнять не Можем; а если мы оставим ему сие, то и не можем подумать, что-
122
М. М. ЩЕРБАТОВ
бы к такому деянию он без политической какой причины при ступил. Сокрыты от нас и тогдашним молчанием, и временем сии царские тайны, но потщимся догадками до сего достигнуть. Голицын 36 , Толстые, Хованский 37 были соучастники сим бун там: то не имел ли еще некоего подозрения государь и на других бояр, которых сим поступком восхотел учинить собственно их особами участниками сей казни и руки их обмочить в крови сих преступников, дабы остающимся неведомым их соучастникам живым на сих бояр сумнение подать? Не хотел ни по выбору к сему жестокому делу употребить, дабы те явно не открыты были, что есть на них сомнение; сего ради без разбору и другим то же велел исполнять; а дабы самою жестокою сею должностию и никого не огорчить, сам бесчестное для себя на себя отчасти дело приял. Все сие оправдание, я признаюся, что есть весьма слабо в рас суждении оказанной жестокости; но отнесем при том сие к тем суровым временам, отнесем к худому воспитанию, отнесем к привычке к крови, и узрим, что то, что теперь наижесточайший тиран в Европе постыдится учинить, то тогда в России могло простительно казаться, в России, где и должность палача не была бесчестна, и где и наказанный палачом мог опять в чины и в должности выходить. Не могу я никаким образом оправдать вышепоказанный по ступок, учиненный им с сестрою его, Царевною Софиею. Нельзя ее оправдать, чтобы она не была преступница противу вышней власти, чтобы она не была злодейка брату своему и государю, чтобы не она была причиною множества пролиянной крови, как во время бунта, так и после бунтов, в наказание за оные. Но она была его сестра, ему однокровная; заключение ее отнимало у нее все способы ухищрении свои к возмущению России употреб лять, но надлежало ль жизнь ее тягостнее смерти сделать? Над лежало ль и видением, и обонянием мертвых тел, при засыпа нии, при возбуждении и во все время ее пребывания, ее тихим, но мучительным образом терзать? Признаемся всем, что жесток был Петр Великий, но возложим отчасти сию жестокость на вре мя, в которое он родился, на обстоятельства и на образ, коим он воспитан был. Говоря об оказанной жестокости им с его сестрою, прилично здесь сказать о жестокости его с его сыном. Сына, рожденного от крови своей, строгостями своими принудить к бегству; возвратя, повелеть его судить, истязать его и, ежели то правда, яко последнего подданного, казнить. Се есть жестокость, имеющая мало примеров в истории.
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра Великого
123
Но дабы судить о вещах с тою справедливостию, каковую тре бует история, каковую должны мы воздавать монархам, и мо нархам, облагодетельствующим нас, надлежит не по первому воззрению суды свои располагать, но войти во все обстоятель ства дела. Царевич Алексей Петрович был человек не великого разума, тайный противник всем изволениям и учреждениям своего родителя и привязанный твердо к старым обычаям. Напротиву того, Петр Великий, ощущая уже пользу своих установ лений, видя, что уже успехи увенчивают его труды, не словами, но делом, любитель своего отечества и блаженства своего наро да, для коего он столько раз к опасности подвергался, яко в са мом своем письме к сему сыну своему изъясняется, зрил в нем наигоршего неприятеля, какового он и отечество могут иметь, зрил в нем разрушителя всех его учреждений, подпертого всеми теми, которые еще любили древние обычаи, а таковых множе ство было; долго старался он его к мыслям своим обратить, вло жить в него чувствия, что подвиги его суть полезны, но, не имея успеха в сем, отрешил его от наследия. Но самое сие и показыва ло ему, что сей способ не есть доволен для утверждения его уч реждений и блага отечества; ибо, имея и духовный чин, и мно жество бояр единомышленниками себе, какое бы отречение могло после смерти его воспретить на престол возвести? Какая бы толь твердая темница могла его так удержать, чтоб врата ее не разрушены были? А возведение его не токмо угрожало ввер жением России в прежнее ее непросвещение и слабость, но еще и междоусобною войною!.. Решился, яко до крайности простира ющий все свои страсти, каковую он имел и к отечеству своему, непреоборимым образом, осуждением его на смерть, а может быть, и казнию, сию опасность прекратить. Страшный пример, зримый токмо нами в Июнии Бруте 38 , пример, показующий же стокость обычая, но главности его не суть хулительны. Сказал уже я выше об обвинении, что Петр Великий, не раз бирая ни роду, ни чинов, бивал приближающих к нему. Не мо жет сие в наших обычаях, им же введенных, не странно пока заться, и многие из нас, конечно, восхотят скорее смертную казнь претерпеть, нежели жить после палок или плетей, хотя бы сие наказание и священными руками и под очами Божия Пома занника было учинено. Всякой век имеет свои нравы, а век тот, Которой застал Петр Великий и с воспитанными в коем людьми Жил, был таков, что побои не инако, как болезнью почитали, не считая их себе в бесчестие, хотя бы те и кацкими * руками были Кат — по-малороссийски палач.
124
М. М. ЩЕРБАТОВ
учинены. Колико находим мы в Разрядных книгах, что иного, высекши плетьми, отсылали к тому головою, с кем местничался, или иного за какое неисполнение приводили под виселицу и били чрез кацкие руки по щекам; имен я их не поминаю, дабы не сделать огорчения потомкам их; но все, которые хотя малое знание имеют в российских древностях, в истине сей согласятся. А однако сии тогда наказания не бесчестили, и они по-прежнему в чины и должности употреблялись. То удивительно ли есть, что Петр Великий, последуя горячему своему обычаю, и когда [имел дело] с такового воспитания людьми, сам воспитанию своему уступал? Они сами, претерпевшие такие наказания, свидетели мне суть, ибо мне еще удалось многих из них знать: был ли хотя один, который бы за сии побои пожаловался на Петра Великого, или бы устыдился об оных сказать, или бы имел какое озлобле ние на него; но всех паче видел я исполненных любовию к нему и благодарностию; а сие и доказует, что сей поступок не в порок особе Петра Великого должно приписать, но в порок умоначертанию тогдашнего времени. Но довольно сего; те, которые столь в укоризну Петру Великому сей поступок проглашают, рассмот рели ли, кого он таким образом наказывал? Или тех, коих из праху возвел на великие степени или младых людей, часто ис полненных пороками, да и сим обоим часто сии наказания заме нялись вместо жесточайших наказаний, которые бы они по за кону заслуживали. Но вельможи сановитые, яко князь Яков Федорович Долгоруков, часто с грубостию ему противоречащий, Борис Петрович Шереметев, князь Михайло Михайлович 39 и князь Дмитрий Михайлович Голицыны 40 , многажды противя щиеся его изволениям, никогда такого наказания не претерпе ли. И тако лучше удивитеся, охулители Петра Великого, мужа нравом горячего, воспитанного в таком веке, в коем побои, учи ненные вельможе, за бесчестье не считались, что он с терпеньем снес от князя Долгорукова разодрание подписанного им прото кола; что не наказал за неподписание Шереметевым суда царе вича, и сказавшего ему в ответ: «Служить своему государю, а не судить его кровь — моя есть должность»; не послушавшего его при взятье Шлюсембурга Князя Голицына, учинящего ответ: «Не есть в твоей воле, но в воле Божией есть»; исправившего мысли государевы князя Дмитрия Михайловича Голицына, принудившего превосходные доброты сочинением Камор-коллежского Регламента уничтожить тот, что сам Петр Великий начертал. Яко человеку, все сие не могло ему прискорбия не на нести, но, яко герой, уступая свою пользу пользе государства,
Рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
125
видя искренность сердец изящных сих своих слуг, не токмо чем их наказал, но паче милостями осыпал. Крепость телесная и горячая кровь чинила его любострастна. Сколько сие ни есть естественное побуждение, сколько ни есть монархов, которые оной не стыдятся, но я не могу ее не почесть пороком, от которого желательно бы было, чтобы сей великий муж воздержался, тем наипаче, что ни обычаи, ни примеры его страны в чем его оправдать не могут; и может быть, что он свер шил расположение свое к сей страсти путешествиями своими в чужие края и примерами, которые он там видел и слышал. Но со всем тем думаю, что любострастие его не имело такой силы над ним, если бы в первой своей супруге нашел себе сотоварища и достойную особу; но, не имея сего, неудивительно есть, что, воз ненавидя ее, сам в любострастие ввергнулся. Но воззрим и в сем случае на его поступок: узрим ли мы, чтоб сия страсть, которая столь многими овладела, которая Геркулеса 41 заставила прясть у Омфалы 42 , которая Помпея 43 и Антония 44 погубила, когда-ни будь отвлекла его от трудолюбия, должности или правосудия? Он довольствовал свою плоть, но никогда душа его побеждена не была. Карл XII 45 столь боялся сей страсти, что даже видеть жен ский пол страшился; вместо что Петр Великий среди телесных удовольствий владычествовал над нею. На сие, может статься, могут мне ответствовать, что он Екатерину, из низкого состоя ния пленница, учиня сперва своею любимицею, возвел, нако нец, быть своей супругою, и се есть знак, что, по крайней мере, в сем случае страсть его победила. Остановитесь и рассмотрите: во-первых, для сей Екатерины, яко любимицы или яко супруги, упустил ли что Петр Великий? Сделал ли для нее какое неправо судие? И думаю, что злодеи его мне скажут: «Нет!». Известно каждому, что страсти в нас действуют сильнее тогда, когда хоте ния наши неудовольствованы; сей причины Петру Великому не настояло, ибо он беспрепятственно ею владел, и Екатерина, кто ее знал, не толь была честолюбива, чтобы и могла хотеть быть его супругою. Что ж его побудило к такому великому ей награж дению? Первое, признание за все, ею понесенные с ним труды и за благие советы, которые она ему в опасном случае при Пруте подала, что и сам он объявлял. Второе, мне кажется, была и политическая причина. Петр Великий от первого брака имел единого сына — царевича Алексея, которого уже усмотрел быть неудобным к приятию Российского престола и к содержанию на чатых им дел; от сея же Екатерины имел уже двух дочерей, ви дел уж себя начинающего ослабевать, не знал, будет ли иметь столь достойную и повиновенную супругу, как сия, а от сея зрил
126
М. М. ЩЕРБАТОВ
уже и потомство, то супружеством своим и признанием закон ными рожденных детей хотел утвердить престол свой; а самым сим и могущее междоусобие случиться после смерти его упре дить. Если таковые были намерения Петра Великого, яко сие есть весьма вероятно, то истинно я в поступке сем ничего охулительного не нахожу. Ибо, когда государи, его предки, на многих незнатных женивались и не зная внутренних их расположений, то чего ради Петру Великому не вступить было в брак не токмо с той, которой добродетели ему были известны, [но] к которой имел причину благодарности, и чрез что мог утвердить безопас ность престола своего и спокойство России? Никто Петра Великого в неумеренной склонности к пьянству не обвиняет; но находят в нем достойно охуления, как оно дей ствительно и есть, что он иногда на пиршествах, снисходя в ра венство к подданным своим, сам излишнее пивал и других паи вал. Первое показует невоздержность, а другое охулительное самовластие. Но не единожды я предложил правило, что есть разные времена, и суть разные нравы и обычаи, взирая на кото рые и должно не только такового великого мужа, но и приватно го человека, судить. А сии самые нравы и были таковые не ток мо в России, но почти и во всех местах, где сей государь, для просвещения своего народа, путешествовал. Везде во время весе лий и пиршеств лишнее пивали, чиня сие яко знак удоволь ствия. То можно ли, яко непростительное дело, охулить сие в сем государе, когда подражал он в том всей Европы тогдашним обычаям, с тою особенностию, что низлагал с себя и пышность царскую, и снисходил к подданным своим, с ними, не яко их монарх, но яко равный, веселился, подавая им способ в сем слу чае все истины ему говорить и дружески с ним обходиться? И конечно, естли всякое упивание есть зло, но чинимое им нис хождение, можно сказать, некоим образом сие зло исправляет. А сверх того сие не столь его занимало, чтобы хотя малую оста новку в делах приключить могло, яко свидетельствуют то пре выше, кажется, сил человеческих исполненные им дела. К тому же, может статься, что он в сем поступке и сугубый имел пред мет, познавал в пьянстве враждующих между собою вельможей, а чрез самое сие брал свои осторожности, чтобы не быть обману тым наветами единых на других; и небезызвестно ему было, что много еще было таких, которые о старых обычаях сожалели, и многие были ему недоброхотны, то сим способом и мысли их он тщился познавать и остерегаться от поставляемых ему мрежей. И се, может статься, была причина, что не токмо знатнейших бояр некоим родом самовластия упиваться принуждал, но иног-
рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра
Великого
127
да и женщин поил. Жестокое дело, но по обстоятельствам, мо жет быть, тогдашним необходимо ему было. Наконец, обвинение его в неумеренном самовластии вид ис тины имеет. Он переменил все порядки, принудил одеваться инако, нежель прежде был обычай, принудил выбрить бороды, наложил налоги, записал дворян в службу, не по срокам, но на всегда; взяв детей, послал учиться разным наукам и мастерствам. Вот сильные знаки самовластия. Но да воззрят охуляющие в сем Петра Великого, те, кои от самовластия сего получили и самое то довольное просвещение, чтобы самовластие сие охулять. Возмог ли [бы] Петр Великий достигнуть до намеряемых им поправлений без оказания самовластия? Отменным образцом сшитое платье хотя ничего не знаменует, но оно отнимало раз личие между россиянами и чужестранными, которые нужны ему были, а коих российской народ ненавидел. Бритие бород так же чинило россиян сходственных на другие изученные европей ские народы и отнимало у них предубеждение, яко бы все, не имеющие бород, поганые были; а к тому же и истребляло род ереси антопоморфитов, которая, по незнанию, вкоренена была. Не мог он ввести порядок, не сделав некоторые знатные переменения во всем правительстве. Не мог он распространить торгов ли, без приобретения портов, а приобретение портов не мог по лучить без войны, а потому порядочные войска для защищения государства и для приобретения стран необходимо нужны были; а порядочные войска не могли завестися, если останется земс кая служба, по малым срокам располагаемая, если бы дворяне не вступали с нижних чинов в службу и тем чрез собственное свое испытание не приобретали в ней нужное искусство, не име ли бы порядочного за заслуги или по старшинству произвождения, и не обязаны бы были служить всегда, а не посрочно. Про изведение войны и сооружение флота требуют денег; их весьма было мало. Коммерция почти ничего не приносила, и, невзирая на всю умеренность в собственном житье сего государя, он почти всегда в них нужду ощущал: то умножение денежных налогов совершенно нужно было, разумея чрез сие сей великий госу дарь, что хотя обстоятельства государства требовали сей тягости Народа, тогда почти несносной для него, но, предвидя, что раз множение торговли, заведение мануфактур и ремесл и умноже ние обращения денег, наконец, сии налоги не тягостны учинять, Что в самом деле и исполнилось. Надлежало ввести просвещение в России: то чем лучше можно было его ввести, как посылкою благородных юношей для научения не токмо наукам, военному Искусству, но и самым ремеслам, показуя, что не есть ничего
128
М. М. ЩЕРБАТОВ
подлого, что к пользе отечества может послужить? И простер ший сам монарх к скипетру рожденные в работу руки, не мог ли требовать, чтоб подданные его ему подражали? Все сие он учи нил самовластным образом, не спрашивая совету ни от кого; да от кого ему было его и спрашивать? Предложить ли учинить пе ремены в правлении убежденным людям в его пользе и поль зующимся непорядками оного, да и не чувствующим польз, которые могут произойти? Предложить ли ему сообщение с чу жестранными народами тем, которые за грех сие считали? Пред ложить ли наложение податей тем, которые самый малый налог за несносную тягость почитали, а пользы не предвидели? Пред ложить ли учреждение порядочных войск тем, которые тем ли шались многих своих прав, подвергались во многие труды и ли шались подданных своих, которых должны были в рекруты отдавать? Предложить ли посылку юношей в чужие края, когда отцы и матери не токмо сему противны были неумеренною привязанностию к детям своим, но и по самому суеверию, думая, яко бы осквернятся пребыванием не с единоверными, тому про тивны были? И тако не с кем было Петру Великому советовать ся, то имел он право, по великим своим расположениям и по мудрому предвидению, самовластно то повелевать? Но воззрим на Петра Великого в других делах, где не настоя ла такая нужда. Учинил ли он в решении дел, которые сам ре шил, по какому пристрастию, кому несправедливость? Не равно ли последнего подданного с наилюбимыми своими вельможами судил? Не вкушал ли он при решении дел грубые, ему учинен ные, противоречия и не соглашался ли всегда на истину, не гневаяся за грубость? Когда учинил ощутительно полезные свои установления, не дал ли Сенат указа не принимать самых его по велений, когда противны государственной пользе они будут или противоречительны другим законам? Не советовался ли он все гда с своим Сенатом и не побуждал ли ему самую истину го ворить? Понеже никто всех сих справедливостей откинуть не может, а потому и ясно есть, что нужда его заставляла быть дес потом; но в сердце он имел расположение, и, можно сказать, влиянное познание взаимственных обязательств государя с под данными. Се слабое мое перо кратко начертало пороки и добродетели сего благодетеля России; направляемо быв истиною, по силе сво ей изобразило его пороки и проступки с показанием, колико он к оным обстоятельствами, умоначертанием, обычаями того вре мени и воспитанием был побужден. Теперь остается мне в за ключении сего оправдать и себя в том, что, может быть, некото-
Рассмотрение
о пороках
и самовластии
Петра Великого
*
129
рые мне скажут, что я есть защитник деспотичества, или са мовластия, и что по предложенным мною правилам и каждый монарх может сказать, что он такие же имеет благие виды, и по добные же ему обстоятельства настоят употреблять самовлас тие, и его употребит. Не есть мое намерение побуждать владык света к забвению взаимной связи между престолом и гражданами и влагать в них мысли, усугубляющие злосчастия рода человеческого. Но сим не охуляю я Петра Великого в его самовластии: ибо может ли кто ныне [из] государей в Европе иметь такие обстоятельства, какие имел сей монарх? И тако, тот государь, который помыслит употреблять такое самовластие, да размыслит прежде, нашел ли он народ свой без просвещения и загрубелой в своих обычаях и, по несправедливо му воображению своему о вере, противляющийся всякому про свещению? Был ли подвергнут от юности своей к разным беспо койствам, ухищрениям и бунтам, которые все силою разума своего превозмог? Испытал ли все состояния сам собою и обо зрел ли без пышности, но с прилежанием почти все части своего государства? Подверг ли себя ко многим трудам и опасностям для любви к отечеству своему? Снизошел ли в состояние своих подданных, законами являяся им строгим государем, обхожде ниями же другом? Вкушал ли без гнева грубые ему учиненные противоречия и всегда ли готов был истину слушать? Если кто все сие исполнил, то, имея такие расположения, мо жет без охуления употреблять самовластие. Но кто все сие ис полнит?
e^
и. и. голиков Статьи, заключающие в себе характеристику Петра Великого и суждения о его деятельности ОБРАЗ ТЕЛЕСНЫЙ
Милующий Россию Бог, благоволив дать ей сего великого го сударя, одарил его отличными свойствами, как внутренними, так и внешними. (Рост его был два аршина четырнадцать верш ков. Лицо полночи несколько смугловатое; глаза черные, ис полненные живости и огня; чело, нос, губы пропорциональные. Волосы темные и почти черные, и которых он не пудрил, не отрощал и не завивал, а зачесывал только просто. Небольшие усы, кои он, следуя бывшему пред тем в Европе обычаю, оставлял, придавали оному вид военный и грозный; вообще на лице его изображалась важность, глубокомыслие, строгость, милосердие и заботливость. Голос имел ясный и громкий, выговор чистый, произношение сановитое; мысли свои выражал с жаром, но сво бодно, кратко и сильно. Стан стройный и величественный, по ходку гордую; сложение тела крепкое, по которому он мог пере носить невероятные труды. При первом на него воззрении вперял во всякого к себе благоговейное высокопочитание, сме шанное со страхом и любовию. ТЕМПЕРАМЕНТ
Темперамент его был горячий и пылкий. Мятежники, ослуш ники и преступники воспаляли его гневом, изменявшим иногда черты лица его, что особливо приметно было во младых его ле тах, но присутствие духа его скоро оный угашало и рождало рас-
Статьи,
заключающие
в себе характеристику
Петра
131
каяншу «О Боже!» — восклицал он в таких случаях с сердечным прискорбием: «Будучи в состоянии исправить народ мой, не в состоянии нахожусь исправить самого себя». Толико чувствительное признание собственных проступков не доказывает жестокости сердца. Непроникающие же в него приписывали строгости его к пре ступникам сего ему темпераменту, а суеверные его недоброхоты, и пристрастием или завистию зараженные иностранные писате ли называли оные жестокостию. ПРОНИЦАНИЕ
Проницание его было столь острое, что при первом взгляде на кого редко ошибался в свойствах оного. Он, обыкновенно моло дым людям, приподняв на лбу волосы, смотрел в глаза, — и бе зошибочно предсказывал о их способностях и в чем что успеет, говоря присутствующим: «В сем малом будет путь», или «не бу дет», и определял их в те звания, к каким по замечанию его был кто способен, и никогда в том, или по крайней мере весьма редко ошибался. Он всякие умыслы и заговоры как бы пророчески проникал и завременно оные предварял и разрушал *. СНИСХОЖДЕНИЕ
\ Снисхождение его к подданным было беспримерное. Он обра щался с ними не инако, как отец с детьми. «Меж подданных своих, — говорит Ломоносов, — обращался просто, не имея ве ликого и монаршее присутствие показующего великолепия и ра болепства... Пешему свободно было просто встретиться, следо вать, идти вместе, зачать речь, кому потребуется^И как всякий мог к нему свободно доступать, так и нужды свои предлагать, и если то была какая жалоба, то он спрашивал просителя, смотря на него быстро, уверен ли он о истине своего дела и о справедли вости своей жалобы? и буде проситель в том его уверял, то пове левал явиться в Сенат, или в какую коллегию, назнача к тому День и час, и никогда сего часу не забывал .(Он удостоивал своих Посещений не токмо знатных, но и самых низких и бедных лю дей и не отказывал звавшим его на обед^хотя б надлежало для * Свидетельствует о сем архиепископ Феофан в слове на годичное его воспоминание.
И. И.
132
ГОЛИКОВ
сего входить в хижину простого мастерового или матроса. Од нажды монарх, быв на работе у галерной гавани, сказал коман диру оной поручику Неплюеву 1 : «Я зван на родины; поедем со мною»; и, приехав к работнику команды сего Неплюева, поцело вал родильницу и жаловал ей несколько денег, выкушал чарку горячего вина и, закуся пирогом с морковью, подал кусок оного поручику: «Заешь, брат, — сказал ему, —эта родимая наша пи ща, а не итальянская» *. Один иностранец из самовидцев, описывая его пребывание в Голландии, говорит о снисхождении его так: «В свободное время главнейшее его увеселение состояло обыкновенно в том, чтоб осматривать всякие вещи, достойные любопытства или стоящие его примечания, в домах частных лю дей, где он пользовался всеми случаями вступать в дружеские с ними разговоры толь вкрадчивым образом, что голландцы, при вязанные отлично к вольному обхождению, прельстились воль ными и откровенными его поступками; сие возымело в них та кое действие, что почти невероятно, коль многие охотно соглашались служить ему». ТРУДОЛЮБИЕ
Трудолюбие его было столь же беспримерно, как и снисхож дение. Он не терпел праздности как в себе, так и в других. Вста вая в четвертом часу пополуночи, приезжал в Сенат и дожидал ся сенаторов, а по выходе спрашивал, нет ли еще каких дел. После кушания обыкновенно езжал на адмиралтейские и другие работы или в других каких упражнялся трудах; ночного време ни тихостию пользуяся, чертил планы кораблям, крепостям и проч. и более пяти часов в сутки не почивал **. Никогда не было человека деятельнее его; он считал не дни свои, а минуты, и не было ни одной, о потере бы которой он жалеть был должен; и если где его присутствие казалось надобно или обещало какую пользу, в какой бы то части государства ни было, тотчас летел туда без свиты с непонятною скоростию. Его деятельность как бы его некоторым образом умножала и делала присутствующим во всем пространстве империи. Можно бы, казалось, почесть за отдохновение от трудов его посещения, коими он удостоивал подданных, препровождая * Неплюев жил довольно в Италии, обучаясь в Венеции морской службе. ** Предисловие на книгу Савариева «Лексикона».
Статьи,
заключающие
в себе характеристику
Петра
133
время то в дружеских беседах по нескольку часов, и иногда до водил оное и до веселости, хотя сие последнее случалося редко. Но и самые сии веселости были у него средством к лучшему узнанию соприсутствующих с ним. Он тогда в растворенных серд цах их читал, как в раскрытой книге, все чувствования их и об ращал оные в пользу великих намерений своих. ТВЕРДОСТЬ В ПРЕДПРИЯТИЯХ ^ Y J T O ОН предпринимал, то всегда оканчивал, невзирдя ни на какие препятствия]] Твердости его ничто противостать не могло; все оной покорялось, сие не только нам, но и всей Европе извест но. Самые знаменитейшие писатели о таковой твердости его го ворят с удивлением. «В предприятиях его никакая трудность и опасность (слова ученых сих) не могла его устранить; средства самые чрезвычайные, самые скорые, и самые отважнейшие были те, которые он предпочитал к успешному произведению своих намерений. Деятельность его как бы умножала его неко торым образом, и делала повсюду. Самые обширные намерения его никогда не устрашали; он следовал им с жаром и с твердостию, которые отнимали все, что ни казалось в них сперва химе рическим. Смелость его ума и страсть к чрезвычайным делам за ставили его предпринять и совершить в немногие годы ужасное и скорое преображение народа грубого и невежливого в полиро ванный*. Он во всем, — придает к сему Вольтер 2 , — преодолел природу в подданных своих, в самом себе, на земле и на водах, но преодолел ее к ее украшению».
ПРАВОСУДИЕ ц!равосудие его было ко всем равное без наималейшего по слабления и лицезрения; богатые и убогие, знатные и низкие, чужестранцы и свои, одинакую ощущали правду. Престол его был престол правдьь.,«Потачка верховной главы, — говорит пи сатель истории его, в Венеции изданной 3 , — бывает вредительНе е, нежели скорая и строгая правда. Сия страхом неминуемого Наказания приводит злодеяние в мерзость, а оное надеждою про шения побуждает к преступлению законов. По сей причине не* Словарь исторических портретов, анекдотов и слов, достойных при мечания знаменитых особ. Т. III.
134
И. И. ГОЛИКОВ
сравненный сей законодавец в великих преступлениях проволо ки не дозволял; но коль скоро оное уличено, тотчас и наказание следовало, а отговорки преступника не находили себе услышания». Таковую строгость его правосудия особливо чувствовали судьи, которые вверенные им весы правосудия наклонять дерза ли пристрастиями своими. «Того ради, — говорит государь, — надлежит (судей) в винах звания своего волею и ведением преступивших, так наказывать, якобы кто в самый бой (сражение) должность свою преступил, или как самого изменника, понеже сие преступление вящше из мены; ибо о измене уведав остерегуться, а от сей не всякой остережся, но может зело гладко под кровлею долго течение свое иметь и злой конец; получить» *. Напротив сего ]судьи, исполняющие с ревностью законы, по ставляющие себя превыше боязни раболепствующих и низких душ, превыше личных неудовольствий и убедительных просьб, были его истинными любимцами. Он любил говоримую себе от таковых правду, хотя бы она произносима была и весьма грубо, и всегда их отличал возвышением и уважением своим. Мудрый государь ведал, что неправосудие и зараза пристрастия в судах есть одно из начальнейших зол, разрушающих государства^ МИЛОСТЬ И ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЕ
Удивительно, коль умел великий сей государь соединять с то ликою правосудия строгостию милосердие свое. «Милость его, — говорит Ломоносов, — хвалилась на суде и в самых тех случаях, когда многим его делам препятствующие злодеяния к строгости принуждали». Не было толь тяжкого преступления, которого бы он ни простил, если только виноватый добровольно явит ис креннее раскаяние. В таких случаях обыкновенное слово его было: «Бог тебя простит»; но надобно было виноватому предва рить раскаянием своим донос или улику судом: ибо тогда рас каяние почитал он следствием необходимости, и место милости заступало уже правосудие. Но впадающие в преступление не умышленно или по стечению каких-либо несчастных обстоя тельств, всегда находили в нем евангельского оного отца, прием лющего в объятия свои заблудшего сына; а по злости сердца преступающее и в том закосневающие неумытного судью. В со мнительных обстоятельствах страшился он оскорбить судимого, * Указ именной мая 20, 1724 года.
Статьи,
заключающие
в себе характеристику
Петра
135
говоря при таких случаях, «что лучше десятерых винных про стить, нежели одного невинного оскорбить». Страх суда Божия, всегда в нем пребывающий, управлял движениями сердца его как в милости, так и в правосудии. «Рассуди, невестушка! — от ветствовал он царице Прасковье Федоровне 4 , просившей проще ния фрейлине Гамильтоновой, убийце детей своих, — рассуди, невестушка! Как тяжко мне правый закон отца или дела моего нарушить, то коль тяжчае закон Божий уничтожить. Я не хочу быть ни Саулом, ни Ахавом 5 , которые, нерассудною милостию закон Божий преступая, душою и телом погибли». «Сделайте правду, — пишет он при другом случае Сенату, — и не погубите душ своих и моей, чтоб совести наши остались чисты в день страшного испытания». Впрочем, человеколюбие его доказывают спасительные уч реждения его о сохранении детей несчастно рождаемых, подки дышей и бедных; доказывают миллионы долгов, прощенных им; доказывают возвращенные из ссылок, освобожденные изпод стражей; доказывают устроенные госпитали, больницы, бо гадельни, снабденные достаточным содержанием, и проч. ЭКОНОМИЯ / М ы разделим оную на домашнюю и государственную. Великий государь в особенности жил более как домострои тельный дворянин, а не как государь; стол его был самый про стои?^ Некогда, — говорит г. Ланг* 6 , — случилося мне быть у двора в праздничный день, в такое время, когда он возвращался из церкви, последуем своими министрами, офицерами и многи ми знатными особами. Стол его тогда состоял из шестнадцати приборов. Коль скоро подали кушанье, то и сел он с императри цею; потом обратяся к собранию: "Господа! — сказал, — изволь те садиться, кому достанется место, а прочие пусть едут обедать с своими женами"». Таковый стол был еще праздничный. чДворец его не имел почти никакого великолепия, и даже каМеры-аудиенц Для приема послов (оная была при Сенате), и ник °гда не был, так сказать, обеспокоивай шумом J Он предоставил Беликолепие императорского двора представлять любимцам сво им, сначала Лефорту, а по смерти его князю Меншикову. «У него не было ни камергеров, ни камер-юнкеров, ни пажей, Нй Драгоценной посуды; десять или двенадцать молодых дворян * Ланг в своем дневнике. См.: Ланг Л. Белое путешествие. Ч . III. С. 189.
136
и. и. голиков
в звании денщиков и столько же гвардейских гренадеров состав ляли весь его двор; не было для служителей богатой ливреи» *. Хотя же и упоминаются в истории его все сии придворные чины, но они не скоро были учреждены и исправляли звание свое толь ко в церемониальные дни. РПлатье его, в коем он выезжал в присутствия и на работы, со стояло из фрака, наподобие казакина, из сукна не весьма тонко го и цвета по большей части серого; вместо шпаги носил кортик; манжет не имел, но белье имел чистое и хорошее. Военное пла тье его видим мы сохраненное в Кунсткамере при император ской Академии наук; оно состоит в полковничьем его гвардии Преображенского полка мундире из зеленого голландского по средственной доброты сукна с тафтяною того же цвета подклад кою, обложен по борту обыкновенным золотым галуном с боль шими медными позолоченными пуговицами, и колете из весьма толстой лосиной кожи, шляпа без позумента, шпага с медным без позолоты и черною проволокою обвитым эфесом, знак обыкно венный гвардейского офицера, галстух из простой черной кожи. ^Орден надевал на себя только в праздничные и публичные це ремониальные дни>А хотя на восковом его изображении, в той же Кунсткамере находящемся, и видим на нем объяринной го лубой и серебром шитый кафтан с кружевными манжетами и галстуком, но оный был на нем только единожды, во время ко ронования императрицы, его супруги, и то по ее просьбе. Чулки его, также хранящиеся, были гарусные, изношенные до дыр; башмаки с подметками **. Экипаж его обыкновенный в городе был летом одноколка, а зимою санки, по большей части в одну лошадь, и иногда с верхо вым. Церемониалов не терпел, пышность и блеск презирал, исклю чая дней, в которые он въезжает по победах своих с торжеством: сие делал монарх д,ля того только, дабы сильнейшее о них сде лать в сердцах подданных впечатление. Никакой игры и никакой охоты не любил, и почти никогда ими не занимался. По таковой жизни его и не удивительно, что годовые расходы двора его не превосходили шестидесяти тысяч рублей. Он имел * Начертание о достославном царствовании Петра Великого. Но двор императрицы чины сии имел. '* С подметками башмаки. Сии от того, что которые в них были ему покойны, с теми он расстаться не хотел и нашивал одни по году и больше.
Статьи,
заключающие
в себе характеристику
Петра
137
(говорит издатель Венцианской истории его) все удовольствие великого монарха и совокупно всю приятность жизни приватно го дворянина^? Нельзя было не подражать в таковой жизни монарху и под данным его, и сие тем паче, что он того хотел и во всяком роде расточение, мотовство и суетность запрещал и наказывал. у Но если толикая экономия в домашней его жизни удивитель на, то экономия его государственная превосходит всякое удивле ние. С какою чрезвычайною бережливостью сохранял он леса, колико пекся и ободрял хлебопашество, размножал всякого рода продукты, разводил иностранных пород овец, лошадей и рогатый скот, вводил всякие художества, мастерства, фабрики и заводы, вспомоществуя всему оному немалыми суммами денег; для облегчения и безопасности перевозов соединял реки и моря каналами, делал дороги и прочее, а всем таковым хозяйствен ным попечением удержал в государстве превеликие суммы де нег, выходившие до того за границу. Сверх сего, установя во всем государстве строгую полицию, изгонял всякую роскошь и игры, завел училища, сиротские дома и больницы, пресек скитание повсюду нищих, устроив для них богадельни и рабочие дома, учредил непременные и одина ковые весы и меры, положил цену нужным съестным припасам, предотвратил разумными учреждениями бедствия от пожаров и прочее; но одеть великую армию по-европейски, не имея снача ла своих ни судов, ни ружей, ни меди для артиллерии; устроить великий флот, не имея ни железа, ни полотна; вести войну почти во все время царствования своего с сильными неприятелями; да вать союзникам своим великие помощные деньги; содержать при всех иностранных дворах министров, консулов и агентов; употреблять знатные суммы денег на политические извороты, выписывать и доставать отовсюду в Россию, не жалея на то ни каких сумм, ученых людей, художников, машины, инструмен ты, книги и разные вещи во множестве; довольствовать по стат ской службе всех жалованием; употреблять великие же деньги на воспитание и на обучение повсюду же разосланных россиян; путешествовать неоднократно самому ему по Европе; заплатить при славном окончании войны шведам два миллиона рублей и привести почти все намерения свои до желаемой цели, не истоЩив подданных с весьма малыми государственными доходами, Которых сначала не более пяти миллионов было; не войти в долг И оставить после себя наличных денег несколько миллионов — ес ть наивернейшее доказательство непостижимой поистине гос Ударственной экономии его.
И. И. ГОЛИКОВ
138
Мы слышали уже великого хозяина сего, вещающего, что он в жалованных по службе своей деньгах волен, но с народа соби раемых не может инако употреблять, как в пользу государствен ную, и в которых он некогда обязан будет отдать отчет Богу. Толико то сильное имел монарх побуждение к сбережению и правильному употреблению государственных доходов! Впрочем, в вышеупомянутом исчислении расходов не упомянулись употребляемые на содержание армии и флота, на дос тавление повсюду провианта и амуниции, на сделание великих каналов, на построение городов, пристаней, дорог, и на прочее сему подобное: ибо оное все исправляемо было общим поддан ных иждивением по нарядам правительства, и которые сборы до подушного оклада не включались в число государственных до ходов, а в расположении поровну со всех, и в собрании помяну тых денег с подданных строгий порядок делал почти нечувстви тельными поборы оные. Доказательством того, что оные не были тягостны, есть то, что все то заменили подушные деньги, положенные по 74' копейки с ревизской души мужеского пола, число которых состояло тогда только в 5 794 928 душах муже ского пола. МУЖЕСТВО И НЕУСТРАШИМОСТЬ
Искусство воинское, бывшее до того без всяких правил, ве ликий государь в краткое время довел до такой степени совер шенства, что новое его войско соделалось страхом шведскому, в победах возмужалому и дотоле оное презиравшему, что засвиде тельствовал разбитием своим сам Карл XII, которого вся Европа страшилась и за непобедимого почитала. Но что до личного му жества героя нашего касается, то где оное было потребно, никог да не думал он об опасностях. Мы из многих сему примеров пре доставим себе только на рыбачьих лодках атакующего его два морских судна, двадцатью пушками защищаемые, взлезающего первого на оные и их пленяющего; представим его одерживаю щего собственною ж храбростию с галерами над флотом швед ским при Аланде победу; представим его в осеннюю ночь между валов ярящегося страшною бурею моря, пускающегося в шлюп ке с корабля на неизвестный берег; представим сражающегося его с Левенгауптом 7 семь часов и на голову побивающего славное победами войско; представим его на полях полтавских в устро енном к бою войске своем между градом пуль неприятельских, около главы его шумящих, возвышающего сквозь звуки глас
Статьи,
заключающие
в себе характеристику
Петра
139
свой и полки к смелому сражению ободряющего, и в конец силу шведскую сокрушающего; представим его под Фридрихстатом предводящего войско свое по узкой плотине противу пушечных выстрелов отчаянного неприятеля, и градом оным овладеваю щего. Представим его в наибедственнейшем под Прутом положе нии, презирающего смерть и из челюстей ее безвредно выходя щего, а все сие купно пред ставя, и будем иметь довольное понятие об героической его неустрашимости и о беспримерном присутствии духа его; но представим наконец в победах и вели кодушие его. ПОПЕЧЕНИЕ О ВОЙСКЕ Но что паче всего возвышает славу его в сем пункте, то лю бовь его к воинам, отеческое попечение его о их сохранении и о их продовольствии. Мы сие видели во все течение его жизни. Не было почти одного повеления его к начальникам воинским, в котором бы он не напомянул о хранении и о безнужном их со держании. «Определите», пишет он Сенату, «по дороговизне в Выборге пред другими городами покупаемого на покупку солда там вина, мяса рыбы, круп и прочего на потребу больных денег, сверх жалованья их, по десяти тысяч рублей». «Бросьте лучше все, — пишет он к фельдмаршалу-лейтенанту Огильвию, — и самую артиллерию, но спасите людей и больных, что паче мно гих викторий ему причтено будет». Он не только называл их то варищами, но и самою вещию был оным, снося наряду с ними все тягости и нужды военные. Он поселил в них не только храб рость, но и сыновнюю к себе любовь. Каждый из них имел на дежду в награде за службу и в безнужном по отставке своей со держании; каждый служил радуясь, видя товарищей своих по отставке покоящихся в госпиталях, устроенных для них по мно гим монастырям и в столицах. «Здесь, — восклицает государь при устроении большого для них госпиталя, — здесь всякий из неможенный найдет себе помощь и упокоение».
БЛАГОЧЕСТИЕ Великий государь, не удовольствуясь доставлением поддан ным своим всякого временного блага, с такою же неусыпностью Пекся и о доставлении им вечного блаженства. Он воспитывал
140
Я . И.
ГОЛИКОВ
чад их в страхе Божием, наставлял отцов их в несуеверном богопочитании, успокаивал в сомнительстве совести, отводил от суе верия и приводил к познанию истины, и сие делал сей отец чело вечества не с одними знатными токмо, но и с самыми простыми людьми, паче же с раскольниками, к чему обыкновенное ору жие его было Священное Писание, а паче Павлово учение, ко торое он наизусть помнил; сверх сего понуждал весь народ к непременному исправлению должностей христианских как мно гими указами своими, так и собственным своим примером. Его первое веселие было дом Господень, в котором не слушатель ток мо предстоял Божественной службе, но сам чиноначальник; ум ножал внимание и благоговение предстоящих своим монаршим гласом и вне государского места с простыми певцами наряду стоял перед Богом; а чтение Апостола посреди церкви обыкно венное было его дело при всякой литургии. Во дни же воспоми нания побед, которые он относил, так как и все успехи в делах своих, единственно Божией помощи, слушал в соборном Троиц ком храме всенощные бдения, святую литургию и молебное пе ние с великим благоговением *. Но установление Святейшего Синода и духовных училищ, спасительные наставления его, предписанные в духовном регла менте пастырям Церкви, и проповедуемое повсюду чистое слово Божие, истребляющее плевелы суеверия, есть несомненное до казательство и как бы печать его благочестия. Надежда его и упование во всем на помощь Божию делала его при всех опас нейших сражениях с неприятелями и при усмирении внутрен них мятежей крайне неустрашимым, и он из слов св. апостола Павла сделал себе пословицу, которую слышали его при всех опасностях вещающего, а именно: «Аще Бог по нас, то кто на ны?», а таковая твердая надежда его на Бога и была явственно всесильным его покровительством засвидетельствована, сохра нившая его невредимым при всех атаках крепостей, при всех * Сии всенощные бдения отправлялись в присутствии его и продолжа лись по пяти и по шести часов, а в воспоминание Полтавской победы по семи часов. В сей день во время обедни обыкновенно все нахо дившееся в Петербурге войско находилось в собрании вокруг хра ма. Благодарный молебен отправлялся знатным и всем духовенст вом среди войска в поставленном шатре при троекратном из ружей беглом огне, и при пальбе из пушек с обеих крепостей и галер, вы водимых пред собор. Монарх в сей день всегда сам командовал вой ском и угощал столом всех от генерала до офицера, а для солдат и народа выставлялся на площади обед, вино и пиво, и оканчивалося торжество дня сего обыкновенно фейерверком.
Статьи,
заключающие
в себе характеристику
Петра
141
сражениях морских и сухопутных; и при усмирении бунтовщи ков и изуверов. Впрочем, в течение жизни его видели мы, что просвещение его дозволило всякому инозаконному христианину свободное от правление веры и обрядов своей церкви; самые иноверцы ника кого не терпели гонения или принуждения. Ревность к вере не по разуму почитал он всегда противною благочестию и разуму *. ЛЮБОВЬ К ОТЕЧЕСТВУ Любовь его к отечеству превосходила всякие пределы; она была душою всех со деланных им чудес и преображений; она за ставила его, оставя скипетр и величество, записаться в Гол ландии в плотники, и наряду с мастеровыми обучаться всем ху дожествам. Она была его, так сказать, божество, которому он жертвовал не токмо покоем своим, но и сыном своим, но и самою жизнею своею, подвергал оную тысячам опасностей. «Вы на зываете государя жестоким, — говорил монарх цесарскому ми нистру, — когда он для спасения своего государства, долженству ющего быть для него дороже самой жизни, лишает наследства короны принца своей крови, а я, напротив, почитаю самою вели чайшею жестокостью жертвовать целостью государства установ ленному порядку наследства, и проч.». «Если я впаду в турец кий плен, — пишет сей отец человечества в Сенат из-под Прута, быв окружен в десять крат большею турецкою силою, — то вы не должны меня почитать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы то по собственноручному повеле«Ревность не по разуму производила страшные действия. Таковою ревностию к закону беснующиеся, истребляя род человеческий, мнили себя приносящими службу Богу. Сия ревность миллионы истребила народов; самые противные человечеству тиранства каза лись им добрыми делами. В Испании в одно время обвинен был жид в произношении хулы на богоматерь, присужден к содранию с жи вого кожи. Несколько кавалеров, сею ревностию возбужденные, в масках взошед на эшафот с ножами, столкнув палачей, приняли на себя отмщение чести Святой Девы и содрали кожу» (Монтескье. Дух законов). Сея бесчеловечные ревности, или паче адского изуверства, от крылось недавно новое доказательство, а именно в Испании, по слу чаю бывшего в Алкантаре пожара, во время сгорения Миноритского монастыря. Полиция нашла в оном пять страшных темниц, наполненных человеческими трупами.
142
И. И. ГОЛИКОВ
нию от вас было требуемо, покамест я сам не явлюсь между вами в лице моем; но если я погибну, и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники». Сия беспредельная любовь его к отечеству застав ляла его денноночно трудиться как в устроении блага поддан ных, так и в утверждении оного законами. Сия беспредельная любовь его к отечеству, преодолев все страшные трудности, восторжествовала над всеми невозможнос тями, и толикие произвела чудеса, из которых и самое, по мне нию моему, наибольшее ее же силе приписать должно, то есть что и самые суеверием и ненавистью к его величеству заражен ные сердца воспламенились напоследок сыновнею к нему любовию и оплакивали его равно как и все просвещенные, как и все благомыслящие подданные. Истинны суть слова апостольские, что «любовь побеждает все». ЗНАНИЯ ЕГО В НАУКАХ И ХУДОЖЕСТВАХ Беспримерный сей монарх при великих душевных своих свой ствах имел нарочитые познания о всех науках и художествах, особливо же в механике, физике, географии и хирургии; в неко торых же был и совершенен, как то: в мореплавательной, в ко раблестроительной и в геометрии. «Он был, — говорит Воль тер, — наилучший плотник, искуснейший в севере мореходец; нет такого трудного прохода от начала Балтийского моря до оке ана, который бы он сам не проведал, присовокупя матросский труд к знанию философа и к намерениям императора». «Петр Великий, — изъясняется собрание ученых мужей, — сделался самым ученейшим в своем государстве. Он говорил на многих языках, был весьма знающ в математике, физике и гео графии; он знал даже и хирургию, которого искусства оказал неоднократно опыты». «Откуда же, — заключает архиепископ Феофан, — почерп нул он толикую премудрость, не быв учен ни в какой школе, ни в какой академии? Но академии его были грады и страны, учи тели бывшие при дворе его — послы, приезжавшие к нему знат ные гости и угощавшие его в различных странах государи, прин цы, правители, знатнейшие министры: ибо где он ни был, с кем ни беседовал, ничего не оставлял без замечания, ничего без ис следования». И таким образом в Амстердаме у славного Рюйша 8 делал он своми руками хирургические операции; в доме бургомистра
Статьи,
заключающие
в себе характеристику
Петра
143
Витцена обучался практической физике; и мало осталось наук и художеств, говорит г. Вольтер, которых бы он не исследовал по рознь. Капитан-инженер Перри 9 , коего он принял в Лондоне в свою службу, свидетельствует, что государь в бытность свою в Англии не оставил никакого художества, которого бы он ни при мечал, и которому не приложил бы рук своих всякий раз, когда входил в мастерские избы. С шотландцем Фергюссоном, приняв шим у его же величества службу, примечал и исчислял затме ния; и помянутый Перри, продолжает г. Вольтер, хотя и негодо вал на него за недовольное жалование, признается однако же, что великий сей государь был искусен в астрономии, хорошо ве дал все небесных тел обращения и законы тяжести, которые оными управляют. «Сия до времен великого Невтона 10 неизвест ная сила, — заключает Вольтер, — по которой все планеты одна о другой движение заимствуют, и которая их содержит в их кру гах, была уже известна российскому монарху в то время, как в прочих странах довольствовались токмо знанием вымышлен ных (невежеством) обращений, и в Галилеевом 11 отечестве не вежи заказывали невежам верить обращению земли; а чтение лучших и отборных книг на иностранных языках, частые разго воры и переписка его с самыми ученейшими того времени фило софами, из числа которых были Лейбниц 12 , Вольф 13 , Фонтенель 14 и другие члены Парижской академии, которой он был сочлен, усовершили познаниями быстрый его от природы разум; и от сего-то происходило, что разговоры его о всякой материи были основательны, тонки и краткостию исполнены; от сего-то происходило, что на самые темные и сомнительные доклады и вопросы давал резолюции и ответы ясные и скорые, и о чем бы ни произошло слово, тотчас слышали от него весьма острое рас суждение, сильные доводы и приличные к материи притчи и по добия, неизреченно услаждавшие слышащих его». ПУТЬ, ПО КОЕМУ ОН ШЕСТВУЯ, достиг ДО СВОЕЙ ЦЕЛИ Описав телесный и душевный образ великого монарха, ка жется мне, что будет оный не совсем еще совершенным, ежели Не опишем и пути, предызбранного им, по которому он, шест вуя, достиг до цели великих своих намерений и до толикого ве личия славы. Обозрим, возлюбленные соотчичи, путь сей! Мы не почувст вуем на оном скуки, следуя за предтечею нашим.
144
И. И.
ГОЛИКОВ
л I Путь сей тем большего достоин замечения, что оный никем до йего не был проложен. Светильник природного его великого разума, зажженный беспредельною его к отечеству любовию, был единственным указателем стезей по непроходимому пути сему. Беспредельное властолюбие царевны Софии Алексеевны, сес тры его, захватившей посредством воздвигнутых ею страшных бунтов правление государства, внушило в душу ее к удержанию навсегда в руках своих скипетра — пагубное предприятие! Она, опасаясь примеченных ею в детстве еще его великих природных дарований, предприняла или лишить его жизни, или учинить его неспособным к правлению, отдалив от него всякое воспита ние. На сей конец наполнила комнаты его развратными юноша ми, самый учитель его русской грамоты г. Зотов 15 был от него отлучен: одна почти * мать его была и учитель и охранитель его. Но герои, говорит г. Фонтенель, происходят совсем готовыми из рук природы с свойствами, ничем не преодолимыми. Младый государь среди забав своих лишь только увидел Лефорта, привя зался к нему, полюбил его. «Редко слух государей, — говорит писатель истории сего господина**, — отверзается истине, но Петр казался из сего общего правила изъятым; он весьма охотно слушал говоренную себе Лефортом истину без всякия прикрасы ласкательства, и, не внимая очаровывающему гласу сирен, окружающих его, избежал расставленных ему сетей, попрал рассыпаемые пред ним цветы, по первому гласу Лефорта бежал к ружью и к солдатским работам. Во время стрелецких бунтов, придает к сему г. Ломоносов, кои все по наущению сестры его на здравие его устремлялись, обучался он военному делу, двенад цати лет стал он рядовым солдатом, и с товарищами своими не только в одном был внесен списке, но и спал с ними в одной па латке, ту же принимал пищу, стоял по очереди на карауле, ис правлял все солдатские работы, возя землю к своему потешному крепостному строению на тележке, построенной своими рука ми» . Вскоре потешная рота сия стала полками; все сие происхо дило при зрении хитрой сестры его и всего преданного ей стре лецкого войска, и в толь нежном возрасте принял намерение упразднить сию страшную тогдашнюю русскую гврдию, подоб* Слово почти означает тех немногих из верных, которые были при нем, из каковых были родственники царицыны, господа Нарышки ны, князь Борис Алексеевич Голицын 1 6 и Головин 17 , но и оные при нуждены были не казаться по наружности таковыми. ** Бассевич 1 8 .
Статьи, заключающие
в себе характеристику
Петра
145
ную преторианской в Риме, которую упразднить бессильны были все цесари, владетели света. Но младый наш герой возмог сие учинить и, исторгнув скипетр из рук сестры своей, с новыми войсками побил турок, отнял Азов, сооружил на Черном море сильный флот, о коем до него и понятия не имели; но что удиви тельнее, в то же время отрешает высокомощное достоинство пат риаршее, упраздняет в правлении и самую тень аристократии, могущей послужить ему препятствием в великих его намерени ях, вступает в единоборство с страшнейшим неприятелем, и яко второй Тезей 19 сражается с лютыми чудовищами, то есть с суе верием и предрассудками, отсекает несколько глав гидр сих, и, расторгнув узы, наложенные ими на подданных, рассылает мно гое их число для учения в европейские государства; а дабы и са мому ему научиться лучше управлять царством, последовал за ними под утаением величества своего и сам, в пути сем с неуто мимою, так сказать, жадностью рассматривал образ мыслей го сударей, их правления, законы, экономию, нравы народные, их обычаи, воспитание, земледелие, науки и художества, запи сывая все то с своими на то примечаниями. В Голландии дал он всему свету зрелище, невиданное от века; зрелище истинного ве личия, высокое наставление государям и пример такого пожерт вования, которому бы мы не могли поверить, ежели бы эпоха того времени удалена была от нашего века. Словом, он записал ся в плотники под именем Петра Михайлова, обучался с неопи санным рачением кораблестроению, работая в мастерских избах, употребляя одежду и пищу одинаковую с прочими мастеровы ми, и в несколько месяцев совершенно оному научился, ходя между тем к славному анатомисту для обучения же хирургиче ских операций и физике. Сего мало, он в то же время обучался и навигации, и многим другим познаниям. «Иногда слушал он, — говорит г. Саварий*, — учения у искусных навигаторов о раз ных румбах морских ветров, как, смотря на морские карты, бе зопасно по морю ходить; временем севши за стан и принявшись за челнок, ткал тонкие сукна, шерстяные и шелковые штофы; в иное время, бывая с искусными купцами, искал доведаться сек ретов голландского банка и вексельных обрядов, с амстердам скими и английскими банкирами завременно договорился о кор респонденции, и ничто от любопытства его не ушло, никакое Ремесло от очей его не скрылось... Ходил к мастерам всяких ху дожеств: с кузнецами молотом трудился, с плотниками бревна, брусья и доски тесал, с кожевниками кожи строгал, и проч.». * В предисловии на «Лексикон» свой о коммерции.
146
И. И. ГОЛИКОВ
В одно время оставлял топор свой и ездил в Утрехт для свида ния с Вильгельмом 20 , королем английским; потом переехал в Лондон, где таким же образом новые приобрел познания, и, отправя оттуда в Россию множество художников, мастеров, мате матиков, инженеров и других ученых, приехал в Вену с намере нием, осмотрев там все, объездить Италию и другие земли, дабы отовсюду собрать все полезное и всему научиться нужному. Но получает из Москвы курьера о страшном возмущении стрель цов, оставляет все великие предприятия свои, скачет на почте в отечество, истребляет пагубное возмущениями стрелецкое войс ко, соделывается учителем во всем подданным своим, и Россия вскоре претворяется как бы в один превеликий завод. Там стали разрываться недра земные и из оных извлекаться всякие метал лы и минералы, инде литься пушки, бомбы и ядра, в других ме стах делаться ружья, коваться мечи, шлемы, копья, якори; ткаться сукна, полотна и всякие материи; строиться корабли, военные и торговые; разводиться лучших пород овцы и лошади; умножаться лучшие продукты и прозябения, и вдруг как бы творческою рукою из небытия произошли страшные армии и флоты, с коими сразился с народом шведским, предводимым та ким героем, которого трепетала вся Европа, каков был Карл XII; победил его, отнял завладенные шведами беззаконно провинции свои и к оным присовокупил новые и великие, и в то же время строил новые грады и пристани, пекся о распространении тор говли, соединял каналами реки и моря, издавал законы, утвер ждал новые судебные места, разные училища и академии, иско ренял суеверия и предрассудки, и хотя все сие сопряжено было с неодолимыми трудностями, но его рачению и любви к отечеству ничто противостать не могло. Вся Европа взирала на него с изумлением и признала, что в произведении удивления достой ных дел имел он паче вдохновение чрезвычайной премудрости, нежели отменное желание прославить имя свое; и наконец, возвед Россию на верх славы, единогласно признан всем светом Им ператором и Великим. По такому-то неудобопроходимому пути дошел он до таковой славы, до коликия никто до него не достигал! Проповедуют ве ликие дела его с удивлением в публичном и чрезвычайном со брании Парижской академии наук *. Самые славнейшие мужи именуют его, один сотворите л ем народа своего и преобразите лем севера, и, предпочитая его всем великим людям, избирает его * Г-н Фонтенель был к сему избран.
Статьи,
заключающие
в себе характеристику
Петра
147
своим героем для воспетия его эпическою трубою *. Другие, пре выше всех прославившихся великими делами монархов именуя его то удивлением света, то величайшим из законодателей, то вмещающим в себе совокупно достоинства Людовика XIV, Авгу ста и Карла Великого 21 , то величайшим из человеков, то достой ным владеть не Россиею токмо, но и всем светом, и что великих его дарований никакой велеречивый язык изъяснить и ни одно искуснейшее перо описать не может, одна только всемирная слава (говорил архиепископ Феофан) есть достойная его пропо ведница, весь свет его стихотворец, а Россия его статуя, пре красным мастерством им самим переделанная. Чего ж не достает теперь относительно к герою нашему? Он препрославлен, возвеличен, обожаем подданными. Не достает достойной его истории.
<«^Э
Г-н Томас в похвальном слове Морицу, и он же, как известно, тру дился многие годы в сочинении ему героической поэмы.
^
^
H. M. КАРАМЗИН Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях | Явился Петр. В его детские лета самовольство вельмож, на глость стрельцов и властолюбие Софьи напоминали России не счастные времена смут боярских. Но великий муж созрел уже в юноше и мощною рукою схватил кормило государства. Он сквозь бурю и волны устремился к своей цели: достиг — и все переменилось! Сею целью было не только новое величие России, но и совер шенное присвоение обычаев европейских.../Потомство воздало усердную хвалу сему бессмертному^ государю и личным его достоинствам и славным подвигамДОн имел великодушие, про ницание, волю непоколебимую, деятельность, неутомимость редкую: исправил, умножил войско, одержал блестящую победу над врагом искусным и мужественным; завоевал Ливонию, сотво рил флот, основал гавани, издал многие законы мудрые, привел в лучшее состояние торговлю, рудокопни, завел мануфактуры, училища, академию, наконец поставил Россию на знаменитую степень в политической системе Европы. Говоря о превосходных его дарованиях, забудем ли почти важнейшее для самодержцев дарование: употреблять людей по их способностям? Полководцы, министры, законодатели не родятся в такое, или такое царство вание, но единственно избираются... Чтобы избрать, надобно угадать; угадывают же людей только великие люди — и слуги Петровы удивительным образом помогли ему на ратном поле, в Сенате, в Кабинете^Но мы, россияне, имея перед глазами свою историю, подтвердим ли мнение несведущих иноземцев и скажем ли, что Петр есть творец нашего величия государственного?.. Забудем ли князей московских: Иоанна I 1 , Иоанна III 2 , которые, можно сказать, из ничего воздвигли державу сильную, и, — что не менее важно, — учредили твердое в ней правление единовласт-
Записка Н ое?..
о древней
и новой
России
149
Петр нашел средства делать великое— князья москов ские приготовляли оное. И, славя славное в сем монархе, оставим ли без замечания вредную сторону его блестящего царствова ния? ,—^ Умолчим о пороках личных;/но сия страсть к новым для нас обычаям преступила в нем границы благоразумия. Петр не хо тел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравствен ное могущество государств, подобно физическому нужное для их твердости. Сей дух и вера спасли Россию во времена само званцев; он есть не что иное, как привязанность к нашему осо бенному, не что иное, как уважение к своему народному досто инству. Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам? Любовь к Отечеству питается сими народными особенностями, безгрешными в гла зах космополита, благотворными в глазах политика глубокомысленного^|Г1росвещение достохвально, но в чем состоит оно? V В знании нужного для благоденствия: художества, искусства, науки не имеют иной цены. Русская одежда, пища, борода не v^ мешали заведению школ. Два государства могут стоять на одной степени гражданского просвещения, имея нравы различные. Го сударство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях. Пусть сии обычаи естественно изменяют ся, но предписывать им Уставы есть насилие, беззаконное и для v монарха самодержавного^ Народ в первоначальном завете с венценосцами сказал им: «Блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частью для спасения целого», — но не сказал: «противоборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни». (В сем отношении го сударь, по справедливости, может действовать только приме ром, а не указом^/ '[Жизнь человеческая кратка, а для утверждения новых обы чаев требуется долговременность. Петр ограничил свое преоб разование дворянством. Дотоле от сохи до престола россияне сходствовали между собою некоторыми общими признаками на ружности и в обыкновениях, — со времен петровых высшие сте пени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, / купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского, Народного единодушия государственных состояний. \.В течение веков народ обвык чтить бояр как мужей, ознаме нованных величием, — поклонялся им с истинным уничижени ем, когда они со своими благородными дружинамц, с азиатскою
150
Н. М.
КАРАМЗИН
пышностью, при звуке бубнов являлись на стогнах, шествуя в храм Божий или на совет к государю. Петр уничтожил достоин ство бояр: ему надобны были министры, канцлеры, президенты! Вместо древней славной Думы явился Сенат, вместо приказов — коллегии, вместо дьяков — секретари и проч. Та же бессмыслен ная для россиян перемена в воинском чиноначалии: генералы, капитаны, лейтенанты изгнали из нашей рати воевод, сотников, пятидесятников и проч. Честью и достоинством россиян сдела лось подражание. Семейственные нравы не укрылись от влияния царской дея тельности. Вельможы стали жить открытым домом; их супруги и дочери вышли из непроницаемых теремов своих; балы, ужины соединили один пол с другим в шумных залах; россиянки пере стали краснеть от нескромного взгляда мужчин, и европейская вольность заступила место азиатского принуждения...Чем более мы успевали в людскости, в обходительности, тем более слабели связи родственные: имея множество приятелей, чувствуем ме нее нужды в друзьях и жертвуем свету союзом единокровия/ Не говорю и не думаю, чтобы древние россияне под велико княжеским или царским правлением были вообще лучше нас. Не только в сведениях, но и в некоторых нравственных отноше ниях мы превосходнее, т. е. иногда стыдимся, чего они не сты дились, и что, действительно, порочно; однако ж должно согла ситься, что мы, с приобретением добродетелей человеческих, утратили гражданские. Имя русского имеет ли для нас теперь ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? И весьма есте ственно: деды наши, уже в царствование Михаила 3 и сына его присваивая себе многие выгоды иноземных обычаев, все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть со вершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь — первое госу дарство. Пусть назовут то заблуждением; но как оно благоприV ятствовало любви к Отечеству и нравственной силе оного! Теперь же, более ста лет находясь в школе иноземцев, без дерзо сти можем ли похвалиться своим гражданским достоинством? Некогда называли мы всех иных европейцев неверными, теперь называем братьями; спрашиваю: кому бы легче было покорить Россию, неверным или братьям! Т. е. кому бы она, по вероятно сти, долженствовала более противиться? При царе Михаиле и Феодоре 4 вельможа российский, обязанный всем Отечеству, мог ли бы с веселым сердцем навеки оставить его, чтобы в Париже, в Лондоне, Вене спокойно читать газеты о наших государствен ных опасностях? Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр.)
V
Записка
о древней и новой
России
151
Он велик без сомнения; но еще мог бы возвеличиться гораздо более, когда бы нашел способ просветить ум россиян без вреда для их гражданских добродетелей. К несчастью, сей государь, худо воспитанный, окруженный людьми молодыми, узнал и по любил женевца Лефорта, который от бедности заехал в Москву и, весьма естественно, находя русские обычаи для него странны ми, говорил ему о них с презрением, а все европейское возвышал до небес. Вольные общества Немецкой слободы, приятные для необузданной молодости, довершили лефортово дело, и пылкий монарх с разгоряченным воображением, увидев Европу, захотел сделать Россию Голландией)^ Еще народные склонности, привычки, мысли имели столь ве ликую силу, что Петр, любя в воображении некоторую свободу ума человеческого, долженствовал прибегнуть ко всем ужасам самовластия для обуздания своих, впрочем, столь верных, под данных. Тайная канцелярия день и ночь работала в Преобра женском: пытки и казни служили средством нашего славного V " преобразования государственного. Многие гибли за одну честь русских кафтанов и бороды, ибо не хотели оставить их и дерзали порицать монарха. Сим бедным людям казалось, что он, вместе с древними привычками, отнимает у них самое Отечество. В не обыкновенных усилиях Петровых видим всю твердость его харак тера и власти самодержавной. Ничто не казалось ему страшным. (Церковь российская искони имела главу сперва в митрополите, наконец, — в патриархе. Петр объявил себя главою Церкви, ^ 7 уничтожив патриаршество как опасное для самодержавия не ограниченного. Но заметим, что наше духовенство никогда не противоборствовало мирской власти, ни княжеской, ни царской: служило ей полезным оружием в делах государственных и сове стью в ее случайных уклонениях от добродетели. Первосвятители имели у нас одно право — вещать истину государям, не дей ствовать, не мятежничать, — право благословенное не только для народа, но и для монарха, коего счастье состоит в справед ливости. Со времен Петровых упало духовенство в России. Первосвятители наши уже только были угодниками царей и на ка федрах языком библейским произносили им слова похвальные. Для похвал мы имеем стихотворцев и придворных — главная обязанность духовенства есть учить народ добродетели, а чтобы сии наставления были тем действительнее, надобно уважать оное. Если государь председательствует там, где заседают глав ные сановники Церкви, если он судит их или награждает мир скими почестями и выгодами, то Церковь подчиняется мирской \у власти и теряет свой характер священный; усердие к ней слабе-
152
Н. М. КАРАМЗИН
ет, а с ним и вера, а с ослаблением веры государь лишается спосо ба владеть сердцами народа в случаях чрезвычайных, где нужно все забыть, все оставить для Отечества и где Пастырь душ может обещать в награду один венец мученический./ Власть духовная должна иметь особенный круг действия вне гражданской влас ти, но действовать в тесном союзе с нею. Говорю о законе, о праве. V [Умный монарх в делах государственной пользы всегда найдет способ согласить волю митрополита, или патриарха, с волею вер ховною; но лучше, если сие согласие имеет вид свободы и внут реннего убеждения, а не всеподданической покорности,/Явная, совершенная зависимость духовной власти от гражданской пред полагает мнение, что первая бесполезна, или, по крайней мере, не есть необходима для государственной твердости, — пример . древней России и нынешней Испании доказывает совсем иное. \/ Утаим ли от себя еще одну блестящую ошибку Петра Велико^ol Разумею основание новой столицы на северном крае государ ства, среди зыбей болотных, в местах, осужденных природою на бесплодие и недостаток. Еще не имея ни Риги, ни Ревеля, он мог заложить на берегах Невы купеческий город для ввоза и вывоза А товаров; но мысль утвердить там пребывание государей была, ^* есть и будет вредною. Сколько людей погибло, сколько милли онов и трудов употреблено для приведения в действие сего наме рения? Можно сказать, что Петербург основан на слезах и тру пах. Иноземный путешественник, въезжая в государство, ищет столицы, обыкновенно, среди мест плодоноснейших, благопри ятнейших для жизни и здравия; в России он видит прекрасные равнины, обогащенные всеми дарами природы, осененные липо выми, дубовыми рощами, пересекаемые реками судоходными, коих берега живописны для зрения и где в климате умеренном благорастворенный воздух способствует долголетию, — видит и, с сожалением оставляя сии прекрасные страны за собою, въез\ / жает в пески, в болота, в песчаные леса сосновые, где царствуют V бедность, уныние, болезни. Там обитают государи российские, с величайшим усилием домогаясь, чтобы их царедворцы и стража не умирали голодом и чтобы ежегодная убыль в жителях напол нялась новыми пришельцами, новыми жертвами преждевре менной смерти! Человек не одолеет натуры! Но великий муж самыми ошибками доказывает свое величие: их трудно или невозможно изгладить — как хорошее, так и ху дое делает он навеки. Сильною рукою дано новое движение Рос/ сии; мы уже не возвратимся к старине!.. ^ 5 - ^
^ v ^
А. В. НИКИТЕНКО Похвальное слово Петру Великому, императору и самодержцу Всероссийскому, Отцу Отечества Санкт-Петербургский университет, празднуя свое физиче ское и нравственное возрождение, могучею державною волею для него созданное, с восторгом встречает, в эту прекрасную эпоху своего возраста, приветливый взор собрания столь знаменито го *. Если вы, Мм. Гг., смотрите на него с надеждами, то это одно уже в состоянии возвысить и омужествить дух наш: это значит, мы признаны достойными выполнять, вместе с зами, великие намерения государя и споспешествовать славе Отечества. С дру гой стороны, заботливое внимание ваше к сему высшему учебно му заведению служит новым утешительным доказательством того, сколь любезно России драгоценное наследие Петра — ее просвещение. В эти торжественные минуты тесного, видимого сближения общества с наукою и науки с обществом более, чем когда-либо удостоверяешься в благопоспешности ее начинаний; сильнее чувствуешь, что наука не может иметь других притяза ний и другой славы, как утверждать наши законы, наш обще ственный порядок и упрочивать наше благо; что она есть только одна из естественных и необходимых сил нашей народной орга низации. Время сказать это, Мм. Гг., теперь, когда могуще ственная и глубокая мысль августейшей главы империи про никла в души всех, и именем русской чести, напечатлела в них святой завет: «да будет отныне в России все русское». Одно из любопытнейших явлений в истории народов, без сомнения, есть Ход нашей образованности. Пред нами две эпохи; их разделяет Целое столетие; в пространстве этого времени совершилось для России столько необычайных событий, что столетие кажется ве ками; две сии эпохи, по-видимому, даже противоположны в сво~
154
А. В. НИКИТЕНКО
ем характере и значении, — а между тем они сливаются в один момент народной жизни; первая существует единственно для последней, как последняя есть только естественное, правильное раскрытие всего, что заключалось в предыдущей. Одна эпоха, когда по могущественному слову: да будет, раздавшемуся над русскою землею, возникли на ней новые люди с новыми потреб ностями и назначением; другая, когда эти люди, по такому же мощному призывному голосу, бросаясь в объятия России, как бы после долгой разлуки, воскликнули в восторге своего обнов ленного существования: мы дети твои\ Гений Петра, свыше по мазанный на великое творчество, созидая новые судьбы народа, черпал для них стихии там, где они были, — в общих избытках человечества. Мы продолжали черпать их, пока не укрепились их силою и не возросли для жизни высшей и вместе самобытной. Закон природы выполнен. Следовало угадать минуту, в которую России надлежало начать жить собою и в себе. Угадать эту ми нуту не было делом ума обыкновенного; немного раньше мы могли пойти назад; немного позже мы могли подвергнуться не дугам, столько же тяжким, сколько и чуждым нашей природе. Но эта минута угадана; дело Петра довершено. России возвра щается Россия. Уже по твердой самодержавной воле великого Зодчего передвигаются колеса необъятной государственной ма шины, установляются новые пружины, творение Петра органи зуется, приводится к единству естественного национального на чала. Как! все это зиждется в наши дни, пред нашими глазами, и мы даже не слышим шума этих чрезвычайных работ? Мы не ис пытываем никаких тревог, неразлучных с великими государст венными изменениями? Мы даже не замечаем ускоренных шагов нашего необычайного шествия? Посмотрите: святая, торжест венная тишина приосеняет наши дни; лицо России цветет обыч ным здравием, и слава платит нам, как и прежде, свыше установ ленные дани, — а для будущности в недрах этой славы и покоя готовится столько величия... Но оратор не должен похищать прав у историка; не станем предупреждать потомство. Объятые отовсюду воспоминаниями первого дня нашей нравственной жизни и вкушая плоды нашего возрождения, мы имеем уже пред собою неиссякаемый источник для великих размышлений и для слова в минуты, посвященные торжеству науки и народ ной славы. Беседующему с вами нет надобности прибегать к ис кусственному сближению предмета своей речи с настоящим случаем. Пред вами, Мм. Гг., дух Петра и его дело оправданное, довершаемое. Его могучая воля живет в каждом акте нашей жизни и продолжает управлять событиями. Все вокруг нас и в
Похвальное
слово Петру
Великому
155
нас самих исполнено святынею его мысли; все дар ее, — как и эти стены, среди коих совершается скромное, но общеполезное служение истине, как это место, с коего дерзаю призывать его бессмертное имя, как самое слово, коим беседуем с вами. Здесь, окруженные, проникнутые его невидимым присутствием, мы невольно исполняемся священного благоговения; сердце порабо щено силой этого мощного гения, облеченного всем величием, всею будущностию России, — мы должны или безмолвствовать, или говорить только о нем! Но, Мм. Гг., вы без сомнения желали бы, чтобы устам красноречивейшим предоставлено было выразить общие чувствования. Безмерное величие предмета может подавить и оратора, уже привыкшего к победным торжествам слова. Петр Великий есть одно из тех необычайных явлений нравственного мира, коих изучение составляет задачу для мудрых и кои только отважно му взору гения допускают коснуться до глубокой тайны своих сил и начинаний. Но да позволено будет мне сложить пред вами часть моей ответственности: я не питаю дерзновенного желания начертать его исполинский образ или раскрыть пред вами славу дел, под бременем коих изнемогает история. Мое слово будет только — простою, невольною ему данию благоговения. Все, что вы услышите, уже живет в вашей памяти и в вашем сердце. Ве ликий человек оставил повсюду хтоль могущественные следы своего существования, что всякое излияние чувствований орато ра, всякий взгляд его уже предупреждены, — ему остается по вторять. Но так в простом напеве народной песни повторяются предания, драгоценные сердцу гражданина; тем не менее эти предания слушают с жадностию, как бы они были всегда новы, потому что любовь к Отечеству, им внимающая, подобно всякой любви, не сетует, когда много говорят о предмете ее обожания. История назвала Петра величайшим из людей, коих имена когда-либо она принимала на свои страницы, она тем воздала только достойную честь себе и человечеству: просветитель народа Должен стоять пред судом их выше завоевателя, выше всякого властителя и вождя умов. Какое величественное, утешительное зрелище пред нами! Вот муж, совершающий дело божественное, Муж — зиждетель нравственного порядка, муж, повелевающий быть на земли новым доблестям, новым славам, новым успехам Ума и гражданственности. Из всех человеческих могуществ ука жите то, которое было бы достойнее человеческого рода по своей славе и благотворнее для него по своим следствиям. Это не есть Присоединение какой-нибудь силы к силам, движущим обще ство; это не обогащение жизни новою отраслию добра: это целое,
156
А. В. НИКИТЕНКО
полное миротворение! Из того, что он создал, ничего не суще ствовало, и что он создал, обречено вечному существованию. Не измеряйте одним царствованием пребывание его на земле: в его биографии преднаписана история многих царствований. Он столько же гений нашей будущности, сколько гений настояще го; скорее не станет веков для совершения его предначертаний, чем истощится богатство последних. Каждая мысль, изторгшаяся из глубины его зиждительного ума, является в потомстве как предмет для бытописания и как зародыш бытописаний гряду щих; она вместе и урок, и потребность. Подобно всеобщей жиз ненной силе в природе, Он есть невидимое тайное начало всяко го отправления в нравственной нашей жизни; вот цвет и плод ее, — загляните во глубину их первоначального образования — там лежит семя: это мысль Петра. Ни границы времени, ни на значение настоящей беседы не допускают меня представить вам, Мм. Гг., этой истины в самых фактах. По крайней мере, бросим беглый взгляд на механические, так сказать, приемы, какими начал он неслыханный труд перерождения народного. Здесь, как и на высоте общих видов, является тот же Петр — просвети тель, с тем же принятым им от неба полномочием вливать дух и жизнь в неподвижную плоть, с тем же дивным знанием вещей и средств. Наука торжествует повсюду; ее животворное дыхание объем лет и проникает весь состав государства. Безопасность, богатство народа, все отрасли деятельности, честь народного имени, — все утверждено на вечных основаниях истины и обес печено развитием народного ума и самопознания. Мы, как я имел честь заметить выше, радуемся счастливому у нас направ лению науки, радуемся, что она подвизается для общества, а не для школы, что она есть деятель, сила государственная, а не пу стая сластолюбивая игра праздных умов: но это направление дано ей Петром. Оно угадано его всепроницающею мыслию во глубине народного духа, среди его дремоты, когда никто не смел еще подозревать его сил и читать их тайны, кроме Петра. В са мом деле, на что обращено внимание монарха, среди забот о про свещении Отечества? Он учреждает Морскую академию, дает в России бытие наукам инженерной и артиллерийской; русские по его воле учатся медицине, свет рациональных начал озаряет торговлю и мануфактуры 2 . Петр сам установляет новые формы письменности; в своих бесчисленных письмах, резолюциях и уставах, прежде Ломоносова, дает первые образцы языка, полно го силы, простоты и точности. Повелевает учиться иноземным языкам, — языкам Европы и Востока; умственные произведе ния народов, опередивших нас в науке и искусстве, усвояются
Похвальное
слово Петру
Великому
157
нашей рождающейся образованностию; Петр сам перечитывает их, исправляет и дает советы о лучшем выражении новых идей на языке отечественном. Учреждаются школы для детей канце лярских чиновников, начинают зарождаться школы народные; государь посылает наставников в провинции для обучения дво рянских детей математике; лучших молодых людей отправляет за границу для приобретения высшего образования, пишет им своеручно наставления, как опытный просвещенный руководи тель и сам, по возвращении, их экзаменует. Излагает превосход ные начала для учреждения семинарий и духовных академий и дает правила, основанные на глубоких соображениях, о сочине нии книг для распространения нравственно-религиозного обра зования в народе. Наконец, Мм. Гг., вы знаете, что и Академия наук ему обязана своим существованием, а в плане, начертан ном по этому случаю, соединены с нею основания университета: первый русский университет существовал уже в уме Петра 3 . До времени он слил две формы высшего образования в одну, потому что того требовали современные ему нужды государственные. Вы видите, Мм. Гг., что обширная и мудрая система распределе ния образованности между всеми классами народа в той мере, какая нужна каждому из них для собственного и государствен ного блага, — что эта система, которая ныне с такою твердостию развивается и законодательными, и административными мера ми, была уже Петром Великим понята и предопределена. Его только всеобъемлющему духу возможно было расшириться на такое огромное пространство вещей и дел и оживить одним со бою все — от перевода на русский язык иностранных книг до Академии наук, до университета. Это добро общее, добро целого, веков и потомства. Но если бы и самый утонченный, рассчетливый эгоизм вздумал спросить, что каждый из нас почерпнул на свою долю в новом порядке ве щей? Мы отвечали бы, честь существовать по-человечески и право возвышать и облаготворять свое существование всеми на шими силами материальными и нравственными. Разве деятель ность, указанная Петром духу русского народа, не служит уже Для каждого из нас источником разнообразнейших благ, точно так, как она служит опорою нашей самобытности и прочным за логом нашей вечной славы? Искусства, науки, новые ветви про мышленности, их совершенствование, их приложение — какой Неиссякаемый источник всевозможных успехов жизни! Какие средства, чтобы возвысить в нас достоинство человека и сделать отрадным пребывание наше на земле! Сколько прекрасного со пряжено с существованием гения, таланта, доблестной воли — а
158
А В. НИКИТЕНКО
им открыты поприща, цели и пути. Совершенного счастия нет ни в каком ходе вещей на земле; но есть многие блага, которые вкушать может только ум образованный и есть многие злополу чия, которые отвратить может одна образованность. Все, что на полняет сердце наше сладким сознанием его обилия и силы; все, что каждый из нас называет своею славою, чем даже каждый из нас наслаждается в беспечности покоя, — все дар просветителя народа! Но могут спросить: не надлежало ли нам идти медленнее по новому пути? Нет, Мм. Гг.! Это значило бы отваживать будущ ность нового порядка вещей и самую будущность государства на неверное покровительство удачи и случая. Сия-то быстрота, как и всеобщность преобразования, есть одна из величайших заслуг гения нашей новой истории. События оправдали его твердую и решительную волю. Ум столь обширный и проницательный, как ум Петра, не мог медлить, видя быстрое возрастание держав образованных; скоро возле них не было бы места другим стихи ям общества. В состоянии ли мы представить себе, каким ужа сом должно быть поражено сердце великого монарха, когда он, обозрев состояние вещей в Европе, увидел свою возлюбленную Россию во всей крепости природных сил ее, со всеми правами на великое существование и почти без всех пособий, какими сопре дельные ей народы, с каждым часом своей политической жизни, приобретали новые успехи! Что сделалось бы с Россиею, когда отважный солдат, сжавший судьбу Севера в железной руке сво ей, этот Карл XII, низложенный юным нашим просвещением, бросил бы свой победоносный меч на весы с древними нашими предрассудками? Что сталось бы с нами, когда другой воин, бо лее счастливый и более великий, перестраивая ветхую Европу по своим исполинским замыслам и простирая свой окровавлен ный скипетр на Россию, встретил бы в нас одно только муже ство — и ничего, или мало от спасительного могущества науки и искусства? Нет! Петр Великий не только просветил Россию, но спас ее, — спас, потому что просветил! Станем, Мм. Гг., на другую точку зрения: посмотрим на Пет ра как на деятеля всемирного. Народ, занимающий необъятное пространство земного шара, печальными судьбами был надолго отторгнут от участия в общих делах мироустройства и мироправления. Другие народы, прияв в руки свои Европу из кровавой купели перерождения, уже давали ей закон, гражданствен ность, науку и искусство; каждый из них спешил приложить свою мысль и свой труд к этому новому зданию истории, — и че ловечество скоро увидело пред собою в числе даров, ими прине сенных, компас, порох, Америку, книгопечатание, Дантову 4
Похвальное
слово Петру
Великому
159
«Божественную комедию», Беконов 5 «Новый органон», Рафаэлево 6 «Преображение». Между тем Россия, проникнутая ужа сом претерпенных ею зол, стояла в хладном и уединенном вели чии, как бы боясь подать содействующую и дружелюбную руку чуждым людям, от коих понесла она на сердце своем столько скорбей. Но такое отчуждение не могло быть ее уделом. Петр принял ее в свои мощные объятия и, оживотворив своим дыха нием, возвратил ее человеческому роду. Свежие, энергические силы влились мгновенно в ослабевшее тело Европы — и мир по лучил нового двигателя образованности, еще не утомленного и не пресыщенного успехами, готового усвоить себе, возрастить и пронести в концы его все великое и прекрасное, — все челове ческое, кроме обольщений ложной истины. Из глубины забве ния и мрака, двинутые рукою величайшего гения земли, мы пришли в Европу не с мечом, чтобы сокрушить творение ум ственных сил ее, — мы пришли с благородным желанием при нять от ней науку и искусство. Мы пришли, чтобы у старого и опытного рыцаря человечества заслужить посвящение в высо кий сан сподвижников всемирного дела. Стыдиться ли нам, Мм. Гг., что мы должны были сперва сделаться учениками лю дей, опередивших нас на пути усовершенствования? Петр не стыдился учиться корабельному искусству у голландских мат росов и тайне побеждать — у своих врагов; но он построил фло ты и торжествовал победы над своими военными учителями. Не стыдно так учиться. Мы не хотим однако ж быть никому обязан ными; Россия так богата, что не принимает даров. Мы заплати ли и платим с избытком Европе за ее услуги. Мы вырвали ее из кровавых рук мужа судьбы, когда он осмелился свою железную волю противопоставить строгим и правильно чтимым законам общего порядка. Наследник Петра путем побед ввел нас в самые недра народа враждебного, угрожавшего стереть имя наше со страниц истории: во имя человечества мы, в отмщение, поднес ли ему оливу мира и спасли для образованности вековые приоб ретения ума, искусства и науки. Кроме дел, мы дали два вели ких урока народам: как сражаться за свою независимость и как благотворить победою. И так воздвиглось могущество новое, е Два ли не первое в летописях мира, — могущество, предписав шее себе закон — не разрушать, но спасать и хранить. Ринулись На Европу другие, опаснейшие враги — политические страсти, г Розившие подавить образованность развалинами порядка и зак °На. Крепкая издревле в соблюдении обетов, на коих основаны б Ь1тие и прочность гражданских обществ, монархическая по своеи природе, потребностям и любви, Россия приосенила мощною
160
А. В.
НИКИТЕНКО
охранительною рукою троны и союзы общественные, и люди из бавлены от стыда видеть себя жертвою своих собственных успе хов. Вот плоды, принесенные Россиею человечеству от семян, засеянных рукою Петра. Нам вполне теперь объясняется мысль, постоянно наполнявшая великую душу его, — мысль ввести Россию в систему европейских государств. То было не одно пат риотическое желание доставить ей почетное место в кругу наро дов образованных, хотя и это одно могло бы упрочить славу мо нарха великого. Нет! это было предчувствие гения, которого Промысл избирает орудием для выполнения целей общих, миродержавных. Это было непреодолимое, тайное влечение к тому необытному расширению нравственных сил, коего начало ле жит глубоко в сердцах и судьбах русского народа. Итак, Мм. Гг., Россия торжественно слагает с себя вину пред человечест вом, что она не принимала участия в судьбе его; она разом за платила ему все свои долги — она принесла ему в дар Петра. Таково, Мм. Гг., значение Петра в отношении к России и в отношении к человечеству. Кто ж он сам в себе, этот муж-зиж дитель, этот податель света и гений России, сливший ее с собою, чтобы сделать ее гением народов иных? Виновник событий столь необычайных должен быть одарен и качествами необычайными. В самом деле, характер Петра не имеет ничего общего с велики ми характерами, какие представляются нам в древнем и новей шем мире. Величие его может быть сравниваемо только с вели чием державы, которую он призван был пересоздать. Идеи его были выше понятий его народа; но подобно небу, которого пре делы кажутся отовсюду слитыми с пределами земли, эти идеи всею внутреннею силою своею опирались на народные нравы и судьбу. Куда бы вы ни пошли по путям народной нашей деятель ности, вы везде будете под этим небом; вас везде обхватит гори зонт этого дивного ума, — и между тем вы будете чувствовать, что над вами горит солнце и блестят звезды вашей святой Отчиз ны. Он есть в высочайшей степени представитель своего народа. Он впитал в себя разом с исполинскою силою всю его жизнь и, переработав ее в недрах своей души, возвратил ее тому же на роду в лучезарных потоках света и славы. Что делает он, чтобы усвоить ему [народу. — Ред.] разные выгоды усовершенного об щественного быта, — выгоды, какими прежде он [народ. — Ред.] не наслаждался? Вместо того, чтобы только повелевать самодер жавно и бодро блюсти за исполнением своей воли, он принимает меры проще и действительнее, — но меры такие, каких еще в Истории людей не доставало ни для полного психологического изъяснения человека, ни для урока ему. Он становится сам плот-
Похвалъное
слово Петру
Великому
161
ником, резчиком, кузнецом, солдатом, лекарем. «Смотри, — го ворит он своему народу, — вот мозоли от топора на моих скиптродержавных руках: это для тебя и за тебя — теперь делай сам: это и легко и благородно». И народ, изумленный этим неслыхан ным способом самодержавного законодательства, устремляется бодро на новый путь, и как бы пробудясь от долгого сна, видит, что нет успеха гражданственности, нет такого усовершенствова ния, какие ни были бы ему суждены. Он принял из рук Петра свой ум, свою нравственную силу и свои руки. «Пишут ученики твои (так изъясняется с государем в письме русский корабель ный плотник), — пишут ученики твои, корабельного дела мос тильщики, щегольного дела мастера Якимко Воронин со товари щи 16, челом бьют за твое мастерское учение» — и «корабль взнимал я с учениками своими по твоему ученью». О, если бы можно было из истории человеческого рода вырвать многие так называмые блистательные страницы, где кровию народов вписа но за цену всеобщего мира и блага несколько превознесенных имен, вместо этих страниц, можно было более написать подоб ных строк, Мм. Гг.; мы не были бы в опасности, читая историю, потерять иногда уважение к человеческому достоинству. Може те ли вы представить себе зрелище умилительнее и торжествен нее того, когда угнетенный невежественный сын природы, при падая к стопам гения, наделенного всеми умственными дарами, исповедует пред ним в простоте сердца свою духовную нищету и как этот гений, подъемля его из праха, благословляет его брат ским благословением и говорит ему: «Будь человеком — я научу тебя быть им». Между тем этот гений, которому люди давали титл своего учителя, в то же время сражался за них, побеждал врагов, законодательствовал, царствовал. Хотите ли вы, Мм. Гг., войти с другой стороны в святилище этого необъятного ума — войдите, чтобы снова благоговеть. У других, также му жей знаменитых, вы находите ум, как бы вылитый в известную форму человеческого образования, ум, так сказать, известной эпохи; вы видите, что он и действует под влиянием понятий сво его века, какой-нибудь школы, и даже под неизбежным влияни ем предрассудков. Такие умы бывают представителями одной Идеи и осуществляют ее одну в своих подвигах. В уме Петра, на против, нет никакой наклонности к утвердившимся понятиям или установленному способу соображения: это чистый, если колено так выразиться, стихийный ум, каким бывает он в неАрах самой природы, прежде чем мы испортим его ложным уче нием, суемыслием и страстями нашими, — ум человеческий, без примеси того, что происходит от вековых навыков. Для его
162
А. В.
НИКИТЕНКО
деятельности как будто нет условных форм времени или места. Для него существует одна форма — истина и ясность. Казалось, от его мысли отпадали весь обыкновенный снаряд обсуживания, все эти топические лестницы, по коим мы медленно и ощупью подвигаемся к истине; одним метким ударом ума своего он раз бивал вдребезги кору, облекающую сущность вещей, — и вещи послушно передавали ему глубочайшие свои тайны, коих тщет но домогались другие. В одно и то же время необъятный, как Россия, и удобовместимый в самой мелкой подробности, этот дивный ум равно изумителен в силе своего расширения к в силе сжатости своей. Это действительно, Мм. Гг., ум по превосход ству, повторяю, чистый ум, который называют здравым, не по дозревая, может быть, что тем самым возвращают ему его боже ственное достоинство, — ум, который, по выражению одного из знаменитейших современных писателей, есть гений человече ства. Удивительно ли, что Петр Великий был врагом всех хит росплетенных, бесполезных умствований, что он мог быть удов летворен только истиною, а не прикрасами ее? Зиждетель повсюду, куда влекли его или собственное стремление, или нуж ды, он презирал все окольные ни к чему не ведущие пути, на коих мелкие умы любят забавлять чернь диалектическими уловками; он уважал в мысли силу производительную и требо вал от нее дел. Иноземцы, приходившие в Россию с надеждами иногда слишком нескромными, изумлялись, видя, с какою проницательностию государь умел отличать в них людей истинно достойных и полезных от ничтожных искателей приключений. Один из таких людей представил ему план учреждения Морско го Корпуса; в нем много было говорено, как обыкновенно, об об щественной пользе, но дело шло о собственных выгодах сочини теля. Петр Великий написал против одного пункта, который казался благовиднее прочих: «...этого не должно, ибо более кло нится к лакомству и карману, нежели к службе», — а в заклю чение велел объявить велеречивому предлагателю услуг: «...чтоб подлинно объявил, хочет ли он свое дело делать без прихотли вых запросов, и если хочет, то б делал; буде нет, то чтоб от дал взятое жалованье и выехал из сей земли». Можем ли мы также умолчать об одном из драгоценнейших качеств его ума, — об искусстве избирать себе сподвижников и исполнителей своей воли употреблять их сообразно их способ ностям? По его мощному крику земля русская дала граждан, заслуживавших чести жить в его время и разделять с ним блис тательнейшую славу, какая когда-либо озаряла людей. В хижи не, построенной на болоте, приобщились они величию держав-
jj^anMioe
слово Петру Великому
163
г о гения и простерли руки свои к трудам тяжким и продолжиельным. Каждый из них без царедворческой шастости и без лу кавства, всею любовию своею к Петру и России, совестливо, чес тно возделывал частицу общего подвига, — а этот подвиг был — создание царства! Это сильные души, вылитые в бронзу, по коей глубоко прошел резец строгого и величавого стиля римлян. Они образовались по мысли великого художника, который в самой грубой коре не стыдился подозревать талант и доблесть, кото рый искал людей, и сам каждого из них перерождал в мужа. Мы никогда не кончили бы, Мм. Гг., если бы захотели исчер пать все великое, которое оратору и историку представляет ха рактер Петра. Но вот новая необычайность и задача для наблю дателя человеческой природы: откуда возник этот характер и как он образовался? Мы привыкли думать, что человек, коему Провидение вверило власть над умами и судьбою века, при готовляется предшествующими событиями, что он большею частию призван только сосредоточить и выразить в себе общие нужды и идеи эпохи. Так ли было с Петром? Было ли до него пробуждено хоть в одном уме ясное сознание необходимости но вого порядка вещей? Ожидали ли его сердца, чтобы принять с восторгом и облегчить ему бремя его подвига? Где его предтеча? Он пришел к своим — и свои его не познали. Не было ни одного стремления в его пользу, ни одного начатка, чтобы дело творче ства заменить для его ума и воли, хотя великим, но вполовину легчайшим делом довершения! Все надлежало создать самому: цели, средства, людей — самого себя. Вы знаете, Мм. Гг., полу чил ли Петр воспитание, не скажу сообразное с его нравственны ми потребностями, но с его политическим жребием? Общество ничего ему не дало ни для его намерений, ни для гения; оно не лелеяло первых его начинаний; своим одобрением оно не укреп ляло его великих надежд и доверия к своим силам. Или рав нодушно, или с тайным отвращением оно смотрело на эти юно шеские порывы, предвозвещавшие истребителя закоснелых п Редраесудков. Нашлись даже люди, — и их было немало, — которые дерзнули простереть свою святотатственную руку на с ию вдвойне освященную главу, — освященную помазанием на Царство и на великое значение в истории. Петр все получил или от неба, или от себя самого; земля дала ему только поприще для т РУда — и бессмертие за труд. Его ум и воля — дары Провиде ния; знание он исторг силою из рук неприязненной судьбы. Не Ле гко, Мм. Гг., при всевозможных пособиях изучить и одну на^КУ, особенно если она есть наука царствовать. Петр изучал все, ^ Т о должно было сделать подданных его людьми, — изучал не Н
164
А. В.
НИКИТЕНКО
под руководством избранных наставников, при помощи приго товленных средств, — нет! — он изучал это под руководством собственного ума, в убогой школе нужды и терпения. И просве титель народа исполнил правосудно свое достославное назначе ние: он сделался сам просвещеннейшим мужем своего века. Это уже не монарх-повелитель: это Божий посланник, принесший миллионам людей слово истины и себя как образец для последования. В этом-то дивном самообразовании лежат первое начало и опора той несокрушимой силы воли, которою замыслы, казав шиеся несбыточными мечтами, он превращал в дела и вещи. Петр не мог и не должен был получить образования другого. По ставленный заранее в необходимости черпать все из собствен ных сил, он стал столько же самодержавным по своему духу, сколько был самодержавным по сану. Не получив никакого на правления, он сохранил ту независимость, чистоту и ясность ума, которые необходимы были ему для нравственного законо дательства в своем народе еще более, чем для политического. Неподвластный никакому чуждому внушению, он, наконец, сделался тем, чем надлежало быть ему, — сделался Петром Ве ликим. Но во всем этом, Мм. Гг., мы видим силу, могущество, власть ума и воли; этого слишком много, чтобы человека сделать пред метом удивления и благоговения; однако же не довольно для того, чтобы сделать его предметом обожания. Мы даже можем сознавать, чем мы обязаны великому человеку и сердцем от него отстраняться. Бывает не полное какое-то величие, которое овла девает не всею нашею душою и оставляет в ней место для тайных укоризн и сожаления. Гений здесь может столько же утратить в своей славе, сколько и приобрести. Отчего же Петр, несмотря на строгие черты своего лика, порабощает наше сердце так, что для него нет убежища между удивлением и любовию? От того, Мм. Гг., что всеми его намерениями, всем могуществом его души управляло одно святое, чистейшее чувство — любовь к Отече ству. «Я за свое Отечество живота не жалел и не жалею», — говорит он в одном из своих писем. Протекши мыслию всю цепь исполинских дел и качеств Петра, здесь встречаете вы последнее звено его величия — здесь, где великий для истории стал отцом для Отечества. Далее человеку простираться некуда. На пути к этой нравственной грани еще можно трепетать за славу Петра, за полноту жертвы, какую обязано принести ему потомство. Можно еще спрашивать у самого себя: не честолюбие ли увлекло эту могучую душу на поприще таких необычайных дел? Ибо, Мм. Гг., не раз люди испытывали скорбь разочарования, слиш~
Я г т сильное
слово Петру Великому
165
доверяя величиям человеческим. Но здесь нет уже места никакому разбирательству, никакому суду. Петр является нам в полном свете самой чистой, прекраснейшей славы. Мы радостно войдем в пантеон великих мужей всех стран и всех веков, — и с гордостию падем пред нетленныым образом Петра. Его дала че ловечеству земля русская — первый среди великих мужий свом гением и доблестию; он наш своею любовию, так же как своим именем. Если великие мужи суть представители своих народов пред судом потомства и ходатаи за их славу — что должно ска зать о гении народа, которого нравственные силы вылились в такую форму, как образ Петра?.. С благоговейным трепетом го ворим мы в сердце нашем, глядя на этот дивный образ: эта все объемлющая мысль на величественном челе — она вся была пренесена в жертву нам; из нее излились на нас просвещение, могущество, слава. Из этих уст история услышала святые слова и приняла, как объяснительный догмат, на все подвиги необык новенного мужа: я не жалею жизни для России. Здесь прекращаю мое слово: ибо, Мм. Гг., здесь и не столь слабое слово исчезает в торжественных кликах потомства, как отдельный голос исчезает в громе радостного приветствия, когда народ наш встречает своего мощного и благоносящего царя. Здесь можно только молиться. О, пусть всегда сердца наши мо лятся, да будет Россия Петра тем, чем хотел ее сделать Петр и чем делает ее тот, кому Провидение достойно и праведно ввери ло довершение его подвига. Пусть в этой молитве будет слово и за нас: пусть эти юноши, пришедшие сюда стяжать сокровище познаний по чувству своего просветителя, обнимут свое дело мыслию нешаткою и трудом бодрым совершат его, чтобы дух Петра возрадовался, и августейший наследник его мог сказать: «Они достойны быть его и моими детьми!». ^
S
^
^
^
П. Я. Чаадаев Апология сумасшедшего <фрагмент>
I Уже триста лет Россия стремится слиться с Западной Евро пой, заимствует оттуда все наиболее серьезные свои идеи, наибо лее плодотворные свои познания и свои живейшие наслажде ния. Но вот уже век и более, как она не ограничивается и этим. (Величайший из наших царей, тот, который, как говорят, начал для нас новую эру, которому, как все говорят, мы обязаны на шим величием, нашей славой и всеми благами, какими мы те перь обладаем, полтораста лет тому назад пред лицом всего мира отрекся от старой России. Своим могучим дуновением он смел все наши учреждения; он создал пропасть между нашим про шлым в нашим настоящим и бросил туда без разбора все ваши традиции. Он сам пошел в страны Запада, и стал там самым ма лым, а к нам вернулся самым великим; он склонился пред Запа дом и поднялся нашим господином и законодателем. Он ввел в наш язык западные речения; свою новую столицу он назвал за падным именем; он отбросил свой наследственный титул и при вял титул западный; наконец, он почти отказался от своего соб ственного имени и не раз подписывал свои державные решения западным именем. С этого времени мы только и делали, что, не сводя глаз с Запада, так сказать, вбирали в себя веяния, прихо дившие к нам оттуда, и питались ими^Должно сказать, что наши государи, которые почти всегда вели нас за руку, которые почти всегда тащили страну на буксире почти безо всякого учас тия самой страны, сами заставили нас принять нравы, язык и одежду Запада. Из западных книг мы научились произносить по складам имена вещей. Нашей собственной истории научила нас одна из западных стран; мы целиком перевели западную литера туру, выучили ее наизусть, нарядились в ее лоскутья и, нако-
^ппллгия
сумасшедшего
167
Ц, с тали счастливы, что походим на Запад, и горды, когда он нисходительно согласился причислить нас к своим. , \Надо сознаться — оно было прекрасно, это создание Петра Великого, эта могучая мысль, овладевшая нами и толкнувшая нас на этот путь, который нам суждено было пройти с таким блеском. Глубоко было его слово обращенное к нам: «Видите ли там эту цивилизацию, плод стольких трудов, — эти науки и ис кусства, стоившие таких усилий стольким поколениям! Все это ваше при том условии, что вы откажетесь от ваших предрассуд ков, не будете ревниво охранять ваше варварское прошлое и ки читься веками вашего невежества, но целью своего честолюбия поставите единственно усвоение трудов, совершенных всеми народами, богатств, добытых человеческим умом под всеми ши ротами земного шара». И не только для своей нации работал ве ликий человек. Эти люди, отмеченные Провидением, всегда по сылаются для всего человечества. Сначала их присваивает один народ, затем их поглощает все человечество, подобно тому, как большая река, оплодотворив обширные пространства, несет за тем свои воды в дань океану. Чем иным, как не новым усилием человеческого гения выйти из тесной ограды родной страны, чтобы занять место на широкой арене человечества, было зрели ще, которое он явил миру, когда, оставив царский сан и свою страну, он скрылся в последних рядах цивилизованных наро дов? Таков был урок, который мы должны были усвоить; мы действительно воспользовались им и до сего дня шли по пути, который предначертал нам великий император. Наше громад ное развитие есть только осуществление этой великолепной про граммы. Никогда ни один народ не был менее пристрастен к са мому себе, нежели русский народ, каким воспитал его Петр Великий, и ни один народ не достиг также более славных успе хов на поприще прогресса. Высокий интеллект этого необыкно венного человека безошибочно угадал, какова должна быть наша исходная точка на пути цивилизации и всемирного умственного Движения. Он видел, что за полным почти отсутствием у нас ис торических данных мы не можем утвердить наше будущее на э той бессильной основе; он хорошо понял, что, стоя лицом к Ли ЦУ с европейской цивилизацией, которая является последним Сражением всех прежних цивилизаций, нам незачем зады хаться в нашей истории и незачем тащиться, подобно западным Народам, чрез хаос национальных предрассудков, по узким тро пинкам местных идей, по изрытым колеям туземной традиции; Чт о мы должны спонтанным порывом наших внутренних сил, энергическим усилием национального сознания овладеть пред-
168
П. Я. ЧААДАЕВ
назначенной нам судьбой. И вот он освободил нас от всех этих пережитков прошлого, которые загромождают быт историче ских обществ и затрудняют их движение; он открыл наш ум всем великим и прекрасным идеям, какие существуют среди людей; он передал нам Запад полностью, каким его сделали века, и предоставил нам всю его историю для истории, все его будущее для будущего. Неужели вы думаете, что если бы он нашел у своего народа богатую и плодотворную историю, живые традиции и глубоко укоренившиеся учреждения, он не поколебался бы, прежде чем кинуть его в новую форму? Неужели вы думаете, что будь пред ним резко очерченная, ярко выраженная народность, инстинкт организатора не заставил бы его, напротив, обратиться к этой самой народности за средствами, необходимыми для возрожде ния его страны? И, с другой стороны, позволила бы страна, что бы у нее отняли ее прошлое и, так сказать, навязали ей прошлое Европы? Но ничего этого не было. Петр Великий нашел у себя дома только лист белой бумаги и своей сильной рукой написал на нем слова Европа и Запад; и с тех пор мы принадлежим к Ев ропе и Западу. Не надо заблуждаться: как бы велик ни был ге ний этого человека и необычайна энергия его воли, то, что он сделал, было возможно лишь среди нации, чье прошлое не ука зывало ей властно того пути, по которому она должна была идти, чьи традиции были бессильны создать ей будущее, чьи воспоминания смелый законодатель мог стереть безнаказанно. Если мы оказались так послушны голосу государя, звавшего нас к новой жизни, то это, очевидно, потому, что в нашем прошлом не было ничего, что могло бы оправдать сопротивление. Самой глубокой чертой нашего исторического облика является отсут ствие свободного почина в нашем социальном развитии. При смотритесь хорошенько, и вы увидите, что каждый важный факт нашей истории был нам навязан, каждая новая идея почти всегда была заимствована. Но в этом наблюдении нет ничего обидного для национального чувства; если оно верно, его следу ет принять — вот и вс&ДЕсть великие народы, — как и великие исторические личности, — которые нельзя объяснить нормаль ными законами нашего разума, но которые таинственно объяс няет верховная логика Провидения: таковы и мы; но, повторяю, все это нисколько не касается национальной чести. История вся кого народа представляет собою не только вереницу следующих друг за другом фактов, но и цепь связанных друг с другом идей. Каждый факт должен выражаться идеей; чрез события должна нитью проходить мысль или принцип, стремясь осуществиться:
Лпг^пгия
169
сумасшедшего
огда факт не потерян, он провел борозду в умах, запечатлелся в р д ц а х , и никакая сила в мире не может изгнать его оттуда. Эту историю создает не историк, а сила вещей. Историк приходит, находит ее готовою и рассказывает ее; но придет он или нет, она все равно существует, и каждый член исторической семьи, как бы ни был он безвестен и ничтожен, носит ее в глубине своего существа. Именно этой истории мы и не имеем. Мы должны привыкнуь обходиться без нее, а не побивать камнями тех, кто первый подметил это. ^^S>-
^
^
А. И. ГЕРЦЕН Двадцать осьмое января Посвящается другу моему Диомиду Рекла: сей человек предел мой нарушил. Ломоносов1 Et la revolution c'est faite homme. V. Cousin2
Орбиты планет известны; образ движения их раскрыт; дума ют, что уже достигли до полного знания системы мира, как вне запно появляется комета, мерцая косою, прокладывая себе путь новый, самобытный, пересекая во всевозможных направлениях пространства небесные. Астроном теряется, думает, что разру шены им открытые законы; но комета, нисколько не разрушая законов Вселенной, сама подчинена им и имеет свои законы, вначале не обнятые слабым мышлением человеческим, раскры тые впоследствии. Являющееся в беспредельных пространствах систем небесных повторяется в развитии человечества, коего ор бита также вычислена, также имела своих Кеплеров. Внезапно появляется великий, мощный, как будто смеется над историком и его законами и силою воли и рушит, и созидает. Хотя воля че ловеческая не закована в законы математические, однако ж мудрено допустить здесь произвол, замечая гармоническое раз витие человечества, в котором всякая индивидуальная воля, кажется, поглощается общим движением, подобно как движе ние Земли уносит с собою все тела, на ней находящиеся. Между тем вот Петр; силою своего гения, вопреки народу, он выдвинул отсталую часть Европы, и она, быстро развиваясь, устремилась за старшими братьями. Петр, который так же, подобно комете, не совершив круговорота, исчез, удалился за пределы нашего
111
nrnaiuimb осъмое января
мира век и семь лет тому назад, 28 января 3 . Посмотрим же: 1) Явился ли сей гигант, вопреки всем историческим законам, столь самобытным, столь заключенным в самом себе, что, с од ной стороны, в нем не было исторической необходимости, с дру гой — что без него Россия осталась бы доныне в том состоянии, в котором была до него. 2) После устремления России к европеиз му, в чем и как успела она до нынешнего времени. СТАТЬЯ 1
Развитие человечества требует — скажем более: обрекает — некоторых людей на высокую должность развивателей. Пре клоним главы наши пред ними; но не забудем, что они орудия идей, которые и без них — может, иначе, может, позже, но раз вивались бы. Мера высоты развивателей есть их самобытность и отчетливое познание того, что они совершают. Принимая сей ре зультат, поищем, возможно ли истолковать явление Петра из законов развития идеи, понять оное не произвольным, но не обходимым. Для сего предварительно разрешим следующий вопрос. Принадлежат ли славяне к Европе? Нам кажется, что принадлежат, ибо они на нее имеют равное право со всеми пле менами, приходившими окончить насильственною смертью дряхлый Рим и терзать в агонии находившуюся Византию; ибо они связаны с нею ее мощной связью — христианством; ибо они распространились в ней от Азии до Скандинавии и Венеции. Польша с давних времен считалась нераздельною с Европою, другие осколки сего племени также давно уже сроднились с нею. Ежели примем, что принадлежат, ежели примем, что Евро па составляет живой организм, имеющий свою жизнь, свою Цель, свой девиз, несмотря на всю разнородность частей своих, то будем в необходимости принять и следующее. В сем живом °рганизме славяне, какой бы индивидуализм ни имели, какое бы место ни занимали: по мнению ли Мишле 4 — охраняя вос точные пределы Европы, или — как думал великий Петр — вне дряя в Азию европеизм, ибо для цели жизни государства еще н еДостаточно быть ведетою5 для других государств, или иначе, — see они должны вместе с Европою стремиться к ее мечте — тако го Условие всего органически живого. Иначе они не составили 6bI живой части Европы, на что, собственно, местоположение не Дает еще права, в чем свидетельствует Турция, которая, с самого ах ( *ала изгнав европеизм из Византии, никогда не сроднилась с тропою. В тенденции Европы сомнения нет — каждый знает и
172
А Я.
ГЕРЦЕН
никто не спорит о том, что она развивает гражданственность и устремляет к дальнейшей цивилизации (в обширном смысле) человечество, доставшееся ей от Рима и от Греции — сих пере ходных состояний — и соединившееся с племенами новыми. Приняв за основание высокое начало — христианство, развива лась с Востока и с Запада жизнь Европы. Доселе развитие Европы была беспрерывная борьба варваров с Римом, пап с императорами, победителей с побежденными, фе одалов с народом, царей с феодалами, с коммунами, с народами, наконец, собственников с неимущими. Но человечество и долж но находиться в борьбе, доколе оно не разовьется, не будет жить полною жизнию, не взойдет в фазу человеческую, в фазу гармо нии, или должно почить в самом себе, как мистический Восток. В этой борьбе родилось среднее состояние, выражающее нача ло слития противоположных начал, — просвещение, европеизм. Были ли у славян, или, частнее говоря, у России, элементы к та кой оппозиции? Ежели и были, то весьма слабые. Норманны, в очень ограниченном числе пришедшие царить над нами, вскоре слились с подданными и потонули в славянском элементе*. Укажите после Владимира 7 на одного из князей, сохранившего норманнские обычаи. Но, преданная восточному созерцательно му мистицизму, азиатская стоячесть овладевала Россиею, к чему располагало и самое огромное растяжение ее по земле плос кой, безгорной, удаленной от морей, покрытой лесами. В удель ной системе (которая, может, произведенная феодализмом, совсем не совпадала с ним) не было ни оппозиции общин, ни оп позиции владельцев государю, а был элемент чуждый, особой формы деспотизм, сплавленный из начал византийских, славян ских и азиатских. Двувековое иго татар способствовало Россию сплавить в одно целое, но снова не произвело оппозиции. Осно валось самодержавие — и оппозиции все не было. Вы ее не види те ни в самых ближайших потомках князей (мы исключаем из сего числа крамольных бояр, бывших при Грозном 8 , при Году нове 9, при Шуйском 10 : не дерзкая аристократия составляет дея тельную, живую, неутомимую оппозицию), не было ее и между народом и дворянством, ибо сие последнее, собственно, стало уг нетать народ всем гнетом феодальной касты со времен слабого * Где же была оппозиция, так и произвела она следствия свои. Нор манны еще были норманнами в Новгороде. Новгород был вольным городом до Иоанна III, Новгород знал Европу, был союзником ганзеатических городов. (Замечание сие сделано другом моим, В. В. Пассеком 6 .)
п^апать
осъмое
января
173
Шуйского. Частые перемены династий, даже междуцарствия, не возмущали мертвой тишины духа народного: просвещение не западало в него, беспрерывные войны не развивали его. И Рос сия отставшая от Европы несколькими веками, подвигалась тихо, почти незаметно. Но наступило уже то время, когда Ев ропа, наскучив феодализмом, начавшая исследовать все под лежащее уму, приготовлялась сделать огромный пир анализу, рассмотреть права человека и произвесть огромный переворот, долженствовавший сплавить Европу в другую форму. Оканчи вался XVII век, и сквозь вечереющий сумрак его уже прогляды вал век дивный, мощный, деятельный, XVIII век; уже народы взглянули на себя, уже Монтескье 11 писал, и душен становился воздух от близкой грозы. А Россия все еще не имела и элементов к ускорению хода. Но необходимость была огромна; отставшая часть Европы должна была сколько-нибудь нагнать ее, чтоб пос ле иметь право на плоды XVIII века, который столь дорого стоил и который посему-то должен был сделаться общим достоянием по крайней мере Европы, чтоб после видеть эту революцию сквозь дым пылающей Москвы, чтоб после идти самой в Париж предписывать законы победителям и побежденным, неразрывно слить свои судьбы с судьбами Европы и получить в подарок часть своего племени — Польшу. ...Явился Петр! Стал в оппозицию с народом, выразил собою Европу, задал себе задачу перенесть европеизм в Россию и на разрешение ее посвятил жизнь. Германия, носившая слабейшие зародыши гражданственной оппозиции, растерзанная на не сколько частей, имела своего Петра, столь же колоссального, столь же мощного. Петр Германии — это Реформация 12 . Она не донеслась к отделенным от мира католического, и у нас целый переворот, кровавый и ужасный, заменился гением одного чело века. Заметим, однако ж, что и Петр, как все революции, был исключительно, односторонне предан одной идее и ее развивал всеми средствами, даже доходил до жестокостей так, как Рефор мация, как французский Конвент. Но ежели мы и примем необ ходимость Петра в России, и в сие время более, нежели когданибудь, то тем не менее обширна его самобытность. Появление ег о необходимо, но не вынужденно (так, как появление ЛютеР а ). Нет сомнения, что Россия двигнулась бы вперед; перелетHbI e искры европеизма заносились уже при Годунове, вторга юсь с Самозванцем14; но далеко ли бы она ушла с экзотическими °трЬ1вками сими? Не было, собственно, ни центра движения, ни Укоряющего толчка. То и другое создал Петр. Задача, которую 11 Разрешил, хотя необходима была для России, но не ею пред-
174
А. И. ГЕРЦЕН
ложена, а гением Великого; не вверена ему обстоятельствами, но влита им в обстоятельства, проведена его гением в идеи чело вечества и им же выполнена. Взгляните на этого изнеженного царевича, пятнадцати лет еще в руках нянюшек, окруженного рындами и всею пышностью восточного двора, невежду, ничему не ученого, которого младенчество угрожается кинжалом и юность — развратом, приготовляемым сестрою: взгляните и преклоните колено, это — Петр. Укажите, где, в какой стране, на каком поприще был человек более самобытный, для которого обстоятельства сделали бы менее. Велик герой Македонский; индивидуально он один мог утвердить торжество Греции над Азиею и начать новую жизнь самой Греции, но он — сын Фи липпа. Самобытен Карл Великий. По пятам же за Карлом шло чудовище в латах и кольчугах, с копьем и опущенным забралом, презирающее народ и расторгнувшее связи гражданские для того, чтоб теснее соединить узы семейные. Мечом распорядило оно все, с высоты скалы, на которой обитало, и учреждения Кар ла Великого не принесли полного плода, ибо явились слишком рано. А его мысль восстановить Римскую империю не выполни лась — ибо явилась слишком поздно. Велик Цезарь; «из праха, брошенного Гракхом 15 к небу, родился Марий 16 », — сказал Мирабо 17 . Мы можем сказать, что Цезаря вызвал Марий с развалин карфагенских. Сверх того, поприще его прервано неокончен ным; мы знаем, что он сделал Рим своим, но не знаем, что бы он сделал из своего Рима. Разве один Наполеон 18 пойдет в сравне ние с Петром, Наполеон, которого труп еще не охладел и которо го колоссальная тень еще столь близка к нам, что мы не можем разглядеть ее; необъятно велик этот человек, начавший наш XIX век, окончивший разрушающий анализ XVIII века однооб разным синтезом Европы, находившимся в думах его; этот чело век, который деспотизмом помог революции облететь полмира, который был идолом народа, им скованного, который врубил свой щит в стенах Кремля и на пирамидах Египта и который окончил жизнь подобно сим пирамидам; на скале одинокой жил он, сам мавзолей своей славы, воздвигнутый в другом мире, царь над бесконечной степью волн. Напрасно вы будете выво дить его чистую необходимость из революции; он сын ее, как Александр — сын Филиппа; оба велики, оба самобытны, но один, так сказать, матерьяльно произвел другого. Когда же мы обратимся к отчетливости, к познанию цели, то высота Петра делается еще яснее. Густав-Адольф 19 , Александр Македонский, может быть, самый Наполеон, действуют по какой-то вакации, по непреодолимому, темному стремлению, совершенно безотчет-
пяпдиатъ осьмое января
175
ному, по тому мощному чувству, которое так изящно развито Шиллером 20 в «Валленштейне» и Вернером 21 в «Аттиле». Они стремились к огромной монархии, коей пределы в мечтах дела лись тем далее, чем более они завоевывали, и польза, ими при носимая, не была их целью, а делалась, так сказать, chemin faisant 22 . Неужели Александр при Арбеллах думал, что он этой битвой прекратит возможность набегов Персии и надолго запрет ворота из Азии в Европу? Неужели плебей Бонапарт думал пора зить феодальную идею законности, садясь на трон Генриха IV? 23 Цель Петра ясным фаросом освещала его путь, и в сем отноше нии ему подобен один Цезарь; но не сравнивайте их цели. Остается нам взглянуть, насколько успел Петр: для этого должно рассмотреть жизнь России в продолжение века после его смерти, ибо, ясное дело, что есть психологическая невозмож ность в 20 лет образовать, просветить страну в 16 миллионов жителей. Надлежало только влить в нее элементы, которые бы устремили Россию к фаросу 24 Петра, конечно, не с тою быстро тою, принадлежащею гению, но с мощностию и силою характера славянского. Какие это были элементы и как они развились — это относится ко второму вопросу. Первую же часть рассужде ния заключим следующим. Не поражало ли каждого из нас равнодушие России к Петру? Правда, ему есть памятник, величественный, среди его города, но надпись на нем: «Petro primo, Catharina secunda» 25. СофьяДоротея, принцесса Ангальт-Цербстская 26 , жена голштинского принца Ульриха 27 , заказала его Фальконету 28 . Есть и другой па мятник; под ним написано: «Прадеду правнук» 29 ; это дело се мейное. Но где же тут Россия? Где? Есть ли день, в который бы она собиралась в память Великого, есть ли поэт, которого бы он Вдохновил. Есть ли, наконец, творение, в котором бы достойным образом описаны были деянья Великого? Но не будем поверхно стными, не станем обвинять Родину в неблагодарности. Россия е Ще не имеет голоса; она поймет Петра и не останется к нему Равнодушна. Народы во все времена сильно симпатизировали л *одям гениальным. Целый Рим плакал над окровавленной ри3 °и Юлия, целый Париж приливал бурными волнами своими к °ДРУ умирающего Мирабо. Целая Франция оплакивала 5 мая 3 0 , Целая страна преклоняет колена в день кончины Вашингтона 31 . *Усть разовьется у нас народность, пусть русские, быстро слив шиеся с Европою, или, лучше, вдохнув ее в себя, оставят одни 1е Менты, им свойственные, и переработают их в свое собствен • Тогда потребуем отчета у России, и она не изменит великоУ Характеру своему. Чтоб воротиться к сравнению, которым
176
А. И. ГЕРЦЕН
мы начали, заметим, что Пифагор 32 и Сенека 33 имели темное чувство, провидели, что кометы — не метеорические явления, а тела небесные, постоянные, имеющие свои орбиты. Ньютону 34 и Лапласу 35 предоставлено было докончить то, что они предпола гали. Но мы не забыли и тех, коим впервые явилась мысль сия. 22 января 1833
<^^>
^
^
В. Г. БЕЛИНСКИЙ Рецензия на «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России» И. Голикова Россия тьмой была покрыта много лет: Бог рек: да будет Петр — и бысть в России свет! Старинное двустишие Борода принадлежит к состоянию дикого че ловека; не брить ее то же, что не стричь ногтей. Она закрывает от холода только малую часть лица: сколько неудобности летом, в сильный жар! сколько неудобности и зимой, носить на лице иней, снег и сосульки! Не лучше ли иметь муфту, которая греет не одну бороду, а все лицо? Изби рать во всем лучшее есть действие ума просве щенного; а Петр Великий хотел просветить ум во всех отношениях. Монарх объявил войну всем нашим старинным обыкновениям, во-первых, от того, что они были грубы, недостойны своего века; во-вторых, и от того, что они препятствова ли введению других, еще важнейших и полез нейших иностранных новостей. Надлежало, так сказать, свернуть голову закоренелому русскому упрямству, чтобы сделать нас гибкими, способ ными учиться и перенимать... Все жалкие иеремиады1 об изменении русского характера, о потере русской нравственной физио номии или не что иное, как шутка, или происхо дят от недостатка в основательном размышле нии. Мы не таковы, как брадатые предки наши: тем лучше! Грубость, наружная и внутренняя, невежество, праздность, скука были их долею и в самом высшем состоянии: для нас открыты все пути к утончению разума и к благородным ду шевным удовольствиям. Карамзин. Письма русского путешественника. Т. III. С. 165—167.
Для России наступает время сознания. Несмотря на холод ность и равнодушие, в которых мы, русские, не без причины уп-
178
•
В. Г.
БЕЛИНСКИЙ
рекаем себя, — у нас уже не довольствуются общими местами и истертыми понятиями, но хотят лучше ложно и ошибочно су дить, нежели повторять готовые и на веру или по лености и апа тии принятые суждения. Так, например, многие, не слыша но вых суждений о Пушкине и сомневаясь в справедливости давно высказанных и устаревших, сомневаются и в поэтическом ве личии Пушкина. И это явление отрадно: оно есть выражение потребности самостоятельной мыслительности, потребности ис тины, которая прежде и выше всего, даже самого Пушкина. Amicus Plato, sed magis arnica Veritas *2 — премудрое изречение! Что истинно велико, то всегда устоит против сомнения и не па дет, не умалится и не затмится, но еще более укрепится, возве личится и просветится от сомнений и отрицания, которые суть первый шаг ко всякой истине, исходный пункт всякой мудро сти. Сомнения и отрицания боится одна ложь, как боятся воды поддельные цветы и неблагородные металлы. Мы не раз уже по вторяли эту истину, говоря о людях, отрицающих великость Пушкина как поэта. Мы думаем диаметрально противоположно с такими людьми; но, если их мнение выходит не* из каких-ни будь внешних и предосудительных причин, мы готовы с ними спорить ради истины и уверены, что только через такие споры явится истина и войдет в общее сознание, сделается общим убеждением. Тем более мы далеки от того, чтоб смотреть на та ких людей, как на раскольников, на исказителей истины, оскор бителей памяти великого поэта и чувства национальной гор дости. Скажем более: мы понимаем, что могут быть и такие отрицатели гения Пушкина, которые в тысячу раз достойнее уважения многих безусловных почитателей славы великого по эта, повторяющих чужие слова. Явление таких отрицателей об наруживает не холодность общества к истине, но скорее рожда ющуюся любовь к ней: ибо безусловное признание чего-нибудь без рассуждения, без поверки разумом, скорее, чем сомнение и отрицание, есть признак апатического равнодушия общества к делу истины. Нет, явление таких отрицателей в молодом общест ве есть признак рождающейся мыслительной жизни. В безуслов ном уважении к авторитетам и именам иногда действительно выражается и любовь, и жизнь, но любовь и жизнь бессозна тельная, простодушная, детская. Смешно же требовать или же лать, чтобы общество неподвижно оставалось в состоянии дет ства, когда этого не требуют и не желают от человека, а если он, вопреки законам развития, останется навек ребенком, то прези* Платон мне друг, но еще больший мне друг — истина (лат.).
.
рецензия
на «Деяния
Петра
Великого»
179
рают его, как идиота. Говорят, что сомнение подрывает истину: ложная и безбожная мысль! Если истина так слаба и бессильна, ч то может держаться не сама собою, но охранительными кордо нами и карантинами против сомнения, то почему же она истина, и чем же она лучше и выше лжи, и кто же станет ей верить? Го ворят, отрицание убивает верование. Нет, не убивает, а очищает его. Правда, сомнение и отрицание бывают верными признака ми нравственной смерти целых народов; но каких народов? — устаревших, изживших всю жизнь свою, живущих только ме ханически, как живые трупы, подобно византийцам или ки тайцам. Но может ли это относиться к русскому народу, столь юному, свежему и девственному, столь могучему родовыми, первосущными стихиями своей жизни, — народу, который с не большим в сто лет своей новой жизни, воззванный к ней творя щим глаголом царя-исполина, проявил себя и в великих власти телях, и в великих полководцах, и в великих государственных мужах, в великих ученых, и в великих поэтах; народу, который во сто лет своей новой жизни уже составил себе великое прошед шее, «полный гордого доверия покой» в настоящем, по выраже нию поэта, и которого ожидает еще более великое, более славное будущее? Нет, мы унизили бы свое национальное достоинство, если б стали бояться духовной гимнастики, которая во вред только хилым членам одряхлевшего общества, но которая в кре пость и силу молодому, полному здоровья и рьяности обществу. Жизнь проявляется в сознании, а без сомнения нет сознания, так же как для тела без движения невозможно отправление ор ганических процессов и жизненного развития. У души, как и у тела, есть своя гимнастика, без которой душа чахнет, впадая в апатию бездействия. В предыдущей статье мы говорили о том, как мало сделано у нас для истории Петра Великого и как много наговорено о Петре. В самом деле, ему писали похвальные слова, его прославляли и в стихах, и в прозе. Ломоносов сделал его даже героем эпической поэмы, на манер «Энеиды» 3. В подражание достохвальному и по чтенному по цели своей труду Ломоносова два другие поэта — Грузинцев 4 и Шихматов-Ширинский 5 — с неменьшим успе хом — воспели Петра в лиро-эпических поэмах. Но все это, и хо рошее, и посредственное, как-то не шевелило души. С почтенны ми авторами все соглашались безусловно в похвалах Великому, Но читали их мало или совсем не читали. Причиною тому было, ч То все эти господа сочинители и писали, и пели как-то на один МЗДер и на один голос, в форме их фраз заметно было какое-то Утомительное однообразие, свидетельствовавшее об отсутствии
180
В. Г.
БЕЛИНСКИЙ
содержания, то есть мысли. Самые жаркие похвалы, самые вос торженные излияния удивления к Великому отличались какимто официальным характером. Так продолжалось до времен Пушкина, который один, как великий поэт и выразитель народ ного сознания, умел говорить о Петре языком, достойным Петра. Но в сочинениях ученого содержания говорилось все по-старо му, с той только разницей против прежнего времени, что воз буждало уже не холодное согласие, а скорее досаду. Наконец, несколько лет назад, начали появляться какие-то темные сомне ния в безусловной непогрешимости главного дела Петра — пре образования России. Говорили, что здание этого преобразования было построено без фундамента, ибо начато было сверху, а не снизу, что оно состояло в одних только внешних формах и, не привив к нам истинного европеизма, только исказило нашу на родность и обрезало крылья национальному гению. Далее, в на шей статье, мы коснемся этих возражений, как ни поверхност ны и ни пусты они в своей сущности; но теперь скажем только, что в минуту их появления в печати они многим полюбились и обратили на себя общее внимание. Одни как будто увидели в них собственное мнение, до того самим им неясное; другие, не согла шаясь с ними, все-таки увидели в них не общие фразы и надутые возгласы, а самостоятельное и притом новое мнение, и некото рые даже удостоили их энергических, хотя и косвенно сделан ных возражений. Итак, сомнение, вместо того чтобы охладить к Петру, только усилило общий интерес к нему, как великому ис торическому явлению, заставило всех больше и думать, и гово рить, и писать о нем. Но время скоро решило вопрос и неоснова тельность сомнений: теперь уже только люди, живущие задним числом, могут не шутя упрекать Петра, зачем он начал свое пре образование сверху, а не снизу, с вельмож, а не с мужиков, за чем придавал большую важность формам — одежде, брадобритию и пр., зачем построил Петербург и т. п. Итак, сомнение не принесло никакого вреда, а только принесло пользу, ибо, про явившись, уничтожило себя самим же собою и повело к другому сомнению, более основательному, которое, в свою очередь, ми нет и уступит место если еще не истине, то третьему сомнению, которое приведет уже к истине. Теперь вопрос о Петре перешел в явное противоречие: многие, почитая преобразования Петра столько же необходимым, сколько и великим, благоговея перед памятью преобразователя, в то же время уничтожают, сами того не замечая, всю великость его дела, отрицая европеизм и силясь не только отстоять и оправдать историческое развитие и народ ность, уничтоженные Петром, но и противопоставить и даже
рецензия
на «Деяния
Петра
Великого»
181
возвеличить их пред европеизмом. Как ни странно это противо речие, но оно и есть уже шаг вперед и выше прежнего утверди тельного сомнения, хотя и вышло прямо из него: лучше явно противоречить себе и тем как бы невольно признавать власть ис тины, нежели, ради любимого и одностороннего убеждения, от вергать и прямо закрывать глаза на фактическую достоверность противоречащих доказательств. Противоречие, о котором мы говорим, чрезвычайно важно: в его примирении заключается истинное понятие о Петре Вели ком. Одно уже это указывает на разумность этого противоречия. Решение задачи состоит в том, чтобы показать и доказать: 1) что хотя народность и тесно соединена с историческим развитием и общественными формами народа, но что то и другое совсем не одно и то же; 2) что преобразование Петра Великого и введенный им европеизм нисколько не изменили и не могли изменить на шей народности, но только оживили ее духом новой и богатей шей жизни и дали ей необъятную сферу для проявления и дея тельности. В русском языке находятся в обороте два слова, выражающие одинаковое значение: одно коренное русское — народность, другое латинское, взятое нами из французского, — националь ность. Но мы крепко убеждены, что ни в одном языке не может существовать двух слов, до того тождественных в значении, что бы одно другое могло совершено заменять и, следовательно, одно другое делать совершенно лишним. Тем не менее возмож но, чтобы в языке удержалось иностранное слово, когда есть свое, совершенно выражающее то же самое понятие: в их значе нии непременно должен быть оттенок, если не разница большая. Так и слова народность и национальность только сходственны по своему значению, но отнюдь не тождественны, и между ними есть не только оттенок, но и большое различие. «Народность» относится к «национальности», как видовое, низшее понятие к Родовому, высшему, более общему понятию. Под народом более разумеется низший слой государства: нация выражает собою по нятие о совокупности всех сословий государства. В народе еще н ^т нации, но в нации есть и народ. Песня Кирши Данилова 6 ес ть произведение народное: стихотворение Пушкина есть про изведение национальное: первая доступна и высшим (образован нейшим) классам общества, но второе доступно только высшим (образованнейшим) классам общества и не доступно разумению Народа, в тесном и собственном значении этого слова. Образован ный вельможа нашего времени понимает и речи, и дела, и образ ^йзни своего брадатого предка времен допетровых; но если бы
182
В. Г.
БЕЛИНСКИЙ
его предок встал из могилы, — он не понял бы ничего в жизни своего обритого потомка. Всякий образованный человек нашего времени, как ни удален он формами и даже сущностью своей жизни от народа, — хорошо понимает мужика, не унижаясь до него, но мужик может понимать его или возвысившись до него, или когда тот унизится до его понятия. Между тем иностранец, не в России родившийся и воспитывавшийся, не поймет русско го мужика, хотя бы и столько знал русский язык, что был бы в состоянии составить себе имя в русской литературе. Следова тельно, между нашим прошедшим и нашим настоящим, между вельможей в охабне и с окладистой бородой и вельможей во фра ке и с выбритым подбородком, между мужиком, мещанином и брадатым купцом и между так называемым барином (в смысле европейски образованного человека) есть нечто общее. Но это об щее есть совсем не народность, а национальность; последняя свободно разумеет первую (ибо как высшее заключает ее в себе), но, чтобы говорить понятным языком с первой, должна накло няться до нее. Полное владычество народности необходимо предполагает в государстве состояние естественной непосред ственности, состояние патриархальности, когда различие в со словиях заключается даже и не в формах, а только в оттенках форм, но уже нисколько не в сущности. В таком состоянии была Россия до Петра Великого. Прочтите Котошихина 7 , — и вы уви дите, что как женился последний деревенский мужик, так же нился и первый боярин: разница заключалась в обилии яств, в ценности платья, словом, в важности и количестве издержек. Один и тот же кнут тяготел и над мужиком, и над боярином, и - для обоих их он был несчастием, а не бесчестием. Холоп легко понимал своего боярина, не усиливаясь подняться ни на волос своими понятиями; боярин понимал своего холопа, не имея нужды приноравливаться к его разумению. Та же горилка весе лила сердце одного и другого: разница была в том, что один пил полугар, а другой — чистый пенник. Один и тот же мед был услаждением для того и другого: разница состояла в том, что один пил его из деревянного стакана или железного ковша, а другой из серебряной или золотой стопы. И вдруг все так быстро и круто переменилось волею Петра; как мало понимал русский простолюдин слова: виктория, ранг, армия, генерал-аншеф, ад мирал, гофмаршал и пр., — так мало понимал он и язык, и дела не только своего государя или вельмож, но и всякого армейского офицера с его гонором, его менуетом, его рейтузами и прочим. Высшее по-прежнему понимало низшее, но низшее перестало по нимать высшее. Народ отделился от бар и солдат. Но в государ-
роирнзия на «Деяния
Петра
Великого»
183
ственном смысле народа уже не было — была нация. Иностран ное слово это сделалось необходимо и бессознательно вошло в об щее употребление и получило право гражданства в словаре рус ского языка. Сущность всякой национальности состоит в ее субстанции. Субстанция есть непреходимое и вечное в духе народа, которое, само не изменяясь, выдерживает все изменения, целостно и не вредимо проходит через все фазисы исторического развития. Это зерно, в котором заключается всякая возможность будущего развития. Смотря на желудь, мы знаем не то, что из него непре менно выйдет огромный столетний дуб, но что из него может выйти огромный вековой дуб, а не яблоня, если он будет поса жен, и не срубится прежде времени или не погибнет от других случайных обстоятельств, которые могли бы помешать его сво бодному развитию. И мы знаем это потому, что в желуде заклю чается субстанция дуба, то есть возможность его толстого ствола, широких листьев и других признаков, свойственных его форме. Смотря на грудного ребенка, мы знаем, что из него может сде латься со временем не только кипящий избытком физических и духовных сил юноша, но и дряхлый, седовласый старец, и даже не просто взрослый, но и гениальный человек. Ибо в младенце, в сокровенных тайниках самого его организма, заключается уже его субстанция, то есть возможность всего того, чем он может быть впоследствии, чем он назначен природой быть со временем. Хорошим солдатом или хорошим офицером может быть почти всякий; но великим полководцем может быть только тот, в чьей субстанции от рождения лежала возможность быть великим полководцем. В субстанции заключается причина, почему один может быть великим поэтом и не может быть даже посредствен ным математиком, а другой в состоянии изобрести паровые ма шины и не в состоянии сварить себе горшка щей или зашить Дыру на платье. Каждый народ имеет свою субстанцию, как и каждый человек, и в субстанции народа заключается вся его ис тория и его различие от других народов. Субстанция римлян была совсем другая, чем субстанция греков, и потому римля не — по преимуществу народ гражданского права и не созерца тельный, а чисто практический народ, а греки по преимуществу Народ деятельно-созерцательный и артистический. Как бывают Ге ниальные субстанции у отдельных личностей, так и некото рые народы возникают с великими субстанциями и относятся к Другим народам, как гении к обыкновенным людям. Народность, как мы уже показали выше, предполагает что-то Неподвижное, раз навсегда установившееся, не идущее вперед;
184
Б. Г.
БЕЛИНСКИЙ
показывает собой только то, что есть в народе налицо, в настоя щем его положении. Национальность, напротив, заключает в себе не только то, что было и есть, но что будет или может быть. В своем развитии национальность сближает самые противопо ложные явления, которых, по-видимому, нельзя было ни пред видеть, ни предсказать. Народность есть первый элемент нацио нальности, первое ее проявление. Но из сего отнюдь не следует, чтобы там, где есть народность, не было национальности: напро тив, общество есть всегда нация еще будучи только народом, но нация в возможности, а не в действительности, как младенец есть взрослый человек в возможности, а не в действительности: ибо национальность и субстанция народа есть одно и то же, а всякая субстанция, еще и не получив своего определения, носит в себе его возможность. Итак, Россия до Петра Великого была только народом и стала нацией вследствие толчка, данного ей ее преобразователем. Из ничего не бывает ничего, и великий человек не творит своего, но только дает действительное существование тому, что прежде него существовало в возможности. Что все усилия Петра были направлены против русской народности — это ясно, как день Божий; но чтобы он стремился уничтожить наш субстанцио нальный дух, нашу национальность — подобная мысль более чем неосновательна: она просто нелепа. Правда, если бывают на роды с великими субстанциями, то бывают народы и с ничтож ными субстанциями, и если первые неизменимы и не подвласт ны воле одного человека, как бы ни был он могущественен, то вторые могут уничтожаться даже от случайностей, даже сами собою, не только волей гения; но зато из этих вторых никакой гений ничего и сделать не может: лучшее, что можно сделать из свекловицы, — это голову сахара, но только из гранита, мрамо ра и бронзы можно создать вековечный памятник. Если бы рус ский народ не заключал в духе своем зерна богатой жизни, — реформа Петра только бы убила его насмерть и обессилила, а не оживила и не укрепила бы новой жизнью и новыми силами. Мы уже не говорим о том, что из ничтожного духом народа и не мог бы явиться такой царь, и только такой царь мог преобразовать такой народ. Если бы у нас и не было ни одного великого челове ка, кроме Петра, и тогда бы мы имели право смотреть на себя с уважением и гордостью, не стыдиться нашего прошедшего и смело, с надеждою смотреть на наше будущее... Отчего у одного народа такая субстанция, у другого иная, — это почти так же невозможно решить, как и если бы дело шло об отдельном человеке. Если принять гипотезу, что народы образо-
рриензия
на «Деяния
Петра
Великого»
185
вались из семейств, — то первой причиной их субстанции долж но положить кровь и породу (race). Внешние обстоятельства, ис торическое развитие также имеют влияние на субстанцию наро да, хотя, в свою очередь, и сами зависят от нее. Но нет ни одной причины, на которую бы так смело можно было указать, как на климат и географическое положение страны, занимаемой наро дом. Все южные народы резко отличаются от северных: ум пер вых живее, легче, яснее, чувство восприимчивее, страсти воспламеняемее; ум вторых медленнее, но основательнее, чувство спокойнее, но глубже, страсти воспламеняются труднее, но дей ствуют тяжелее. В южных народах преобладает непосредствен ное чувство, в северных — дума и размышление; в первых боль ше движимости, во вторых больше деятельности. В последнее время Север далеко оставил за собою Юг в успехах искусства, науки и цивилизации. Есть большое различие между народами горными и народами долинными, между народами приморски ми, или островитянами, и между народами, отдаленными от моря. И это различие не внешнее, но внутреннее; оно замечается в самом духе, а не в одних формах. Взглянем в этом отношении на Россию. Колыбель ее была не в Киеве, но в Новгороде, из ко торого через Владимир перешла она в Москву. Суровое небо уви дели ее младенческие очи, разгульные вьюги пели ей колыбель ные песни, и жестокие морозы закалили ее тело здоровьем и крепостью. Когда вы едете зимой на лихой тройке и снег трещит под полозьями ваших саней, морозное небо усеяно мириадами звезд и взор ваш с тоской теряется на необъятной снежной рав нине, осеребренной уединенным скитальцем-месяцем, местами прерываемой покрытыми инеем деревьями, — как понятна по кажется вам протяжная, заунывная песня вашего ямщика, и как будет гармонировать с нею однообразный звон колокольчи ка, надрывающий сердце, по выражению Пушкина! Грусть есть общий мотив нашей поэзии — и народной и художественной. Русский человек в старину не умел шутить забавно и весело, он Шутил или плоско, или саркастически, и лучшие народные пес ни наши — грустного содержания, протяжного и заунывного на пева. Нигде Пушкин не действует на русскую душу с такою нео тразимой силой, как там, где поэзия его проникается грустью, и Нигде он столько не национален, как в грустных звуках своей Поэзии. Вот что говорит он сам о грусти, как основном элементе Русской поэзии: Фигурно иль буквально: всей семьей, От я м щ и к а до первого поэта, Мы все поем уныло. Грустный вой Песнь русская. Известная примета!
В. Г.
186
БЕЛИНСКИЙ
Начав за здравие, за упокой Сведем как раз. Печалию согрета Гармония и наших муз и дев. Но нравится их жалобный напев.
Но эта грусть — не болезнь слабой души, не дряблость не мощного духа; нет, эта грусть могучая, бесконечная, грусть на туры великой, благородной. Русский человек упивается грус тью, но не падает под ее бременем, и никому не свойственны до такой степени быстрые переходы от самой томительной, надры вающей душу грусти к самой бешеной, исступленной веселости! И в этом случае поэзия Пушкина — великий факт: нельзя до вольно надивиться ее быстрым переходам в «Онегине» от этой глубокой грусти, источник которой есть бесконечное духа, к этой бодрой и могучей веселости, источник которой есть кре пость и здоровость духа. Итак, вот мы уже и нашли общее, которое связывает нашу народную поэзию с нашей художественной, национальной поэ зией. Следовательно, родовое, субстанциональное начало в нас не подавлено реформой Петра, но только получило через нее высшее развитие и высшую форму. И в самом деле, разве со вре мени Петра пространство России сузилось, а не расширилось, разве степи наши не так же просторны и раздольны, снега, их покрывающие, не так же белы и не так же серебрит их унылый свет месяца?.. Какие хорошие свойства русского человека, отли чающие его не только от иноплеменников, но и от других сла вянских племен, даже находящихся с ним под одним скипетром? Бодрость, смелость, находчивость, сметливость, переимчи вость — на обухе рожь молотит, зерна не обронит, нуждою учит ся калачи есть, — молодечество, разгул, удальство, — и в горе, и в радости море по колено! Но разве европеизм может изгладить эти коренные, субстанциальные свойства русского народа? Раз ве образованный русский человек теперь не так же, как и преж де, размашист в горе и в радости и не родной брат тому, который некогда, приложив руку к уху, певал богатырским голосом на весь божий мир: Высота ли, высота поднебесная, Глубота ли, глубота океан-море, Широко раздолье по всей земле, Глубоки омуты днепровские.
Смешно думать, что европеизм есть какой-то уровень, все сравнивающий, сглаживающий, подводящий под один цвет. Ан гличанин, француз, немец, голландец, швейцарец — все они
Рецензия
на «Деяния
Петра Великого»
187
равно европейцы, во всех них есть много общего, но националь ные различия их непримиримо резки, и никогда не изгладятся: для этого нужно было бы сперва уничтожить их историю, изме нить природу их стран, переродить самую кровь их. Национальность нельзя характеризовать и в целой книге, не только в журнальной статье, особенно национальность народа, который недавно начал жить и еще весь погружен в своем насто ящем. Национальность есть совокупность всех духовных сил на рода: плод национальности народа есть его история. И потому мы не беремся высказать полно и удовлетворительно, в чем именно заключается русская национальность, — довольно с нас и намекнуть на это. Но мы, не обинуясь, можем сказать, что на циональность состоит не в лаптях, не в армяках, не в сарафанах, не в сивухе, не в бородах, не в курных и нечистых избах, не в безграмотности и невежестве, не в лихоимстве в судах, не в лени ума. Это не признаки даже и народности, а скорее наросты на ней — следствие испорченности в крови, остроты в соках. И все это было в России до Петра Великого, и со всем этим, как с двенадцатиглавою гидрой, боролся наш божественный Геракл 8 и одолел ее неотразимой палицей своего мощного гения. Говорить правду (особенно — которую все хорошо понимают и чувствуют) и оскорблять — не всегда одно и то же. Пусть боит ся правды глупый и пьяный; но умному не беда сознаться, что и он делывал промахи на своем веку, а трезвому, что и он бывал навеселе от вина. Национальная гордость есть чувство высокое и благородное, залог истинного достоинства; но национальное хвастовство и щекотливость есть чувство чисто китайское. От рицание или унижение субстанции народа, национальности в истинном значении этого слова, есть оскорбление народа (lesenation); но нападки (даже преувеличенные) на недостатки и поро ки народности есть не преступление, а заслуга, есть истинный патриотизм. Что я люблю всем сердцем, всею душой, всем суще ством моим, к тому я не могу быть равнодушен, в том я сильнее, чем в другом, люблю хорошее и (по тому же закону) сильнее не навижу дурное. Наши квасные патриоты с особенной любовью имеют привычку указывать на англичан, которые любят отпусКа ть национальные фарсы и до сих пор оставляют существовать Некоторые варварские и нелепые обычаи дикой и невежествен ной старины, от набитого шерстью мешка, на котором сидит ^Резидент палаты, до права продавать на рынке жену свою. Эти г °спода (т. е. квасные патриоты) любят подобными ссылками деЛат ь упреки равнодушию, с которым мы, русские, расстаемся с преданиями нашей длиннополой старины, и охотности, с кото-
188
В. Г.
БЕЛИНСКИЙ
рой мы принимаем и усваиваем все новое. Что до меня, — каюсь в грехе: я вижу в этом хорошую черту нашей национальности, залог нашего будущего величия и уж, разумеется, не унижения, а превосходства над англичанами, которые, впрочем, во всем другом великая нация, но только в этом не могут и не должны быть для нас примером, а сделали б лучше, если б нам подража ли. Да, это великая черта русского народа: она показывает, что мы имеем способность и желание безусловно отрешаться от все го дурного; что же до хорошего, которое составляет основу и сущность нашего национального духа, — оно вечно, непреходя ще, и мы не могли бы от него отрешиться, если б и захотели. Но мы, нежели кто-либо другой, имеем возможность и право не стыдиться наших национальных недостатков и пороков и гром ко говорить о них. Национальные пороки бывают двух родов: одни выходят из субстанциального духа, как, например, полити ческое своекорыстие и эгоизм англичан; религиозный фанатизм и изуверство испанцев; мстительность и склонный к хитрости и коварству характер итальянцев; другие бывают следствием не счастного исторического развития и разных внешних и случай ных обстоятельств, как, например, политическое ничтожество итальянских народов. И потому одни национальные пороки можно назвать субстанциальными, другие — прививными. Мы далеки от того, чтобы думать, что наша национальность была верхом совершенства: под солнцем нет ничего совершенного; всякое достоинство условливает собой и какой-нибудь недоста ток. Всякая индивидуальность уже по тому самому есть ограни чение, что она индивидуальность; всякий же народ — индиви дуальность, подобная отдельному человеку. С нас довольно и того, что наши национальные недостатки не могут нас унизить перед благороднейшими нациями человечества. Что же до при вивных, — чем громче будем мы о них говорить, тем больше по кажем уважения к своему достоинству; чем с большей энергией будем их преследовать, тем больше будем способствовать всякому преуспеянию в благе и истине. Внутренний порок есть болезнь, с которою родится нация, — отвержение которой иногда может стоить жизни; прививной порок есть нарост, который, будучи срезан, хотя бы и не без боли, искусной рукой оператора, ничего не лишает тело, а только освобождает его от безобразия и стра дания. Недостатки нашей народности вышли не из духа и крови нации, но из неблагоприятного исторического развития. Вар варские тевтонские племена, нахлынув на Европу бурным пото ком, имели счастье столкнуться лицом к лицу с классическим гением Греции и Рима — этими благородными почвами, на ко-
Уоирнзия на «Деяния
Петра
Великого»
189
торых выросло широколиственное, величественное древо евро пеизма. Дряхлый, изнеможенный Рим, передав им истинную В еру, впоследствии времени передал им и свое гражданское пра во* познакомив их с Вергилием 9 , Горацием 10 и Тацитом 11 , он познакомил их с Гомером12, и с трагиками, и с Плутархом 13 , и с Аристотелем14. Разделяясь на множество племен, они как будто столпились на пространстве, недостаточном для их многолюд ства, и беспрестанно, так сказать, ударялись друг о друга, как сталь о кремень, чтобы извлекать из себя искры высшей жизни. Жизнь России напротив, началась изолированно, в пустыне, <чуждой> всякого человеческого и общественного развития. Первоначальные племена, из которых впоследствии сложилась масса ее народонаселения, занимая одинаково долинные стра ны, похожие на однообразные степи, не заключали в себе ника ких резких различий и не могли действовать друг на друга в пользу развития гражданственности. Богемия и Польша могли бы ввести Россию в соотношения с Европой и сами по себе быть полезны ей, как племена характерные, но их навсегда разделила с Россией враждебная разность вероисповеданий. Следователь но, от Запада она была отрезана в самом начале; а Византия, в отношении цивилизации, могла подарить ее только обыкнове нием чернить зубы, белить лица и выкалывать глаза врагам и преступникам. Княжества враждовали между собою, но в этой вражде не было никакого разумного начала, и потому из нее не вышло никаких хороших результатов. Удивительно ли после это го, что история удельных междоусобий так безмысленна и скуч на, что ей не могло придать никакого интереса даже и красноре чивое повествование Карамзина? Нахлынули татары и спаяли разрозненные члены России ее же кровью. В этом состояла вели кая польза татарского двухвекового ига; но сколько же сделало оно и зла России, сколько привило ей пороков! Затворничество женщин, рабство в понятиях и чувствах, кнут, привычка зары вать в землю деньги и ходить в лохмотьях, боясь обнаружиться богачом, лихоимство в деле правосудия, азиатизм в образе жизн и, лень ума, невежество, презрение к себе, — словом, все то, ч то искоренял Петр Великий, что было в России прямо противо положно европеизму, — все это было не наше родное, но привит °е к нам татарами. Самая нетерпимость русских к иностранцам вообще была следствием татарского ига, а совсем не религиозно]° Фанатизма: татарин огадил в понятии русского всякого, кто не оыл русским, — и слово басурман от татар перешло и на немцев. Что самые важнейшие недостатки нашей народности не суть наши вещественные, кровные, но прививные недостатки, —
В. Г.
190
БЕЛИНСКИЙ
лучшее доказательство того, что мы имеем полную возможность освободиться от них, и уже начинаем освобождаться. Обратим внимание на язву нашей народности — лихоимство. Конечно, грустное зрелище представляет собою дурно образовавшаяся об щественность, истребляющая и подавляющая даже в своих бла городнейших членах их личную человеческую доблесть тем, что ставит их в необходимость или быть выскочками, оскорбляю щими все общество, или, с пользой самим себе, без нарушения совести, как бы законно и только что не формально, кривить ве сами правосудия и расхищать государственные сокровища, вве ренные их хранению и соблюдению. В Китае это называется «иметь выгодное место», и там всякий мандарин без зазрения совести говорит в обществе, что он «служит прибыльно», и, как основной догмат нравственности, завещает сыну прежде всего быть хорошим мужем и отцом, чтобы не пустить семейства по миру и не унизить своего чина и звания, а всем молодым людям пуще всего советует: Учились бы, как делали отцы, На старших глядя.
Но что касается нас, мы еще не имеем причины отчаиваться в этом пороке. В гнилом обществе нет выскочек, нет противоре чия и противодействия общей испорченности: в Китае все взя точники, и человека, который вздумал бы восставать против ли хоимства и подкреплять свое восстание безукоризненным поведением, сочли бы дураком и засадили бы на цепь в сумас шедший дом, но, к счастию мандаринов и моралистов, там и нет таких дураков, но все одни умные и благонамеренные люди. У нас, напротив, благодаря преобразованиям Петра, не замедли ла явиться оппозиция общему злу. К чести нашей литерату ры, — в ней первой возникла эта благородная, благодетельная оппозиция. Муза Сумарокова 15 объявила непримиримую борьбу подъячим и клеймила лихоимство и казнокрадство печатью по зора и отвержения. Заметим мимоходом, что в этом отношении литературное направление Сумарокова было, так сказать, жиз неннее чисто риторического направления Ломоносова, — и вот причина, почему бездарный Сумароков был любимее, а дарови тый Ломоносов — только уважаемее публикой своего времени. «Ябеда» Капниста 16 была сильным ударом ябеде. Нахимов 17 со ставил себе громкое имя в литературе своего времени постоян ным вдохновением против кривосудия. Хотя остроумие Фонви зина 18 было устремлено преимущественно против невежества, но мимоходом доставалось от него порядком и сутяжничеству.
р иензия
на «Деяния
Петра
Великого»
191
В наше время «Ревизор» Гоголя 19 явился истинным бичом этого порока, который, благодаря успехам просвещения и благотвор ным усилиям правительства, уже прячется в норы и только оттуда осмеливается, и то украдкой, высовывать свою неблаго образную и непристойную физиономию. Говоря о заслугах лите ратуры святому делу преследования лихоимства бичом сатиры, нельзя не упомянуть и о Грибоедове20: хотя его бессмертная ко медия устремлена и не прямо против этой гидры стоглавой, но горящие клейма наложил он на ее бесстыдные лбы стихами, по добными следующим: Как будешь представлять к крестишку иль местечку — Ну, как не порадеть родному человечку!
И благородные усилия литературы не остались тщетными: общество отозвалось на них. Замечательно, что даже посредст венные сочинения в этом духе и направлении всегда принима лись нашей публикой с особенным восторгом, вместо того, чтобы оскорблять ее. Наконец, стали появляться люди, которые, уже не боясь прослыть за людей беспокойных и опасных и не сты дясь названия глупцов, гордецов, выскочек и мечтателей, гово рят вслух, что скорее готовы умереть с голоду, нежели богатеть воровством, — и с голоду не умирают, а если богатеют, то чест ными средствами. И хотя такие вольнодумцы являются не тыся чами, но все-таки число их умножается со дня на день. До времен же Петра Великого их не бывало не только в действительности, но и в фантазии самых пылких людей. Следовательно, общество наше идет вперед и, не теряя своей национальности, только рас стается с дурной народностью. И уже близко то время, когда не останется и следов такой народности. А с чем можно расстать ся, от чего можно отрешиться, — то не в крови, не в духе; то просто дурная привычка, приобретенная в дурном обществе. Только те пороки делают бесчестие нации, которые неистреби мы, неисправимы. Вообще все недостатки и пороки нашей общественности вы ходят из невежества и непросвещения: и потому свет знания и образованности разгоняет их, как восход солнца ночные тума ны. Пороки китайца и персианина слиты с их духом: просвеще ние сделало бы их только утонченнее, коварнее и развратнее, но Не благороднее. Просвещение действует благодетельно только в Так ° м народе, в котором есть зерно жизни. Мы уже представили С£ Шый разительный факт, как неопровержимое доказательство, Чт в ° русском обществе есть здоровое и плодотворное зерно жизНи - Прибавим к этому, что многого можно надеяться от народа,
192
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
который, после нарвского сражения, дал полтавскую и бородин скую битву21, потряс турецкую империю 22 и, как сказал его вели кий поэт, «повалил в бездну кумир, тяготеющий над царствами, и кровью своею искупил свободу, честь и спокойствие Евро пы»... Едва пробудившись к жизни, он громом побед возвестил Европе о своем пробуждении; едва примкнув к Европе, он уже решил ее великое дело, дал ответ на мудреный вопрос... Мы высказали наше задушевное мнение о вопросе щекотли вом со всей искренностью и прямотой свободного убеждения, и готовы так же ответить на всякое возражение, сделанное нам с такою же искренностью и прямотой. Не только не уклоняемся от спора, но вызываем его ради большего уяснения / столь близ кой сердцу всякого русского истины. Наше убеждение равно да леко и от мертвого космополитизма, и от квасного патриотиз ма, — и такое убеждение смело может быть высказываемо в стране, где преследуется не свобода, а своеволие мысли. После этого мы можем прямее приступить к причинам, делавшим не обходимой и коренной реформу Петра, не боясь быть ложно по нятыми и ложно истолкованными. В предыдущей статье мы говорили о различии Европы от Азии; теперь мы хотим показать отношение России до Петра Ве ликого к Европе и Азии. По географическому положению свое му Россия занимает середину между этими двумя частями света. Многие заключают из этого, что она и в нравственном отноше нии занимает эту середину. Подобная мысль нам кажется вдвой не несправедливой: географическая середина не всегда бывает нравственной серединой, а нравственная середина не всегда бы вает выгодна. Как угодно, но трудно вообразить себе середину между светом и тьмой, между просвещением и невежеством, между человечностью и варварством; но еще труднее найти та кую середину выгодной и прийти от нее в восторг. Серый цвет может быть хорош на произведениях природы, искусства и ремесл; но в духе человеческом серый цвет — цвет отвержения, нравственного унижения. «Кто не за меня, тот против меня» — середины нет. Вследствие татарского ига, кроме религии, в Рос сии не было ничего общего с Европой; но она много отличалась от Азии. Находясь под туманным небом, в суровом климате, она не представляла собой той роскоши, той поэзии чувственной, ле нивой и сладострастной жизни, которая в Азии так обаятельно соблазнительна и для европейца. Страсти в ней были тяжелы, но не остры, отуманивали, а не раздражали, больше спали и ред ко просыпались. Разнообразие страстей в ней было неизвестно, потому что основы общества были однообразны, интересы огра~
р иензия на «Деяния
Петра
Великого»
193
ничены. Для азиатца существует наслаждение; он по-своему обожает красоту, по-своему любит роскошь и удобства жизни. Ничего этого не было у русских до времен Петра Великого. Кра соту У них составляло дородство, «ражесть» тела, молочная бе лизна и кровяной багрянец лица — кровь с молоком, как говари вали наши старики и как теперь говорят наши простолюдины. В самом деле, несмотря на то, что брадатые торговцы нашего времени называют красотою, посмотря на разбеленные и разру мяненные ланиты и черные зубы их очаровательниц, не полу чишь слишком высокого понятия об эстетическом вкусе наших праотцов. И какая разница между азиатским сатрапом или па шою, который, грабя вверенный его грабительству пашалык, лениво и роскошно упивается всеми обаяниями чувственности в своем гареме — этом земном раю, обещанном ему на небе Му хаммедом 23 , в кругу соблазнительных одалисок — этих земных, гурий и пери, под немолчный говор фонтанов, в сладостном дыму аравийских курений, — какая разница между ним и древ ним русским боярином, который тоже был посылай на кормле ние, то есть на грабление какой-нибудь провинции, который много и безвкусно ел за обедом, еще больше пил, а после обеда спал богатырским сном; по субботам наслаждался баней, пари мый вениками в адском жару, в случае нездоровья выпивал на полке пенничку с перечком, а после бросался в сугроб снега; для которого, после еды, питья и бани, величайшее наслаждение было — охота с соколами, ломка с медведями или разделка с хо лопами!.. На Востоке есть понятие о вдохновении и творчестве: там высоко ценится искусство «нанизывать жемчуг на нить опи саний» и «рассыпать жемчуг по бархату», то есть писать стиха ми и прозой. На святой Руси в древности и не слыхивали о таком странном занятии, а если бы и услыхали, то назвали б его «пересыпаньем из пустого в порожнее». Какое прозаическое понятие о поэзии! Другое важное отличие русского мира от азиатского — отсутствие мистицизма и религиозной созерцательности. Наше славянское язычество было так слабо и ничтожно, что не остави ло по себе никакой памяти. Великий князь Владимир одним словом мог уничтожить его, и народ без всякого фанатического сопротивления крестился. Правда, несколько голосов закрича ли было: «Выдыбай, боже!», но это не по языческому религиоз ному чувству, а по уважению к серебряной бороде и золотым Усам Перуна 24 . Вообще, Россия была Азией, только в другом ха рактере, чему причиной было и христианство, формально объ явленное Владимиром государственной религией. Посему наши ^Нязья хоть и кололи друг другу глаза, но это было больше след-
194
В. Г.
БЕЛИНСКИЙ
ствием влияния византийских обычаев, чем азиатизмом. Рус ский мужичок и теперь еще полуазиатец, только на свой манер: он любит наслаждение, но полагает его исключительно в «пен ном», в еде и лежании на печи. Когда урожай хорош и хлеба у него вдоволь, — он счастлив и спокоен: мысль о прошедшем и будущем не тревожит его, ибо люди в своем естественном состоя нии, кроме утоления голода и других подобных нужд, ни о чем не умеют мыслить. Приходит купец нанимать его под извоз на ярмарку — куда! — наш мужичок ломит с него цену непомер ную, даже говорит с ним неохотно и гордо остается дома на сво их полатях. Голод — он едет за безделицу, чтоб только не есть дома и не кормить лошадь домашней соломой. Вопрос о своем состоянии и средствах улучшить и обеспечить его на будущее время, пользуясь благоприятными обстоятельствами, урожаем и пр., никогда не заходил в его остриженную в кружало и плот но выстриженную на макушке голову. Он пашет, как пахали его отцы и деды, не прибавит ни колушка к сохе *. Изба его похожа на хлев, и зимой он радушно разделяет ее с телятами, ягнятами, поросятами и курами. И это не всегда от недостатка в средствах (немец с теми средствами, которые имеет свободный русский мужичок, жил бы барином), а от естественного пребывания на лоне матери-природы и от глубокомысленной причины: «Так жили отцы и деды наши, а они были не глупее нас — не хуже нашего умели есть-то». Чудак от всей души верит, что уметь есть хлеб — великая мудрость!.. О правосудии у него свои, со вершенно азиатские понятия: «Он на то и алистратор, чтоб взятки брать», — говорит наш мужичок о подьячем и охотно развязывает мошну — лишь бы только дело-то ему сделали. Штрафов он платить не любит и боится их пуще смерти; а за скулы, зубы и хребтовую кожу не стоит — они ведь заживут, а денег — не воротишь. «Ученье свет, а неученье тьма», — гово рит наш мужичок, но грамоту охотно предоставляет знать за себя дьячку или подьячему. Да и от одних ли мужичков услы шите вы заветное: «Отцы наши не хуже нас живали, хоть и не ученые были»? Это говорит и старый подьячий нашего времени, негодующий на то, что книги о запрещениях на имения лишили его возможности добывать хлебец справочками и что «Свод за конов» 25 дает возможность знать законы всякому грамотному человеку, даже и не имеющему никакого чина; это же говорит и * А малороссиянин так еще далее простирает свое уважение к преда ниям старины: он ни за что не хочет поганить навозом землю, на которой родится дар Божий, то есть хлеб. Вот Азия-то!
аензия на «Деяния
Петра
Великого»
195
тарый помещик, которого новое время застало врасплох в отъезжем поле, с арапником в руках, и которому страх не хочет ся ни пахать землю по новым теориям, ни везти детей в столицу для образования. Возвращаясь к прошедшему России, сокрушенному желез ною волей царя-исполина, мы видим перед собой картину груст ную, раздирающую душу. Быт того времени, изображенный Кошихиным, невольно заставляет содрогаться сердце, которое тем радостнее, торжественнее и выше бьется при мысли о посланни ке Божием, искупившем кровавым потом царственного чела своего тяготу и унижение темной годины России. Бессилие при силе, бедность при огромных средствах, безмыслие при уме при родном, тупость при смышлености природной, унижение и по зор человеческого достоинства и в обычаях, и в условиях жизни, и в судопроизводстве, и в кознях, и притом унижение человече ского достоинства при христианской религии — вот первое, что бросается в глаза при взгляде на общественный и семейный быт России до Петра Великого. Дух народный всегда был велик и могуч: это доказывает и быстрая централизация Московского царства, и мамаево побоище 26 , и свержение татарского ига, и за воевание темного Казанского царства 27 , и возрождение России, подобно фениксу, из собственного пепла в годину междуцар ствия, когда, подобно восходящему солнцу, прогоняющему при зраки ночи и предрассветную мглу, на престол, по единодушно му избранию народа, взошел благословенный дом Романовых 28 , даровавший России Петра Великого и целый ряд знаменитый и славных властителей, возвеличивших и облагоденствовавших вверенный Богом попечению их народ. Это же доказывает и оби лие в таких характерах и умах государственных и ратных, како вы были — Александр Невский 29 , Иоанн Калита, Симеон Гор дый 30 , Димитрий Донской 31 , Иоанн III, Иоанн Грозный, Андрей Курбский 32 , Воротынский 33 , Шеин 34 , Годунов, Басманов 35 , Скопин-Шуйский 36 , князь Дмитрий Пожарский 37 , мещанин Ми нин 38 , святители — Алексий 39 , Филипп 40 , Гермоген 41 , келарь Авраамий Палицын... 42 Это же доказывают и произведения на родной поэзии, запечатленной богатством фантазии, силою вы ражения, бесконечностью чувства, то бешено веселого, разма шистого, то грустного, заунывного, но всегда крепкого, Жгучего, которому тесно и на улице, и на площади, которое бросит для разгула дремучего леса, раздолья Волги-матушки, Широкого поля... Но такова участь даже и великого народа, если в Раждебная судьба или неблагоприятное историческое развитие Л11 Шают его потребной ему сферы и для необъятной силы его
196
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
духа не дают приличного ей содержания: в минуты испытания, когда малые духом народы падают, он просыпается, как лев, окруженный ловцами, грозно сотрясает свою гриву и ужасным рыканием оледеняет сердца своих врагов; но прошла буря — и он опять погружается в свою дремоту, не извлекая из потрясе ния никаких благоприятных результатов для своей цивилиза ции. В самом деле, все великие перевороты и испытания судьбы только обнаружили великий характер русского народа, но ни сколько не развили его государственных сил и не дали толчка его цивилизации; тогда как роковой 1812 год, пронесшийся над Россией грозной тучей, напрягший все ее силы, не только не ослабил ее, но еще и укрепил, и был прямой причиной ее нового и высшего благоденствия, ибо открыл новые источники народ ного богатства, усилил промышленность, торговлю, просвеще ние: вот какая разница между одним и тем же народом в его не посредственном, естественном и патриархальном состоянии и в разумном движении его исторического развития! В первом со стоянии и великое событие у народа рождается как бы без при чины и оканчивается без результатов, — и потому его история лишена всякого общего, разумного интереса; во втором состоя нии даже всякое событие имеет разумную причину и разумное следствие и есть шаг вперед, — и его история полна драматиче ского интереса, движения, разнообразия, поэтически интересна, философски поучительна, политически важна. Но народ один и тот же, и Петр не пересоздал его (такого дела, кроме Бога, никто бы не мог совершить), а только вывел его из кривых, избитых тропинок на столбовую дорогу всемирно-исторической жизни. Шереметев, Меншиков, Репнин, Долгорукий, Шафиров 43 , Голи цын (Михаил), Головин, Головкин, — все эти люди, одаренные такими блестящими талантами, «сии птенцы гнезда Петрова», по выражению Пушкина, были природные русские и родились в царствование Алексея Михайловича — в кошихинские времена России. Итак, Петр отрицал и уничтожал в народе не суще ственное и кровное, но наросшее и привившееся и тем отверз но вые пути в духе народа, до того времени остававшиеся затворен ными для принятия новых идей и новых дел. Обвиняющим его в попрании и уничтожении народного духа Петр имел бы полное право ответить: «Не думайте, что пришел нарушить закон или пророков: я не нарушить пришел, но исполнить»... Читатели наши могли видеть верную картину общественного и семейного быта России — в выписках, сделанных нами в пре дыдущей статье из книги Кошихина, изданной нашим просве щенным правительством. Они могли видеть, что в России Д°
11ризия
па «Деяния
Петра
Великого»
197
Петра Великого не было ни торговли, ни промышленности, ни полиции, ни гражданской безопасности, ни разнообразия нужд и потребностей, ни военного устройства, ибо все это было слабо и ничтожно, потому что было не законом, а обычаем. А нравы? — какая грустная картина! Сколько тут азиатского, варварского, татарского! Сколько унизительных для человеческого достоин ства обрядов, например, в бракосочетании, и не только просто людинов, но и высших особ в государстве! Сколько простонарод ного и грубого в пирах! Сравните эти тяжелые яденья, это невероятное питье, эти грубые целования, эти частые стуканья лбом о пол, эти валяния по земле, эти китайские церемонии, — сравните их с турнирами средних веков, с европейскими пирше ствами XVII столетия... Хороши были наши брадатые рыцари и кавалеры! Да не дурны были и наши бойкие дамы, потягиваю щие «горькое»! Славное было житье: женились, не зная на ком, ошибившись в выборе, били и мучали жен, чтобы насильно воз высить их до ангельского чину, а не брало это — так отравляли зельями; ели гомерически, пили чуть не ушатами, жен прятали и, только разгоревшись от полусотни перечных^сушаний и не скольких ведер вина и меду, вызывали их на поцелуи... Все это столько же нравственно, сколько и эстетично... Но все это опятьтаки не относится к унижению народа ни в нравственном, ни в философском отношении: ибо все это было следствием изолиро ванного от Европы исторического развития и следствия влияния татарщины. И, как скоро отворил Петр двери своему народу на свет Божий, мало-помалу тьма невежества рассеялась — народ не выродился, не уступил своей родной почвы другому племени, но уже стал не тот и не такой, как был прежде... И потому, гос пода защитники варварской старины нашей, воля ваша, а Петру Великому мало конной статуи на Исаакиевской площади: алта ри должно воздвигнуть ему на всех площадях и улицах велико го царства русского!.. Взглянем ли на боярство со стороны его политического и го сударственного значения, — то же зрелище, которое на минуту Может обмануть своей внешностью, своим именем, но которое, в с УЩности, совсем не то. Прочтете опять Кошихина — и вы нев °льно воскликнете: «Так вот та мнимая аристократия, которую н &Щи безусловные поклонники старины мечтают видеть в азиат ской боярщине древней России!..». В самом деле, некоторые из *тйх господ, вообще недовольных реформою Петра Великого, °ДНим из главнейших обвинений против него поставляют, будто ^bI он унизил и уничтожил аристократию, и тем навсегда от бранил всякое уравновешение законности против произвола.
198
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
Это премудрое обвинение основывают они на пустом, формаль ном, ни права, ни силы, ни мысли, ни даже особенного смысла не заключавшем в себе выражении: «Царь указал, бояре пригово рили». Напротив, Петр Великий основал у нас нечто вроде арис тократии (что приличнее назвать вельможеством) и силой за ставлял ее противоборствовать самому себе, для чего иногда умышленно уклонялся от справедливости. Так, однажды стал он просить адмиралтейское начальство, чтобы его поместили на открывшуюся тогда вакансию вице-адмирала: ему отказали, за метив, что есть некто старше его по службе, кто имеет большее право на то место. Что же сделал Петр? Он сказал: «Если бы они были столь раболепны, что из ласкательства предпочли бы меня моему достойному сверстнику, то действительно я заставил бы их горько раскаяться в этом». И вообще, что значит это бессиль ное, формальное, не на праве и законе, а на обычае основанное «бояре приговорили» — что значит оно в сравнении с противоре чиями князя Якова Феодоровича Долгорукова Петру Велико му?.. Да, Петр Великий основал и создал наше вельможество, которое при Екатерине Великой расцвело таким пышным цве том знатности, могущества, богатства, образованности, просве щения и, прибавим, таланта и достоинства внутреннего. Только азиатские души могут ставить Петру в упрек то, что он придал вельможеству характер бюрократии, сделав его доступным людям низкого происхождения, но высокого духа, людям да ровитым и способным. Если бы наше вельможество и могло ког да-нибудь превратиться в чистую бюрократию, то в этом Петр нисколько не виноват: значит, так должно, так нужно быть; значит, иначе быть не может; значит, нет в вельможестве суб станциональной силы, которая дала бы ему возможность не из меняясь пройти сквозь все изменения гражданского устройства и быта России. Что такое аристократия? Привилегированное со словие, исторически развившееся, которое, стоя на вершине го сударства, посредствует между народом и высшей властью и развивает своим бытом и деятельностью идеальные понятия о личной чести, благородстве, неприкосновенности их прав, из рода в род передает высшую образованность, идеальное изяще ство в формах жизни. Такова была аристократия в Европе до конца прошлого века, такова и теперь аристократия в АнглииЕсли в средние века короли могли употреблять во зло свою власть над могучими вассалами, — все-таки они могли лишить их только жизни, но не чести, — отрубить голову, а не бить ба тогами, плетьми или кнутом. И лишить жизни своего вассала король мог не иначе, как по форме судопроизводства и пригово-
оияия
на «Деяния Петра Великого»
199
v (хотя бы и не всегда справедливому) суда. Понятие о чести, составляющее душу и кровь истинной аристократии, вышло в Европе из того, что все аристократы были сперва владетельны ми особами, а рыцарство еще более придало благородный и человечественный характер их понятиям о чести. Наши бояре тоже были сперва владетельными особами; но, перестав быть госу дарями, тотчас же сделались только почетными слугами: татар ское иго, сокрушившее феодальную систему, было для наших воображаемых феодалов тем же, чем было рыцарство для феода лов Запада. Невыгодное тождество!.. И потому наш боярин не считал за бесчестье не знать грамоты, не иметь ни познаний, ни образования: все это, по старинным понятиям, было приличнее последнему холопу, чем боярину. По тому же самому он считал для себя бесчестием не розги, не батоги, не плети, не кнут, не застеночную пытку, не тюрьму, — а «место» за царским столом ниже боярина, равного с ним по породе, но не равного по чести своих предков, или высшего заслугами, но ниже родом. По это му же самому наши бояре, по выражению Котошихина, лаяли друг друга, а не переведывались оружием по-рыцарски. Защитники патриархальных нравов против цивилизованных с особенным торжеством ссылаются на непоколебимую верность и беспрекословное повиновение народа высшей власти во време на старой России. Но исторические факты слишком резко про тиворечат этому убеждению и слишком ясно доказывают ста ринную истину, что «крайности сходятся». Мятежи и крамолы стрелецкие еще в малолетстве Петра Великого, беспрестанные покушения на жизнь его даже во время его единодержавия до казывают, как мало прочны естественные отношения народа к высшей власти, что гораздо прочнее их отношения, проникну тые разумной сознательностью своих обязанностей и прав. Во время народного мятежа по случаю упадка курса денег вслед ствие медной монеты 44 многие держали царя Алексея Михайло вича за пуговицы, и «один человек из тех людей с царем бил по Рукам»: это больше, чем санкюлотская 45 дерзость, — это гряз ная и отвратительная животность в понятиях и чувствах. Защитники нашей патриархальной старины обыкновенно го ворят, что и в Европе, во времена варварства, а у нас в XVIII вее (до царствования Екатерины Великой) было то, что в Европе hlJ l io в IV и V веках — были пытки, изуверство, суеверие, но не b pio кнута, подаренного нам татарами. Но, что всего важнее, — Европе было развитие жизни, движение идеи; подле яду там °сло и противоядие — за ложным или недостаточным опреде л я е м общества тотчас же следовало и отрицание этого опреде-
200
В. Г.
БЕЛИНСКИЙ
ления другим, более соответствующим требованию времени оп ределением. И потому-то невольно миришься со всеми ужасами, бывшими в Европе тех времен, миришься с ними за их благород ный источник, за их благие результаты. Но Россия была скована цепями неподвижности, дух ее был сперт под толстой ледяной корой и не находил себе исхода. Некоторые думают, что Россия могла бы сблизиться с Евро пой без насильственной реформы, без отторжения, хотя бы и временного, от своей народности, но собственным развитием, собственным гением. Это мнение имеет всю внешность истины и потому блестяще и обольстительно; но внутри пусто, как боль шой, красивый, но гнилой орех: его опровергает самый опыт, факты истории. Никогда Россия не сталкивалась с Европой так близко, так лицом к лицу, как в эпоху междуцарствия. Димит рий Самозванец, со своею обольстительной Мариной Мнишек 46 , со своими поляками, был не чем иным, как нашествием немец ких обычаев на русские, но главнейшая причина его гибели, кроме дерзости, была та, что он после обеда не спал на лавке, а осматривал публичные работы, ел телятину и по субботам не хо дил в баню. Швед Делагарди 47 был другом юному русскому герою Скопину-Шуйскому; но по смерти его принужден был сделаться врагом русским. Прекрасно русское выражение: «новогородская вольница», и странно мнение многих русских ученых, которые от чистого сердца, то есть не шутя, видели в Новгороде респуб лику и живой член ганзеатического союза. Правда, новгородцы были друзья «немцам», беспрестанно обращались с ними, но не мецкие идеи и не коснулись их. Это была не республика, а «вольница», в ней не было свободы гражданской, а была дерзкая вольность холопов, как-то отделавшихся от своих господ, — и порабощение Новгорода Иоанном III и Иоанном Грозным было делом, которое оправдывается не только политикой, но и нрав ственностью. От создания мира не было более бестолковой и ка рикатурной республики. Она возникла, как возникает дерзость раба, который видит, что его господин болен изнурительной ли хорадкой и уже не в силах справиться с ним, как должно; она исчезла, как исчезает дерзость этого раба, когда его господий выздоравливает. Оба Иоанна понимали это: они не завоевывали, но усмиряли Новгород, как свою взбунтовавшуюся вотчинуУсмирение это не стоило им никаких особенных усилий: завое вание Казани было в тысячу раз труднее для Грозного. Нет! была стена, отделявшая Россию от Европы: стену эту мог разрушить только какой-нибудь Самсон, который и явился Руси в лице е? Петра. Наша история шла иначе, чем история Европы, и наШе
иензия на «Деяния
Петра Великого»
201
человечение должно было совершиться совсем иначе. Нециви лизованные народы образуются безусловным подражанием ци вилизованным. Сама Европа доказывает это: Италия называла остальную Европу варварами, и эти варвары безусловно подраясали ей во всем — даже в пороках. Могла ли Россия начинать с начала, когда перед ее глазами был уже конец? Неужели ей суждено было начать, например, военное искусство с той точки, с которой оно началось в Европе во времена феодализма, когда в нее стреляли из пушек и мортир, а нестройные толпы ее могли поражать стройные ряды, вооруженные штыками, повертывав шиеся по команде одного человека? Смешная мысль! Если же Россия должна была учиться военному искусству, в каком было оно состоянии в Европе XVII века, то должна была учиться и ма тематике, и фортификации, и артиллерийскому и инженерному искусству, и навигации, а если так, — могла ли она принимать ся за геометрию не прежде, как арифметика и алгебра уже уко ренятся в ней и их изучение окажет полные и равные успехи во всех сословиях народа. Однообразие в одежде для солдат есть не прихоть, а необходимость. Русская одежда не годилась для сол датской униформы, следовательно, необходимо должно было принять европейскую; а как же можно было сделать с одними солдатами, не победив отвращения к иностранной одежде в це лом народе? И что бы за отдельную нацию в народе представля ли собой солдаты, если бы все прочее ходило с бородами, в бала хонах и безобразных сапожищах? Чтобы одеть солдат, нужны были фабрики (а их, благодаря патриархальности диких нравов, не было): неужели же для этого надо было ожидать свободного и естественного развития промышленности? При солдатах нужны офицеры (кажется, так, господа старообрядцы и антиевропейЦы?), а офицеры должны быть из высшего сословия против того, из которого набирались солдаты, и на их мундиры нужно было с Укно потоньше солдатского: так неужели же это сукно следова ло покупать у иностранцев, платя за него русскими деньгами, Ил и дожидать, пока (лет в 50) фабрики солдатского сукна приДУт в совершенство и из них разовьются тонкосуконные фабри ки? Что за нелепости! Нет, в России надо было начинать все в Друг и высшее предпочитать низшему: фабрики солдатского с Укна фабрикам мужицко-сермяжного сукна, академию — уезд**ьщ училищам, корабли — баркам. Мало основать уездное учи1Цще — надо было дать им учителей, которых всего лучше могла ^оразовывать академия; надо было составить учебные руководТва, что опять могла сделать только академия. Что ни говорите °еДности нашей литературы и ничтожности нашей книжной
202
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
торговли, — однако иные книги у нас раскупаются же, и иные книгопродавцы одними периодическими изданиями имели же в ежегодном обороте по 250 000 рублей. А отчего это произошло? Оттого, что наша великая императрица, наша матушка Екате рина II, заботилась о создании литературы и публики, заставила читать двор, от которого мало-помалу охота к чтению перешла, через высшее дворянство, к среднему, от него к чиновническому люду, а теперь уже начинает переходить и к купечеству. Да, у нас все должно было начинать сверху вниз, а не снизу вверх, ибо в то время, как мы почувствовали необходимость сдвинуться с места, на котором дремали столько веков, мы уже увидели себя на высоте, которую другие взяли приступом. Разу меется, на этой высоте увидел себя не народ (в таком случае ему не для чего было бы и подыматься), а правительство, и то в лице только одного человека — царя своего. Петру некогда было мед лить, ибо дело шло уже и не о будущем величии России, а о спасении ее в настоящем. Петр явился вовремя: опоздай он на четверть века, и тогда — спасай, или спасайся, кто может!.. Провидение знает, когда послать на землю человека. Вспомни те, в каком тогда состоянии были европейские государства в от ношении к общественной, промышленной, административной и военной силе, и в каком состоянии была тогда Россия во всех этих отношениях! Мы так избалованы нашим могуществом, так оглушены громом наших побед, так привыкли видеть стройные громады наших войск, что забываем, что всему этому только 132 года (считая от победы под Лесным 48 — первой великой по беды, одержанной русскими регулярными войсками над шведа ми). Мы как будто все думаем, что это было у нас искони веков, а не с Петра Великого. Мы уже забыли и то, что при Петре Вели ком у России явился опасный сосед — Карл XII, которому нуж ны были и люди, и деньги и который умел бы распорядиться и тем, и другим, следуя русской пословице: «Дареному коню в зубы не смотрят». Любовь к Отечеству, могущество народного духа и богатство в материальных средствах — действительно сильные орудия. Но воскресите вы героев Фермопил, Марафона, Платеи, воинов Лакедемона, фаланги македонян, когорты 49 Ри ма, составьте из всех одно войско, сделайте Мильтиада 50 , Фемистокла 51 , Кимона 52 , Аристида 53 , Перикла 54 , Фабия 55 , Камилла56> Сципиона, Мария начальниками отрядов, а в главнокомандую щие дайте им Александра Македонского и Юлия Цезаря: это ужасное войско исполинов не устоит против пяти полков нашего времени под командой не Наполеона, а хоть кого-нибудь из его генералов. Сила солому ломит, говорит пословица, а ум, воорУ
пензия на «Деяния
Петра
Великого»
203
нныи н а укой, искусством и вековым развитием жизни, лой Т и силу, прибавим мы от себя. Нет, без Петра Великого для России не было никакой возможности естественного сближения с Европой, ибо в ней не было живого зерна развития, и без Петра долго бы ей быть оригиналом картин, нарисованных Кошихиньш и Желябужским 57 . Правда, и без реформы Петра Великого Россия, может быть, сблизилась бы с Европой и приняла бы ее цивилизацию, но точно так же, как Индия с Англией. Повторя ем: Петру некогда было медлить и выжидать. Как прозорливый кормчий, он во время тишины предузнал ужасную бурю и велел всему экипажу не щадить ни трудов, ни здоровья, ни жизни, чтобы приготовиться к напору волн, порывам ветра, — и все из готовились, хотя и нехотя, — и настала буря, но хорошо приго товленный корабль легко выдержал ее неистовую силу, — и на шлись недальновидные, которые стали роптать на кормчего, что он напрасно так беспокоил их. Нельзя ему было сеять — и спо койно ожидать, когда прозябнет, взойдет и созреет брошенное семя: одной рукой бросая семена, другой хотел он тут же и по жинать плоды их, нарушая обычные законы природы и возмож ности, — и природа отступила для него от своих вечных зако нов, и возможность стала для него волшебством. Новый Навин, он останавливал солнце в пути его, он у моря отторгал его довре менные владения, он из болот вывел чудный город. Он понял, что полумеры никуда не годятся и только портят дело; он по нял, что коренные перевороты того, что сделано веками, не мо гут производиться вполовину, что надо делать или больше, чем можно сделать, или ничего не делать, и понял, что на первое станет его сил. Перед битвой под Лесным он позади своих войск поставил казаков и калмыков со строгим приказанием убивать без милосердия всякого, кто побежит вспять, даже и его самого, если он это сделает *. Так точно поступил он и в войне с невеже ством: выстроив против него весь народ свой, он отрезал ему вся кий путь к отступлению и бегству. Будь полезен государству, Учись — или умирай: вот что было написано кровью на знамени ег о борьбы с варварством. И потому все старое безусловно долж но было уступить место новому, все — и платье, и прическа, и Города, и обычаи, и нравы, и дома, и улицы, и служба. Говорят: ЦЗДо в деле, а не в бороде; но что ж делать, господа, если борода 1е Шала делу — так вон же ее с корнем, если сама не хочет ва я т ь с я ! Нельзя ничего понимать в частности, но все должно ви*еть в связи с общим. Образ жизни, одежда и само непостоян* Голиков, т. III, с. 20 старого издания.
204
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
ство мод у европейцев в тесной связи с их наукой, образованием, администрацией, военной силой и законами. У нас теперь есть люди, которые, нося бороды, читают книги и сами приобрели себе некоторую образованность; но войдите вы к ним в дом, вникните в их семейные отношения, обращение с людьми своего мира, — вам станет тяжело и грустно, если вы порядочный че ловек и внутреннее, и внешнее изящество в формах жизни ста вите во что-нибудь. Но теперь борода есть только вывеска ува жения к преданиям старины, к обычаям сословия; иной не решается ее сбрить, как и есть в первый раз устриц: ему смешно своего страха, а все не решается. Это еще, по крайней мере, снос но и больше смешно, чем вредно. Но во времена Петра бороде придавалось невежеством народа какое-то религиозное значе ние. Она торчала между книгой и глазами и не давала читать. На бритву смотрели как на орудие разврата иноземного, безбо жия басурманского. По счастливому выражению Марлинского 58 , русский человек держался за бороду обеими руками, как будто она приросла у него к сердцу. Знамя совсем не то же, что полк; но если знамя утрачено в сражении, полк считается несу ществующим, — и потому великая честь отбить у неприятеля знамя. Борода была знаменем невежества, — и Петр понял, что за нее-то прежде всего и нужно было взяться. Некоторые приписывают реформе Петра Великого то вредное следствие, что она поставила народ в странное положение: не привив ему истинного европеизма, только отторгла его от род ной сферы и сбила со здравого и крепкого природного смысла. Несмотря на всю ложность этого мнения, оно имеет основание и по крайней мере достойно опровержения. В самом деле, если ре форма развязала, так сказать, душевные силы даровитых лю дей, подобных Шереметеву, Меншикову и другим, зато из боль шинства сделала каких-то кривляк и шаркунов. Понятно, что старые бояре, отличавшиеся природным умом, упругим харак тером, не хотевшие расстаться со своей степенной одеждой и оставить суровые обычаи старины, как какой-нибудь Ромодановский, понятно, с каким чувством глубочайшего презрения смотрели они на этих нововыпеченных и доморощенных европей цев, которые по непривычке путались ногами в шпаге, роняли из-под мышки свои кораблики, подходя к дамам к ручке, насту пали им на ноги, как попугаи, употребляли без толку иностран ные слова, любезность заменяли грубым и наглым волокитством и — могло быть! — иное платье надевали задом наперед. В дру~ гом уже виде, но и теперь заметен у нас этот мнимый, искажен ный европеизм, эти формы без идеи, эта вежливость без уваже-
я к себе и другим, эта любезность без эстетичности, это фран товство и львинство без изящности: знаменитый Иван Алексан дрович Хлестаков, прославленный Гоголем, есть один из типов известного рода европейцев нашего времени. Наши галломаны, англоманы, львы, онагры, петиметры, агрономы, комфортист Ы — так и просятся в комедию Гоголя — кто рассуждать с Ан ной Андреевной о столичной жизни и обращении с посланника ми и министрами, кто рассуждать с почтмейстером Шпекиным 59 о политических отношениях и с судьею Ляпкиным-Тяпкиным франции и Турции к России. Вследствие же реформы Петра Ве ликого гениальный ум Ломоносова является в поэзии таким бес плодным и риторическим и, за исключением Крылова 60 , до Пушкина литература наша является рабски-подражательной, бесцветной и не имеющей никакого интереса для иностранцев. Да, все это правда, но только за все это Петра так же нелепо об винять, как и врача, который, чтобы вылечить человека от го рячки, сперва ослабляет и истощает его до последней крайности кровопусканиями, а выздоравливающего мучает строгой дие той. Вопрос не в том, что Петр сделал нас полуевропейцами и полурусскими, а следовательно, и не европейцами, и не русски ми: вопрос в том, навсегда ли должны мы остаться в этом бесха рактерном состоянии? Если не навсегда, если нам суждено сде латься европейскими русскими и русскими европейцами, — то не упрекать Петра, а удивляться должно нам, как он мог совер шать такое неслыханное от начала мира, такое исполинское дело! Итак, вопрос заключается в слове «будем ли», — и мы сме ло и свободно можем отвечать на него, что не только будем, но уже становимся европейскими русскими и русскими европей цами, и становимся со времен царствования Екатерины II, и со Дня на день преуспеваем в этом в настоящее время. Мы уж те перь ученики, но не сеиды европеизма, мы уже не хотим быть ни Французами, ни англичанами, ни немцами, но хотим быть рус скими в европейском духе. Это сознание проникает во все сферы Нашей деятельности и резко высказалось в литературе с появле нием Пушкина — таланта великого, самостоятельного, вполне национального. Что же до того, что и теперь не совершился и Долго не совершится окончательно великий акт полного проник новения нашей народности европеизмом, — это доказывает т °лько то, что Петр в тридцать лет совершил дело, которое дает Работу целым векам. Оттого он и исполин межу исполинами, ге ний между гениями, царь между царями. Самому Наполеону *сть соперник в древности — Юлий Цезарь: нашему Петру от На Чала мира до сего дня не было ни соперников, ни образцов; он
206
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
подобен и равен только самому себе. И его великое дело соверше но безусловным принятием форм и слов: форма не всегда идея, но часто ведет за собой и идею; слово не всегда дело, но часто ве дет за собою дело. Литература наша началась формой без мысли, вышла не из народного духа, а из чистого подражания, и, одна ко ж, мы не должны презирать нашей подражательной литера туры: без нее мы не имели бы Пушкина. От литературы можно сделать посылку и ко всему прочему. Солдаты Петра Великого не понимали, для чего их учат маршировать и выкидывать арти кулы: в этом случае они бессмысленно повиновались отцам-ко мандирам — и что же! — результатом их бессмысленного пови новения и обезьяннего передразнивания заморских солдат были взятие Азова 61 , победы под Лесным и Полтавой, завоевание при балтийских шведских областей. Первые наши светские люди ужасали своим татаризмом европейские общества, но скоро яви лись у нас люди, которые могли быть украшением и удивляли самих парижан своей любезностью и хорошим тоном. Построение Петербурга тоже ставится многими в упрек его великому основателю. Говорят: на краю огромного государства, на болотах, в ужасном климате много погублено работников, многие насильно заставлены строиться и пр. Все это не без осно вания, но вопрос в том: было ли это необходимо, и можно ли было поступить иначе? Петр должен был оставить Москву — там шипели против него бороды; ему нужно было отвести без опасный приют европеизму, сделать этого гостя семейным, сво им человеком, чтобы незаметно и тихо мог он действовать на Россию и быть громовым отводом для невежества и изуверства. Для такого приюта ему нужна была почва совершенно новая, без преданий, где бы его русские очутились совершенно в новой сфе ре и не могли бы сами собой не измениться в обычаях и привыч ках жизни. Ему нужно было свести их с иностранцами и связать с ними и службой, и торговлей, и согражданством, поставить их с ними в беспрестанное соприкосновение. Для этого была необ ходима завоеванная земля, которая могла б быть отечеством и для иностранцев, которых невозможно было бы в большем чис ле переманить в Москву, и для русских, которые только вначале неохотно селились там, но потом, увидев там центр правитель ства, тянулись туда, как железо к магниту. Где же могло быть лучшее для этого место, как не в «отбитом у шведа крае»? 62 А ве ликая идея создать флот и положить начало заграничной тор говле не через посредство иностранцев, как в Архангельске, а прямо, собственной деятельностью, и не с одними англичанами, но со всем земным шаром? Где же лучшее для этого место, как
ъоирнзия па «Деяния
Петра Великого»
207
не при четверном устье Невы? Стоит только обратить внимание Н а важность Кронштадта для Петербурга, чтобы увидеть, как гениальны и непогрешимы соображения Петра Великого. Поче му бы ему было не перенести столицу на берега Черного или Азовского моря? Потому что ему, кроме флота и заграничной торговли, море нужно было и для успехов европеизма от сосед ства с европейским народом. Азовское или Черное море сблизи ло бы нас с татарами, калмыками, черкесами и турками, а не с европейцами. Для Одессы важно соседство Турции, в которую она отпускает огромные количества пшеницы; но оно не было бы важно для Петербурга, ибо Одесса только портовой и торго вый город, а Петербург еще и столица сверх того. И мысль Петра оправдалась делом: Москва бесспорно имеет свое значение для России, но Петербург истинно европейская столица России, и Москва только тогда сравнится с ним, когда примет его в себя. Петербург для России — биржа европеизма, из которой европе изм разносится по России. Всякое удобство, всякий шаг к циви лизации делается у нас через Петербург. Он — окно и дверь в Ев ропу. Борода в нем не колет глаз, только на извозчицких санках или дрожках. Что касается до жертв, с какими построен Петербург, — они искупляются необходимостью и результатом. Петр своими дела ми писал историю, а не роман; он действовал как царь, а не как семьянин. Вся реформа его была тяжким испытанием для наро да, годиной трудной и грозной. Но когда же и где же великие пе ревороты совершались тихо и без тяготы для современников?.. Разве легок был для России славный двенадцатый год! Но не ужели поэтому мы должны бранить его, а не гордиться им?.. Спокойных государств только два в мире — Китай и Япония; но лучшее, что производит первый, — это чай, а вторая, кажет ся, — лак: больше о них нечего сказать. Осина ломится и сокру шается ветром; дуб мужает и крепнет в бурях. ...Россия молодая, В бореньях силы напрягая, Мужала гением Петра. Суровый был в науке славы Ей дан учитель: не один Урок нежданный и кровавый Задал ей шведский паладин. Но в искупленьях долгой кары, Перетерпев судеб удары, Окрепла Русь. Так т я ж к и й млат, Дробя стекло, кует булат.
208
В. Г.
БЕЛИНСКИЙ
Да, тяжело было народу с печей и полатей своих выйти на та кую работу и борьбу. Он не виноват был, что вырос не учась и взрослому ему не под силу показалось садиться за указку. Но худшее, что было в его положении, — это то, что он не мог по нять ни смысла, ни цели, ни пользы перемен, которым подвер гала его железная, несокрушимая воля царя-исполина. Здесь мы почитаем приличным выписать, или, лучше сказать, укра сить нашу статью выпиской красноречивых строк о Петре Вели ком одного из русских ученых *: Чего ж недоставало русскому народу? — Преобразования! Его недоста вало для XVII века! Явился царь с горячей мыслью в очах, с отважной ду мой на челе и с громоносным словом власти! Он страшный кинул взор на царствующий град, сурово посмотрел на даль прошедшего и двинул цар ство от него. Что ж не понравилось ему в наследии предков? Что возмутило Петра в творении его отцов? Но эта тайна души великой, глубокая тайна гения! Мы видели только внешнее этого духа, который, как грозовое обла ко, прошел над русской землей. Мы видели, как он сочувствовал Иоанну Грозному, как благоговел перед кардиналом Ришелье 64 , как не терпел ви зантийского двора, его роскошества и лени, его ханжей и лицемеров. Такое грозное соединение стихий в душе смертного, рожденного повелевать и царствовать! И к этому огненному началу нравственной его жизни присо единилось глубочайшее сознание собственных сил. Посланник неба, само державный смертный, решительно рожденный для преобразований! В ка ком бы он веке ни родился, в каком бы народе ни воспитался, он всегда и везде был бы преобразователем. Это его природа! Если бы он был современ ным древнему Язону 65 , его постигла б участь божественного Геракла. Он был бы слишком тяжел для легкой греческой Армады. Но провидение зна ло, где произвести на свет необычайного смертного. Только русский ко рабль мог сдержать такого страшного пассажира! Только русское море мог ло носить на хребте своем столь отважного мореходца! Только Россия могла не треснуть от этого духа, который напрягал ее, чтоб уравнять ее силы со своею исполинской мощию! дивное явление! От сложения мира не бывало такого государя! Говорят, что крутость его ума и сила воли происходила от того, что он не получил надлежащего воспитания; но Боже мой, какая на ука могла огранить эту адамантовую душу, какое воспитание могло смяг чить эти несокрушимые нервы ума, эти железные мышцы воли? Если природа должна была уступить ему, то что ж могла сделать из него наука? Какой немец мог быть его детоводцем, какой француз учителем? И приро да, и науки отступились, когда этот великий дух помчал русскую жизнь по открытому морю всемирной истории! Петр Великий не верил слабостям че ловеческой природы: только на смертном одре почувствовал, что и он смерт ный: «Из меня можно познать, сколь бедное творение есть человек», -~~ * Ф. Л. Морошкина 6 3 , профессора в Московском университете, из речи его «Об уложении и последующем его развитии», произнесен ной на университетском акте 1839 г. июня 10 дня.
рецензия
на «Деяния
Петра
Великого»
209
произнес он в смертных страданиях! Таков был Петр Великий! Ему нужно было совершить преобразование. И какое преобразование! От конечностей тела до последнего убежища человеческой мысли! Он бритвой бреет бороды и топором рубит невежество. Тысячи стрелецких голов падают на Преобра женском поле!66 Ни даже крестный ход царствующего града не мог смяг чить его правосудия (с. 60—61)!.. Преобразователь в течение всей своей жизни хранил в себе тайное сознание, что не одно рождение возвело его на престол, но сила высшая призвала его царствовать над народами! Он чув ствовал, что не кровь, а дух должен ему предшествовать? Он отверг сына и возжелал оставить по себе достойнейшего. Но великий человек не приобщил ся нашим слабостям! Он не знал, что мы и кровь, и плоть. Он был велик и силен, а мы родились и малы, и худы, нам нужны были общие уставы чело вечества! Петру Великому не нравилось наше древнее государственное уст ройство. Государева боярская дума должна была уступить место Сенату; об ластные приказы ландратам и ландрихтерам. Ему не нравились и наши целовальники, наши дьяки и подьячие. Он желал бы посадить на их место пленных шведов, секретарей и шрейберов цесарской службы. Ему не нра вилось прошедшее России. Но все эти перемены ничто в сравнении с преоб разованием государственной службы. Сам, начав с солдата гвардии, он про шел медленно по лестнице подчинения и завещал ее своим подданным, что кормление прежнее, что царский хлеб и соль? В поте лица ели их слу ги Петра Великого. Нигде он не был так грозен своим правосудием, как против дармоедов, мирских едух и казнокрадов. Не уважая частной соб ственности, когда думал об Отечестве, за каждую копейку, излишне взя тую сборщиком податей или переданную комиссионером торгашу, он был неумолим для виновного (с. 61—62).
Да, тут народу было от чего призадуматься, было от чего вспоминать с умилением о простодушной старине и поэтизиро вать ее в элегических обращениях к новому и старому времени, вроде следующего, которым начинается одна сказка, вероятно, сложенная в ту эпоху: Соизвольте выслушать, люди добрые, слово вестное, приголубьте речью лебединою словеса немудрые, как в старые годы, прежние, жили люди ста рые. А и то-то, родимые, были веки мудрые, веки мудрые, народ все право славный, живали старики не по-нашему, не по-нашему, по-заморскому, а по-своему, православному. А житье-то, житье-то было все привольное да раздольное. Вставали раным-раненько, с утреней зарей, умывались ключе вой водой, со белой росой, молились всем святым и угодникам, кланялись всем родным от востока до запада; выходили на красен крылец со решеточ кой, созывали слуг верных на добры дела. Старики суд рядили, молодые слушали; старики придумывали крепкие думушки, молодые бывали во по сылу шках. Молодые молодицы правили домком, красные девицы завива ли венки на Семик-день 67 , старые старушки судили, рядили и сказки ска зывали. Бывали радости великие на велик день, бывали беды со кручинами на велико сиротство. А что было, то былью поросло, а что будет, то будет не по-старому, а по-новому.
210
Б. Г. БЕЛИНСКИЙ
И хорошо! Как красно ни рассказывайте, как сладко ни пой те, а, право, не соблазните нас этим привольным и раздольным житьем. Гулянья, театры, балы и маскарады мы будем предпо читать завиванью венков на Семик-день. Что до ранего вставанья — дело не в том, чтобы раньше встать, а чтоб недаром встать; кому нечего делать, тот хорошо сделает, если подольше поспит. Мы не только не кланяемся родным заочно на все четы ре стороны, но и встретившись с ними, если наше родство с ними заключается только в крови, а не в любви и духе. Молодые люди бывают и у нас «во посылочках» у старых, но зато и старые бы вают «во посылочках» у молодых: ибо право начальства принад лежит у нас не старейшему, но достойнейшему, а достоинство мы измеряем не сединой, а умом, талантом и заслугой. На по сылках у Суворова68 бывали не одни молодые офицеры, но и ге нералы, вдвое старше его летами. Да, мы не можем без улыбки сожаления слушать эти жалобные похвалы доброму старому времени; но мы понимаем, что простодушный народ тогдашний по-своему был прав. Скажем же ему от всего сердца: вечная память и царство небесное! Своими страданиями и тяжким тер пением искупил он наше счастье и наше величие. Над гробами исторического кладбища не должно быть ни проклятий, ни не пристойного смеха, ни ненависти, ни кощунства, но любовь и грустная, благоговейная дума... Но такова сила истины, таково непосредственное влияние ге ния: еще в разгар и самое тяжелое время реформы Петр имел по читателей не только в приверженных к себе людях, но и в тех, которые косо смотрели на его преобразование. Казалось, все вопреки своему сознанию признавали необходимость коренной реформы. И не могло быть иначе: Петр явился вовремя. Потреб ность преобразования сильно обнаружилась еще в царствование Алексея Михайловича, и уничтожение местничества при царе Федоре Алексеевиче было тоже следствием этой потребности. Но все дело ограничивалось полумерами, не имевшими важных последствий. Нужна была полная, коренная реформа — «от око нечностей тела до последнего убежища человеческой мысли»; а для произведения такой реформы нужен был исполинский ге ний, каким явился Петр. Полтавская битва не могла не иметь сильного нравственного влияния на народ: многие из самых ожесточенных приверженцев старины должны были увидеть в этой битве оправдание реформы. Правосудие и справедливость царя, свободный доступ к нему всех и каждого, эта готовность прощать личных врагов и злодеев, видя их раскаяние, эта готов ность даже возвышать их, если при раскаянии видел в них #
Рецензия
на «Деяния
Петра Великого»
211
способности, это божественное самоотречение от своей личности в пользу вечной правды, это высокое самоуничтожение в идее своего народа и своего Отечества — все это покорило Петру серд ца и души подданных еще задолго до его кончины. Но когда он умер, не оставив после себя никого подобного себе, — Русь оце пенела, словно удар грома оглушил ее. Лучшая часть народа, принесшая великие и невольные жертвы преобразованию, уже трепетала за участь преобразования и боялась возвращения пре жнего варварства. Русь как будто предугадывала эту темную го дину, когда ей надо будет влачиться по колее, проложенной Петром, не двигаясь вперед; она как будто чувствовала, что на долго закатилось ее лучезарное солнце, вновь взошедшее на ее небосклон с Екатериной Великой, чтоб уже больше не оставлять его. Но каким ударом была смерть Петра для его любимцев, для людей, созданных и образованных его зиждительным духом, его творческим гением! Вот что писал Неплюев о впечатлении, ка ким поразило его известие о смерти Петра: «1725 года, в февра ле месяце, получил я плачевное известие, что отец Отечества, Петр Великий, император первый, отыде от сего света. Я смочил ту бумагу горестными слезами как по должности о моем госуда ре и подданных своих истинном отце, так и по многим его ко мне милостям; и — ей-ей! не лгу: был более суток в беспамятстве, — инако бы мне и грешно было. Сей монарх Отечество наше при вел в сравнение с лучшими державами, научил узнавать нас свои дарования и способности, и одним словом: на что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что б впредь ни делалось, от сего источника черпать будут; а мне собственно был государь и отец милосердный. Да вчинит господь душу сего много трудив шегося о пользе Отечества монарха с праведниками» *. Один старый солдат, по прозванию Кирилов, имел у себя дома маленький финифтяной портрет Петра, который он ставил с об разами, зажигал перед ним свечу и молился ему. Об этом донес ли нижегородскому архиерею, при доме которого находился Ки рилов. Архиерей осмотрел коморку солдата и, указав на портрет Петра Великого, сказал ему: «Старик, это между святыми ико нами стоит у тебя портрет Петра Первого?» — «Да, преосвящен ный владыко, образ батюшки нашего». — «Но он, хотя был ве ликий и благочестивый государь и достоин всего нашего ^ ч т е н и я , однако ж церковь святая не сопричислила его к лику Св ятых, и посему не должно тебе персону его ставить между об х а м и святых, зажигать перед оным свечу, а меньше еще мо* Голиков И. Анекдоты о Петре Великом. С. 508.
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
212
литься ему». — «Не должно? — перебил речь его с великим не годованием солдат, — не должно? Вы его не знали, а я знал: он был наш ангел-хранитель; защищал и охранял нас и все Отече ство от неприятелей, нес наравне с нами все тяжести в походах, едал с нами одну кашу, общался с нами как равный и как отец; сам Бог прославил его победами, не допустя коснуться до него смерти и раны; а ты говоришь, не должно образу его молить ся!» — заключил солдат, проливая слезы. Как ни убеждал его архиерей, но солдат согласился только не ставить свечи перед портретом Петра, но оставил его с образами *. После этого как понятна эта песня, которую предание застав ляет петь солдата на часах при гробе Петра Великого: Ах, ты, батюшко, светел месяц, Что ты светишь не по-старому, Не по-старому и не по-прежнему, Все ты прячешься за облаки, Закрываешься тучей темною... Расступися ты, мать сыра-земля, Ты раскройся, гробова доска, Развернися ты, золота парча, И ты встань, проснись, православный царь!
Теперь должно нам перейти к личному характеру Петра, как государя, преобразователя и человека. Для этого нам нужно пробежать всю жизнь его и схватить в ней самые резкие черты. Со страхом и благоговением приступим мы к этому труду в сле дующей статье и постараемся дать почувствовать нашим читате лям возвышенную сладость созерцания такой колоссальной личности, какой была личность Петра. Созерцание всякого ве ликого человека пробуждает нас от дремоты положительной жизни, от апатического равнодушия в прозе забот и нужд жи тейских, настраивает сердца к высоким чувствам и благород ным помыслам, укрепляет волю на благие действия и на гордое презрение к пустоте и ничтожеству мертвого существования и возвышает наш дух к началу всяческой жизни, к источнику веч ной правды и вечного блага... А кто же более нашего Петра име ет право на титло великого и божественного и кто же из героев нашей истории может быть ближе к нашему сердцу и духу?.. ^ * Там же. С. 532—535.
^
С М. СОЛОВЬЕВ История России с древнейших времен до наших дней <фрагмент>
В страшных страданиях физических, с полным признанием человеческой слабости, с требованием подкрепления свыше, подкрепления религиозного, умер величайший из исторических деятелей. Мы уже говорили в свое время о том, как приготовле на была деятельность Петра всей предшествовавшей историей, как необходимо истекла из нее, как требовалась народом, кото рый должен был путем страшного переворота, посредством не обычайного напряжения сил выйти из отчаянного положения на новую дорогу, к новой жизни. Но это нисколько не уменьшает величия человека, который при совершении такого трудного подвига подал мощную руку великому народу, необычайной си лой своей воли напряг все его силы, дал направление движению. История ни одного народа не представляет нам такого великого, многостороннего преобразования, сопровождавшегося такими великими последствиями как для внутренней жизни народа, так и для его значения в общей жизни народов, во всемирной истории. Западные народы, западные историки при вкоренив шемся у них предрассудке об исключительном господстве в но вой истории германского племени, при очень понятном страхе потерять монополию исторической деятельности, при трудно сти, невозможности спокойно и беспристрастно изучить Россию, е е настоящее и прошедшее, не могут, не хотят оценить по досто инству всемирно-исторического значения явлений, происшед ших в Восточной Европе в первую четверть XVIII века. Несмот ря на то, однако, они были принуждены обращаться к Результатам этих явлений, т. е. к решительному влиянию Рос сии на судьбы Европы, на судьбы, следовательно, всего мира, и в России должны признать представительницу славянского пле-
214
С. М. СОЛОВЬЕВ
мени, чем и уничтожается монополия племени германского. Отсюда весь гнев, отсюда стремление умалить значение и сла вянского племени, и русского народа, внушить страх перед чес толюбием нового деятеля, перед грозой, которая собирается с Востока на цивилизацию Запада. Но эти нелюбезные отношения Запада и представителей его науки к России всего лучше пока зывают нам ее значение и вместе значение деятельности Петра, виновника соединения обеих половин Европы в общей деятель ности. Но оставим чужих и обратимся к своим. В сознании русского народа петровский переворот, разумеется, представляет самое важное явление, около которого сосредоточивается возбужден ная наукой мысль. Благоговейное, религиозное отношение к де ятельности преобразователя, господствовавшее долгое время после его смерти, вызвало во второй половине XVIII века проти водействие. В этом противодействии высказывалось поступа тельное движение, духовное развитие русского народа. При из вестных условиях явились новые потребности, новые взгляды на средства, которыми поддерживается историческая жизнь на рода; религиозное отношение к деятельности Петра Великого, освящение. Которое лежало на результатах этой деятельности, естественно, препятствовало поступательному движению, отри цая всякое изменение как незаконное; обыкновенно считают не обходимым для придания законности новому отрицать правиль ность старого, стремятся поругать, разбить кумир, разрушить жертвенник и храм, чтобы воздвигнуть на их место другой храм, постановить другой кумир, не довольствовались приведе нием в соотношение деятельности Петра с новой деятельностью своего времени, не довольствовались тем, что говорили: «Петр Великий сотворил тело, Екатерина II влагает в него душу». На чали укорять Петра, что он и для своего времени действовал не правильно, незаконно, изменял старое лучшее на новое худшее. Эта крайность противодействия не имела сильного отзыва, XVIII век завещал XIX многотомный панегирик деятельности Отца Отечества, и книга Голикова заслонила собой книгу Болти на 1 , заключавшую резкие выходки против деятельности преоб разователя; однако самое направление труда Голикова, старание автора постоянно оправдывать во всем своего героя показывает нам, что во второй половине XVIII века русская мысль работала над великим явлением и противоположные взгляды сталкива лись. В XIX веке опять новые условия, которые вызвали враждеб ный взгляд на деятельность Петра. Крайности Французской ре-
История России с древнейших времен до наших дней
215
волюции, потрясения государств и насилия над народами, про изведенные Французской империей, результатом революции, страх перед возобновлением революционных движений застави ли относиться враждебно вообще ко всем быстрым нарушениям старого, усилили охранительное направление, которым отли чался и автор «Истории государства Российского», давший дея тельности Ивана III предпочтение перед деятельностью Петра Великого. Скоро явились другие причины, приведшие в лите ратуре к враждебным выходкам против деятельности преобразо вателя. Мыслители XVIII века имели в виду преимущественно человека, отвлечено взятого, его отвлеченные права; в XIX веке обнаружилось противодействие этому направлению, оказавше муся односторонним; гнет, испытанный народами от Француз ской империи, пробудил национальное чувство, и народы броси лись к изучению своего прошедшего с целью выяснить и укрепить свою национальность, что и повело к господству прин ципа национальности, во имя которого совершались и соверша ются важные события нашего времени. Направление, в сущнос ти высокое и благодетельное, в крайностях своих породило на Западе германофильство, в России — славянофильство; перево рот, совершенный Петром, который провозгласил несостоятель ность древнерусского, чисто национального быта и потребовал от своего народа, чтоб он заимствовал учреждения и обычаи у народов чуждых, — такой переворот не мог возбудить сочув ствия в людях, служивших господствующему принципу вре мени с крайним увлечением. Сюда присоединялся доведенный также до крайности взгляд на значение народных масс, без должного определения отношения их к своим историческим представителям. Петр явился страшным деспотом, который, ру ководясь своим произволом, своим личным взглядом, заставил насильно часть своего народа, высшие слои общества, переме нить древние прадедовские нравы и обычаи на новые, чуждые, тогда как низшие слои народонаселения сослужили перед Оте чеством великую, святую службу, оставшись верны старине; таким образом, произошло раздвоение между высшими и низ шими слоями народонаселения, что и составляет главное зло Русской земли начиная с царствования Петра. И этот второй протест против деятельности Петра, протест XIX века, не может быть принят в науке. Мы имеем полное пра во не сочувствовать крутым переворотам в направлениях народ ной жизни. Бури очищают воздух, но опустошения, которые °Ни по себе оставляют, показывают, что это очищение куплено Дорогой ценой. Сильные лекарства условливаются сильными бо-
216
С. М. СОЛОВЬЕВ
лезнями, и мы знаем, что допетровская Россия накопила в себе много болезней, и явления преобразовательной эпохи всего луч ше указывают на них. Политическое тело оздоровело, получило средства к продолжению жизни, и жизни, богатой сильными проявлениями; но историк впал бы в непозволительную одно сторонность, если бы не заметил, что сильные средства обыкно венно оставляют по себе и неблагоприятные для организма по следствия. Эпоха преобразования не представляет в этом случае исключения. Не дело историка безусловно восхищаться всеми явлениями этой эпохи, безусловно оправдывать все средства, употреблявшиеся преобразователем для лечения застарелых не дугов России; но, изображая деятельность человеческую с необ ходимой в ней темной стороной, историк имеет право изобра жать деятельность Петра как деятельность великого человека, послужившего более других для своего народа и для человече ства. Время переворотов есть время тяжкое для народов; такова была и эпоха преобразования. Жалобы на тягости великие слы шались со всех сторон, и не напрасно. Русский человек не знал покоя от наборов; набор в тяжелую беспрерывную военную службу пехотную, в новую службу морскую, набор в работники для новых трудных работ в местах отдаленных и непривлека тельных, набор в школы свои, набор для отсылки в учение за границу. Для войска и флота, для работ, школ и больниц, для содержания дипломатов и для дипломатических подкупов нуж ны деньги, а денег нет в бедном государстве: тяжкие подати деньгами и натурой ложатся на всех; в нужных случаях вычита ют из жалованья; люди достаточные разоряются постройкой до мов в Петербурге; взято все, что можно было только взять, все отдано на откуп; у бедного народа нашелся предмет роскоши, дубовые гробы, и те отобрала казна и подает дорогой ценой; рас кольники платят двойной оклад; бородачи окупают свои боро ды. Предписание за предписанием: ищите руды, ищите красок, доставляйте монстров, ухаживайте за овцами не так, как преж де, выделывайте кожи, стройте суда по-новому, не смейте ткать узких полотен, везите товары не на север, а на запад. Правитель ственные места, суды новые: не знают, куда обратиться; члены этих мест и судов не умеют обходиться с новым делом, отсылают бумаги из одного учреждения в другое, волокита страшная; но вое бедствие: постоянная вооруженная сила легла на безоруж ное народонаселение. Укрываются от тяжкой службы, но не всем это удается; жестокое наказание грозит ослушникам указа и нельзя жениться дворянину неграмотному. А между тем под
история
России с древнейших
времен до наших
дней
217
новыми французскими кафтанами и париками старая грубость нравов; то же неуважение к человеческому достоинству в себе и других, самые безобразные явления в шуму (в пьянстве), кото рыми должен оканчиваться каждый пир; женщина введена в об щество мужчин, но не окружена должным уважением к ее полу, к ее обязанностям, беременную, ее заставляют пить через меру. Члены высших учреждений ссорятся, бранятся друг с другом самым грубым образом; взяточничество сильно по-прежнему, по-прежнему слабый подвержен всем насилиям от сильного, попрежнему муж позволяет себе все над мужиком, благородные — над подлым народом. Но это только одна сторона, есть другая. Народ проходит трудную школу. Строгий учитель не щадит наказаний ленивым и нарушителям уставов, но дело не ограничивается одними уг розами и наказаниями. Народ действительно учится, учится не одной цифири и геометрии, не в одних школах, русских и загра ничных; народ учится гражданским обязанностям, граждан ской деятельности. При издании каждого важного постановле ния, при введении важного преобразования законодатель объясняет, почему он так делает, почему новое лучше старого. Русский человек впервые получает наставления подобного рода. Что нам кажется теперь столь простым и всем доступным, то предки наши узнали впервые из указов и манифестов Петровых. Впервые мысль русского человека была возбуждена, его внима ние обращено на важные вопросы государственного и общест венного строя; сочувственно или несочувственно обращались к словам и делам царя, все равно над этими словами и делами ду мали; эти слова и дела постоянно будили русского человека. Что могло погубить общество одряхлевшее, народ, не способный к развитию, — треволнения преобразовательной эпохи, незнание покоя, — то развило силы молодого и крепкого народа, долго спавшего и нуждавшегося в сильном толчке для пробуждения. Поучиться было чему. Наверху правительствующий Сенат, Си нод, всюду коллегиальное устройство, преимущества которого Подробно изложены в духовном регламенте; повсюду выборное Начало; промышленное сословие изъято из ведения воевод, ему Дано самоуправление. Вся система Петра была направлена про бив главных зол, которыми страдала древняя Россия: против Разрозненности сил, непривычки к общему делу, против отсут ствия самодеятельности, отсутствия способности начинать дело. Эти-то и недостатки и условливали возможность всякой силе Яегко пробиваться сквозь неплотно сомкнутые ряды, расти не в ^ е РУ, переходить должные границы и теснить все вокруг. Ука-
218
С. М. СОЛОВЬЕВ
занными недостатками страдала вся прежняя царская дума; Петр учреждает Сенат, которому присягали, которого указов должны были слушаться, как указов царских. Петр не ревновал к созданной им власти, не ограничивал ее, наоборот, он постоян но и бесцеремонно требовал, чтоб Сенат пользовался своим зна чением, чтоб был именно правительствующим; упреки, выгово ры Петра Сенату были за медленность, вялость, за отсутствие распорядительности, за неумение заставить привести свои при говоры немедленно в исполнение. Прежде русский человек, принимавший поручение правительства, ходил на помочах; ему не верили, боялись его малейшего движения и потому спеленывали, как ребенка, в длинный, подробный наказ, и при каждом новом случае, не определенном в наказе, взрослый ребенок тре бовал наставления. Эта привычка требовать указов сильно сер дила Петра, как мы видели. «Делайте по своим соображениям: как я могу вам указывать из-за такой дали?» — писал Петр про сящим указов. Коллегиальное устройство, встретил ли он его на Западе, присоветовано ли оно было ему Лейбницем — все рав но, — Петр употреблял его всюду как могущественное средство приучить русских людей к общему, нестесненному действию. Из-за отдельных лиц выдвинулись учреждения, и над всеми ими поднялось государство, о настоящем значении которого русские люди услыхали в первый раз теперь, когда должны были присягать государству. Мы не остановимся на этой карти не, как на оконченной; мы очень хорошо знаем, что при Петре и после него было сильное противодействие его системе, что при вычка служить лицам при известных благоприятных обстоя тельствах брала верх, что выражение господа Сенат немедленно же стало заменяться выражением господа сенаты; но идеи, раз введенные в жизнь и закрепленные учреждениями, целой систе мой государственного строя, не исчезают, несмотря на все жела ния отделаться от них; формы и, лишенные содержания, напо минают о нем, побуждают требовать его возвращения, храм и без богослужения призывает к молитве, все введенное великим человеком освещается его именем и надолго дает направление последующей деятельности. Не нужно много говорить о несо стоятельности мнения, будто привычка к деятельности сообща была сильна в древней России и начала исчезать вследствие пре образования. Сильные привычки не скоро уступают самым сильным противодействиям и никак, разумеется, не могут осла беть от условий самых благоприятных. Если бы русские промыш ленные люди привыкли к общему действию в древней России, то они не представили бы таких печальных явлений в петровских
Мстория России с древнейших
времен до наших
дней
219
ратушах и магистратах, где богатые разоряли бедных, а выбор ные брали взятки и не исполняли своих обязанностей; объясне ние этому явлению найдем в древней России, из которой идут жалобы на такие же явления в городах, идут просьбы, чтоб пра вительство защитило от мужиков-горланов обидчиков. Шли жа лобы на воеводские притеснения; правительство сделало все, что могло, освободило от воевод, дало самоуправление; правитель ство могло дать другие, лучшие формы и дало; но вдохнуть вдруг способность к самоуправлению оно было не в состоянии, такую способность можно было приобрести только постепенно, если ее не было прежде, а что прежде ее не было, это обнаружи лось немедленно. Если же спросят, зачем промышленные люди были выделены из общей деятельности с другими сословиями относительно города, то на это пусть отвечают коломенские бур гомистры, с которыми так хорошо обходились люди другого со словия. Возможность общего действия людям из разных обще ственных кругов условилась постепенным и постоянным движением в духе системы Петра Великого; эта возможность могла бы явиться и скорее, если бы его системе следовали неук лонно. Выставив значение государства, заставив, по-видимому, при носить этому новому божеству тяжелые жертвы и сам подавая пример, Петр, однако, принял меры, чтобы личность не была подавлена, а получила должное, уравновешивающее развитие. На первом месте здесь, разумеется, должно быть поставлено об разование, введенное Петром, знакомство с другими народами, определившими наш народ в развитии. Мы знаем, что в допет ровской России был силен родовой союз; продолжительность его существования объясняется легко из положения общества, ко торое не могло дать своим членам должного обеспечения, и они Должны были искать его в частных союзах. Таков был, прежде всего, естественный кровный союз членов одного рода. Старшие, как мы знаем, защищали младших и за то имели над ними власть, ибо отвечали за них перед правительством. Так было вез де, во всех слоях общества, нигде самостоятельный русский че ловек не представлялся один, но всегда с братьями и племянни ками; безродность и бессемейность до последнего времени являлись выражениями крайне бедственного положения. По нятно, что родовой союз стеснял развитие личности; государство н е могло дать личной заслуге силы над родовыми правами; рев нивый до крайности к порухе родовой чести, старинный русский Человек был равнодушен к чести личной. Но к концу XVII века г °сударственные требования так усилились, что род со своим
220
С. М. СОЛОВЬЕВ
единством не мог устоять, и уничтожение местничества нанесло сильный удар родовому союзу в высшем слое общества, в слу жилых людях. Преобразование нанесло удар окончательный ре шительным, исключительным вниманием к личной заслуге, выдвиганием наверх людей, которые стали бесконечно выше своих «старых родителей» (т. е. родственников), введением в службу большого числа иностранцев; для людей новых стало выгодно являться безродными, и многие из них охотно начали выводить свое происхождение из чужих стран. Относительно низших слоев народонаселения удар родовому союзу был нане сен подушным окладом; стало исчезать прежнее выражение «та кой-то с братьями и племянниками», ибо брат и племянник каждый стал платить за себя особо, явился отдельным, самосто ятельным человеком. Не только прежние родовые отношения стали исчезать; но и в самой семье, требуя глубокого уважения от детей к родителям, Петр признал права личности, предписы вая, чтобы браки совершались с согласия детей, без произвола родителей; право личности признано было и в крепостном, ибо помещик должен был присягать, что не принуждает своих крес тьян к невольному браку. Мы слышали беспристрастный отзыв современника, русского человека, об испорченности наших слу жилых людей в XVII и начале XVIII века, об их равнодушии к чести; между ними существовала позорная поговорка: «Бегство хоть нечестно, да здорово». При Петре вывелась эта поговорка, и он сам свидетельствовал, что во второй половине Северной войны бегство с поля сражения прекратилось. Наконец, получи ла признание личность женщины вследствие освобождения ее из терема. Так воспитывались русские люди в суровой школе преобразо вания! Страшные труды и лишения не пропали даром. Начерта на была обширная программа на много и много лет вперед, на чертана была не на бумаге — она начертана была на земле, которая должна была открыть свои богатства перед русским че ловеком, получившим посредством науки полное право владеть ею; на море, где явился русский флот; на реках, соединенных каналами; начертана была в государстве новыми учреждениями и постановлениями; начертана была в народе посредством обра зования, расширения его умственной сферы, богатых запасов умственной пищи, которую доставил ему открытый Запад и новый мир, созданный внутри самой России. Большая часть сделанного была только в начале, иное в грубых очерках, для многого приготовлены были только материалы, сделаны были только указания; поэтому мы и назвали деятельность преобразо-
история России с древнейших времен до наших дней
221
вательной эпохи программой, которую Россия выполняет до сих пор и будет выполнять, уклонение от которой сопровождалось всегда печальными последствиями, различные толки и сужде ния «за» и «против», толки о том, как быть с тем или другим де лом, оставшимся от эпохи преобразования, были именно тем благодетельным последствием умственного возбуждения кото рое дало русскому народу возможность жить новой жизнью и выполнять программу преобразователя. Возможность такого возбуждения условливалась именно всесторонним движением, всесторонним преобразованием, необходимым при том состоя нии, в каком находился русский государственный организм, страдавший застоем, отсутствием средств к развитию; но все же это был организм, в котором нельзя было, начавши преобразова ние в одном органе, не начать его в другом. Это было бы крайне вредно, если бы и было возможно. Историк не позволит себе ут верждать, что не было никакого вреда в этой всесторонности преобразования: вред был необходим вследствие неприготовлен ное™ средств к всестороннему преобразованию, неприготовлен ное™ как в в руководимых, так и в руководителях, начиная с главного руководителя, самого Петра, в котором, при всем ува жении к его гению, мы должны видеть человека, существо, ограниченное в своих средствах. Но мы должны признать, что России в описываемое время послан был человек, способный из двух зол выбрать гораздо меньшее, именно преобразование все стороннее и деятельное, которое не поставило русского человека только в отношение ученика относительно Западной Европы, но в то же время поставило его в положение взрослого, сильного деятеля в общей политической жизни и этим обеспечило ему са мостоятельное внутреннее развитие, ибо внешняя безопасность, важное политическое значение, широкая историческая сцена Действия составляют для народа необходимые условия его внут реннего развития. Русскому человеку легко было принять зна чение ученика при виде столь быстрого успеха в учении, при виде величия и славы, окружавших Россию и ее великого царя, которым так могли гордиться русские люди и который так ве рил в свой народ, так любил его, никогда не променивая своих на чужих. Никогда ни один народ не совершал такого подвига, который был совершен русским народом в первую четверть XVIII века. На исторической сцене явился народ малоизвестный, бедный, слабый, не принимавший участия в общей европейской жизни; Неимоверными усилиями, страшными пожертвованиями он дал Законность своим требованиям, явился народом могуществен-
222
С. М.
СОЛОВЬЕВ
ным, но без завоевательных стремлений, успокоившимся, как только приобретено было необходимое для его внутренней жиз ни. Человека, руководившего народом в этом подвиге, мы имеем полное право назвать величайшим историческим деятелем, ибо никто не может иметь большего значения в истории цивилиза ции. Петр не был вовсе славолюбцем-завоевателем и в этом явился полным представителем своего народа, не завоевательно го по природе племени и по условиям своей исторической жиз ни. Гений Петра высказался в полном уразумении положения своего народа и своего собственного как вождя этого народа, он сознал, что его обязанность — вывести слабый, бедный, почти неизвестный народ из этого печального положения посредством цивилизации. Трудность дела представилась ему во всей полно те по возвращении из-за границы, когда он мог сравнить виден ное на Западе с тем, что он нашел в России, которая встретила его стрелецким бунтом. Он испытал страшное искушение, со мнение, но вышел из него, вполне уверовав в нравственные силы своего народа, и не замедлил призвать его к великому подвигу, к пожертвованиям и лишениям всякого рода, показывая сам при мер во всем этом. Ясно сознав, что русский народ должен пройти трудную школу, Петр не усомнился подвергнуть его страдатель ному, унизительному положению ученика; но в то же время он успел уравновесить невыгоды этого положения славой и величи ем, превратить его в деятельное, успел создать политическое значение России и средства для его поддержания. Петру пред стояла трудная задача: для образования русских людей необхо димо было вызвать иностранных наставников, руководителей, которые, естественно, стремились подчинить учеников своему влиянию, стать выше их; но это унижало учеников, которых Петр хотел сделать как можно скорее мастерами; Петр не под дался искушению, не принял предложения вести дело успешно с людьми выученными, вполне приготовленными, но иностранца ми, хотел, чтобы свои, русские, проходили деятельную школу, хотя бы это стоило и больших потерь, сопровождалось больши ми неудобствами. Мы видели, как он поспешил отделаться от иностранного фельдмаршала, видели, как на всех высших мес тах поставил русских людей, а иностранцам дал только второ степенные, и мы видели, как Петр был награжден за веру в свой народ, за преданность ему. Также с необыкновенной осторожно стью, умением не перейти должные границы разрешена Петром была трудная задача церковного преобразования. Он уничтожил одноличное управление и заменил его коллегиальным, или со борным, что вполне соответствовало духу восточной Церкви; мы
т0рия
России с древнейших
времен до наших
дней
223
идели, что одной из главных забот Петра было поднятие рус ского духовенства посредством образования; несмотря на силь ное и понятное нерасположение к монашеству, он не уничтожил этого учреждения, подобно Генриху VIII 2 английскому, только старался дать ему более соответствующую его характеру дея тельность. С какой бы точки зрения мы ни изучали эпоху преобразова ния, мы должны прийти в изумление перед нравственными и физическими силами преобразователя. Силы развиваются уп ражнением, и мы не знаем ни одного исторического деятеля, сфера деятельности которого была бы так обширна. Родившись с умом необыкновенно возбужденным, чутким ко всему, Петр изощрил эту чуткость до высшей степени, с малолетства прислу шиваясь и приглядываясь сам ко всему, не направляемый, не ограничиваемый никем, а возбуждаемый обществом, уже стояв шим на повороте, колебавшимся между двумя направлениями, волнуемым уже вопросами о старом и новом, когда подле старой Москвы уже виднелся авангард Запада — Немецкая слобода. У Петра была старинная русская богатырская природа, он лю бил широту и простор: отсюда объясняется, что кроме созна тельного влечения к морю он имел еще и бессознательное; бога тыри старой Руси стремились в широкую степь, богатырь новой стремился в широкое море; местности, сжатые горами, были для него неприятны, тяжелы; так, он жаловался ясене на место положение Карлсбада: «Место здешнее так весело, что можно честною тюрьмой назвать, понеже между таких гбр сидит, что солнца, почитай, не видать». В другом письме он называет Карлсбад «ямой». Богатырским силам соответствовали страсти, не умеренные правильным, искусным воспитанием. Мы знаем, как мог раз нуздываться сильный человек в древнем русском обществе, не выработавшем должных границ каждой силе; могло ли такое общество сдерживать страсти человека, стоявшего на самом вер ху? Но одна наблюдательная женщина-современница отозва лась совершенно справедливо о Петре, что это был очень хоро ший и вместе очень дурной человек. Не отвергая и не умаляя Че Рной стороны характера Петра Великого, не забудем стороны светлой, которая перевешивала черную и могла так сильно прив язывать к нему людей. Если гнев Петра разражался иногда так ст Рашно над людьми, которых он считал врагами Отечества, в Рагами общего блага, то сильно привязывался он и сильно при б ы в а л к себе людей с наклонностями противоположными. •нело, совершенное Петром, было совершено им с помощью лю-
224
С. М.
СОЛОВЬЕВ
дей способных, которых он умел отыскать всюду и сохранить. В этом отыскивании способных людей нельзя видеть одного лич ного дела Петра: ему стоило только дать своим приближенным почувствовать, что ничем нельзя угодить ему так, как прииска нием способных людей, и началась действительная гонка за спо собностями. Послушаем одного из птенцов Петровых, известно го нам по дипломатической деятельности в Турции, Неплюева, как он был выведен в люди; этот рассказ вскроет нам тайну ве ликого императора отыскивать способных людей. Неплюев учился за границей навигации; по возвращении в Россию он вместе с товарищами был представлен Петру, который сказал генерал-адмиралу графу Апраксину: «Я хочу их сам увидеть на практике, а ныне напишите их во флот гардемаринами». Тут стал говорить член Адмиралтейской коллегии Григорий Петро вич Чернышов: «Государь! Люди, по воле твоей отлученные от родных в чужих краях по бедности сносили там голод и холод, учились по возможности, желая угодить тебе, и в чужом госу дарстве были уже гардемаринами, а теперь, возвратясь, в на дежде за службу и науку получить награждение, отсылаются ни с чем и будут наравне с теми, которые ни нужды такой не вида ли, ни практики такой не имели». Государь назначил им экза мен в коллегии в своем присутствии и, оставшись доволен отве тами Неплюева, произвел его в поручики морского галерного флота, причем, давая Неплюеву целовать свою руку, сказал: «Видишь, братец: я и царь, да у меня на руках мозоли, а все от того: показать вам пример и хотя под старость видеть достойных помощников и слуг Отечеству». Скоро после этого Петр опреде лил Неплюева смотрителем и командиром над строящимися морскими судами — должность, в которой он почти ежедневно видел Петра. Государь начал говорить, что в малом будет путь, а Чернышов и адмирал Змаевич 3 стали преподавать малому ис кусство, как сохранить расположение государя: «Будь испра вен, будь проворен и говори правду, сохрани тебя Боже солгать, хотя бы что и худо было; он больше рассердится, если со лжешь». Скоро Неплюев подвергся экзамену и в этом искусстве. Однажды он пришел на работу, а Петр уже тут; Неплюев сильно перепугался, и первой мыслью было бежать домой и сказаться больным; но потом вспомнились советы Чернышева, и он пошел к тому месту, где находился государь. «А я уже, мой дрУг> здесь!» — сказал ему Петр. «Виноват, государь, — отвечал Не~ плюев, — вчера я был в гостях, долго засиделся, оттого и опоз дал» . Петр взял его за плечо и пожал; тот вздрогнул, думая, что
и тория России с древнейших
времен до наших
дней
225
и 1 П Л а беда, но государь начал говорить: «Спасибо, малый, что говоришь правду, Бог простит! Кто бабе не внук!» В Константинополь Неплюев попал таким образом. В первых числах января 1721 года был трактамент для всей знати и для офицеров гвардейских и морских, почему был тут и Неплюев. Отобедав с товарищами прежде, он встал из-за стола и отправил ся в ту комнату, где государь сидел еще за столом. Петр был очень весел и скоро начал такой разговор: «Надобен мне чело век, который бы знал итальянский язык, для посылки в Кон стантинополь резидентом». Головкин отвечал, что такого не знает. «А я знаю, — сказал Федор Матвеевич Апраксин, — очень достойный человек, да та беда, что очень беден». «Бед ность не беда, — отвечал Петр, — этому помочь можно скоро; но кто это такой?» «Да вот он за тобой стоит» — сказал Апраксин. «За мной стоит много» — возразил Петр. «Да твой хваленый, что у галерного строения», — отвечал Апраксин. Петр обер нулся, взглянул на Неплюева и сказал: «Это правда, Федор Мат веевич, что он хорош, да мне бы хотелось его у себя иметь». Но потом, подумав, государь приказал назначить Неплюева рези дентом в Константинополь. Когда тот подошел к нему благода рить, упал в ноги, целовал их и плакал, то Петр поднял его и сказал: «Не кланяйся, братец: я вам от Бога приставник, а дол жность моя — смотреть того, чтоб недостойному не дать, а у дос тойного не отнять; буде хорош будешь — не мне, а более себе и Отечеству добро сделаешь, а буде худ — так я истец: ибо Бог того от меня за всех вас востребует, чтоб злому и глупому не дать места вред делать; служи верою и правдою! В начале Бог, а по нем и я должен буду не оставить тебя». Сознание обязанностей своих к Богу, глубокое религиозное чувство высказывалось постоянно у Петра, поднимало дух в его бедах и не давало заноситься в счастье. В последний год своей жизни, 16 августа 1724 г., составляя программу для торжества Ништадтского мира 4 , Петр писал: «Надлежит в первом стихе помянуть о победах, а потом силу писать во всем празднике сле дующую: 1) Не искусство наше во всех делах. 2) А наипаче в на чатии войны, которую не ведая противных сил и своего состоя ния, начали, как слепые. 3) Бывшие неприятели всегда не т °лько в словах, но и в гисториях писали, дабы никогда не про тягать войны, дабы не научить тем нас. 4) Какие имели внутрен ние замешания, также и дела сына моего, також и турков под вигли на нас. 5) Все прочие народы политику имеют, дабы ба ланс в силах держить меж соседов, а особливо чтобы нас не до пускать до света разума во всех делах, а наипаче в воинских; но
226
С. М.
СОЛОВЬЕВ
^ro в дело не поизвели, яко бы закрыто было сие пред их очесами. Сие поистине чудо Божие; тут возможно видеть, что все умы че ловеческие ничто есть против воли Божией. Сие пространно раз вести надлежит, а сенсу довольно». /Необыкновенное величие, соединенное с сознанием ничтоже ства всех умов человеческих, строгое требование исполнения обязанностей, строгое требование правды, умение выслушивать возражения самые резкие, чрезвычайная простота, общитель ность, благодушие — все это сильно привязывало к Петру луч ших людей, имевших случай сближаться с ним, и потому легко понять впечатление, произведенное на них вестью о кончине ве ликого императора. Неплюев пишет: «1725 года, в феврале ме сяце, получил я плачевное известие, что Отец Отечества, Петр, император 1-й, отъиде от сего света. Я омочил ту бумагу слезами как по должности о моем государе, так и по многим его ко мне милостям и, ей-ей не лгу, был более суток в беспамятстве, да иначе бы мне и грешно было: сей монарх отечество наше привел в сравнение с прочими; научил узнавать, что и мы люди; одним словом, на что в России ни взгляни, все его началом имеет, и, что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут; а мне, собственно, сверх вышеписанного, был государь и отец ми лосердный; да вчинит господь душу его, многотрудившуюся о пользе общей, с праведными!» Другой приближенный к Петру человек, Нартов, говорит: «Если б когда-нибудь случилось философу разбирать архиву тайных дел его (Петра), вострепетал бы от ужаса, что соделывалось против сего монарха. Мы, бывшие сего государя слуги, вздыхаем и проливаем слезы, слыша иногда упреки жестокосер дия его, которого в нем не было. Когда б многие знали, что пре терпевал, что сносил и как уязвляем был горестями, то ужасну лись бы, колико снисходил он слабостям человеческим и прощал преступления, не заслуживающие милосердия; и хотя нет более Петра Великого с нами, однако дух его в душах наших живет, и мы, имевшие счастие находиться при сем монархе, ум рем верными ему и горячую любовь нашу к земному богу погре бем вместе с собою. Мы без страха возглашаем об отце нашем для того, что благородному бесстрашию и правде учились от него».
е=^©
^
^
С. М- СОЛОВЬЕВ Речь С. М. Соловьева, произнесенная в торжественном собрании Императорского Московского университета 30 мая 1872 года Мы видели Политехническую выставку 1 ; мы видели разнооб разные результаты человеческого труда, человеческого творчест ва, видели средства, которыми человек исполняет божее повеле ние, средства, которыми он обладает землею. Посреди зданий, наполненных произведениями человеческого труда, искусства знания,мы видели здание, наполненное памятью о труде одного человека. С мыслию о труде ученом, промышленном, о труде, клонящемся к поднятию общественного благосостояния, для рус ского человека необходимо соединяется мысль об одном челове ке: этот человек — Петр Великий. Если бы мы были язычники, то Петр стал бы для нас божеством — покровителем труда. Мы — христиане, мы не можем делать из человека божество, мы видим и в великих людях существа слабые, несовершенные: но чрез это мы не освобождаемся от обязанности чтить в них орудия промыс ла, изучать их деятельность для уяснения себе путей нашей иторической жизни, изучением прошедшего уяснять себе наше Настоящее, уяснять себе наши обязанности к настоящему. Труд великого человека тем более имеет значения в истории, чем неяосредстевеннее, ближе относится к труду целого народа, извест ной семьи народов, целого человечества: какое же отношение имеет труд Петра к труду русского народа, какое значение имеет он в истории человечества? С деятельностию Петра мы привыкли соединять понятие о преобразовании; одни современники говорили, что мы благода ря Деятельности Петра стали народом новым, что мы были выВа ны ею из небытия в бытие; другие современники враждебно ^Носились к этой деятельности за ее новость, отрицая всякую Пе Ремену как греховную: «Предано отцами — лежи во веки ве-
230
С. М.
СОЛОВЬЕВ
рического развивающегося народа, преход из возраста, где пре обладает чувство, в возраст, где преобладает мысль, тот переход, который в жизни отдельного человека в обществе образованном знаменуется усиленным умственным образованием и вступлени ем в общественную жизнь, в общественное служение. Пути для этого перехода для всех народов одинаковые, общие: сильное движение, отдаленные /предприятия, расширяющие умствен ный горизонт, сближение с другими более образованными наро дами, заимствование у цих наук, искусств или знакомство с про изведениями духа древних, отживших образованных народов. Так совершили этот переход народы Западной Европы на грани це так называемой средней и новой истории, в XV и XVI веках одновременно с ними начало в том же направдении совершаться движение и на Востоке Европы, в нашей России. К этому време ни она оканчивала свою черную работу, тяжелую борьбу с азиат скими варварами победою над ними, земля собрадась, государ ство окрепло, и немедленно Россия обращается от Востока на Запад с целью войти в общуюжизнь европейских народов, вос пользоваться ее плодами, приобрести морские пристанища на берегу северного Средиземного немецко-Балтийского моря, око ло которого сосредоточивалась сильная торговля и промышлен ная деятельность. С Иоанна IV, завоевателя Казани и Астрахани, вышедшего, следовательно, победителем из борьбы с татарским Востоком, начинается явственный поворот к Западу, стремле ние овладеть берегами Балтийского моря. Но неблагоприятные условия отдалили достижение цели на полтораста лет и произве ли то, что Россия совершила свой переход из одного возраста на родной жизни в лруой гораздо уже позднее, чем западноевропей ские народы. Но эти неблагоприятные условия нисколько не потемнили сознания русских людей о необходимости выйти на новую дорогу, напротив, усиливали желание выхода, ибо они всего яснее показывали, невозможность оставаться при старом. Победитель Востока, покоритель Казани Иоанн IV был побеж ден на Западе, когда обратился туда, ища моря. С тех пор война на Западе грозила неминуемой неудачей вследствие неискусства русских в деле ратном. Но с этим вопросом о войске, то есть о внешней безопасности России, о ее месте в кругу других держав, о ее чести, силе, влиянии — с этим вопросом о войске в стране обширной, континентальной, окруженной врагами и не защи щенной природою, следовательно, требующей искусства для за щиты, с этим вопросом находился в тесной связи вопрос о среД' ствах содержания войска,ибо обширная страна была крайне бедна, бедна народонаселением, бедна промышленным трудом,
pe4bf
произнесенная
30 мая 1872 года
231
с К уд Н а доходами; государство не могло содержать войска, кото рое падало непосредственною тяжестью на остальное народона селение и давило его: для содержания войска закрепили крес тьянина и заставили горожанина кормить воеводу; жертвовали всем, а пользы было мало. Государству нужно было во что бы то ни ствло улучшить свои финансы; но как это сделать? Разумеет ся, как это обыкновенно делается, по общему закону, как это сделалось у других народов. У других народов это сделалось по средством промышленного и тргового труда, вследствие осво бождения государства от односторонности земледельческого характера, ибо односторонность губит и ведет к застою, исклю чительное земледелие уславливает бедность и свою собственную неразвитость; земледелие усиливается, процветает при условии других промыслов; город, поднимаясь, богатея, поднимает, богатит село, освобождает его; а промыслам, торговле всего боль ше помогает море: поморские государства — самые богатые го сударства: англичанин, голландец, немец ганзейский являлся для русских XVII века человеком богатым и ловким, умеющим вести дела, умеющим наживаться, умеющим заставить других служить своим интересам, он вынуждал у русских людей тяже лое сознание, что им с ним не стянуть. Отсюда море как источ ник богатства, как средство выхода из настоящего печального положения, море стало заветною мыслью русских людей XVII ве ка. Но тут заколдованный круг: чтобы добыть море, нужно боль шое искусное войско; искусства воинского нет, денег для содер жания войска нет, для приобретения образования, искусства, денег нужно море. Внутри затрагиваются высшие интересы нравственные: нельзя исправить церковной книги для напечатания, чтобы не вскрылись печальные следствия невежества, что бы не раздались вопли о последних временах, об антихристе; с Другой стороны, русские люди рвутся в Киев и Польшу, в та мошние школы, возвратясь оттуда, смеются над невежеством своих отцов духовных, толкуют о вере; дома и на улицах мужчиН Ь1 и женщины спорят о времени пресуществления, упрекают Друг друга в хлебопоклонной ереси, а под шумок идет католи ческая пропаганда. Один способ вывести церковь из этих смут и опасностей: просвещение, шкоды; но где средства, но где люди? А Между тем Польша уже разлагается, а в Польше столько рус ских людей: кто соберет их и кто отгонит хищников? И Турция Первые терпит тяжкие удары от держав европейских, и она Первые должна уступить свои земли; а в Турции столько слаВя Н, стоько христиан восточного исповедания, они требуют по мощи у соплеменников и единоверцев, они говорят, что им луч-
232
С. М. СОЛОВЬЕВ
ше оставаться под владычеством турок, чем католиков. Столько важных вопросов, в решении которых Россия необходимо долж на принять участие, А Россия с отчаянием бьется в заколдо ванном кругу, сама требует великой помощи; царь Алексей Ми хайлович просит у герцога курляндского позволения строить русские корабли в его пош^ршщх местах: что лучше выразит тогдашнее положение Росбии? Вт£щие времена великим наро дам, имеющим жить и деотать в человечестве, посылаются на по мощь великие люди, и России был послан Петр Великий. Необходимость движения, перехода из одной обстановки жизни в другую, из одного возраста в другой, необходимость вступления в общую жизнь образованных народов и необходи мость приобретения образования для этого были сознаны; но как это сделать? Как пойти в учение к другим народам, не под чинившись учителям, сохранив свое народное достоинство, не принизив своей народности пред народностями чуждыми? Как с сознанием своего невежества, своей неумелости явиться в обще ство народов, превосходящих знанием и искусством, и потребо вать вдруг почетного места между ними? Как вдруг приобрести возможность сделать подобное требование, вдруг приобрести право на почетное место? Его даром не дадут, надобно взять си лою, а сила здесь есть искусство и знание? Не приобревши по четного места между народами, нечего входить с ними и в общую жизнь, ибо тогда будут одни унизительные отношения учеников к учителям, одно нравственное тяжкое иго, которое не усилит, но ослабит еще более и поведет к игу материальному. Как опасно было положение народа, идущего в учение к другому или другим народам, покказывал пример этих народов-учи телей, этих образованных народов Западной Европы: двумя ве ками прежде эти народы совершили свой переход из одного воз раста в другой, из своей древней истории в новую, совершили посредством знакомства с произведениями духа древних наро дов — греков и римлян, и в какое рабское подражание впали они относительно своих учителей! Древние языки явились для них не как орудие для достижения известных целей образова ния, но посредством слов они страстно впивали в себя все пред ставления древних; в разговорах христиан только и слышались, например, имена языческих божеств; о своем прошлом, откуда истекало их настоящее, эти народы забыли, относились к нему с ненавистью и презрением как ко времени невежества; сознание их до такой степени отуманилось, что они не знали, куда девать эту свою древнюю историю; желая примкнуть непосредственно к жизни греков и римлян, ведя о них свое духовное происхожде~
РРЧЬ, произнесенная
30 мая 1872 года
233
яие, о Н И взглянули на свою древнюю историю как на что-то меясеумочное, ни то ни се, и выразли это словами: «средняя исто рия»- Но западные европейцы имели, однако, большие выгоды: они совершили свой переход из древней истории в новую посред ством прпоизведений древней греко-римской мысли, увлеклись, ударились в рабское подражание; но все же они имели дело с книгами, оставшимися от умерших народов, а не с живами и сильными народностями; они имели дело с цивилизациею за кончившеюся: вобрав в себя и переварив ее плоды, он могли сво бодно идти далее уже по своему национальному пути. Но мы, пришедши к делу позднее, начавши свой переход из древней ис тории в новую в конце XVII века, должны были идти в учение к живым и сильным народностям, которые для своих целей могли воспользоваться нашим ученическим подчинением; хорошо было западным народам преклоняться пред греком и римля нином. Мильтиады 2 и Сципионы 3 не вставали из могил, чтобы воспользоваться этим преклоненным положением и дать им по чувствовать силу своего меча, как давали ее чувствовать совре менникам. Притом мы должны были иметь дело с народностями живыми и сильными, которые, взяв себе пред нами много време ни вперед, постепенно стремились далее по пути развития и та ким образом, увлекая нас постоянно, не давая спустить с себя глаз, держа нас в постояноом раздражении, необходимо должны были затруднять наше самостоятельное развитие, не давая нам спокойно обращать внимание на самих себя. Пред народом-бога тырем орога и на ней роковая надпись: здесь грозит беда! Одниговорят, что лучше остаться, другие утверждают, что необходи мо идти. Где же вождь, что же вождь? Как поведет он народ свой по опасной дороге? Ввиду страшных трудностей, вождь призывает народ свой к небывалому в истории народов труду, к тяжелым пожертвова ниям и лишениям. Но одного призыва мало в таком деле и при такой степени развития, на какой находился народ наш в осисываемое время: тут необходим самый действительный способ вну шения, научения, что делать, способ наглядный, пример; мало бьшо сказать, что надобно трудиться, надобно было показать пример труда. При кождом тяжелом деле первая мысль в чело ч к е , которого зовут к труду: зовет, велит, а сам что? И вот зову щий является работником неутомимым, первые слова, от него к На М дошедшие, первое определение, им самому себе сделанное, Эт °' «в работе пребывающий». Царь-работник, царь с мозольны^ 11 Руками — вот представитель России в эпоху тяжкого труда, в эпоху первоначальной черной работы преобразования. «Надоб-
234
С. М.
СОЛОВЬЕВ
но трудиться! — говорит Петр своему народу, — надобно прохо дить трудную школу»; учиться необходимо у иностранцев; ино странные учителя, мастера вызываются в Россию, русские люди посылаются за границу учиться; но опасно учиться у иностран ного учиеля, поработит он русский ум своему уму, заставит под ражать во всем себе и своему, оставит вечно в ученичестве. Для воспрепятствования-то этому и понадобилась неутомимая рабо та, это самостоятельное, деятельное практическое учение; нельзя было долго смотрет^жГрук учителей, но сейчас же де лать самому, не давать укореняться в себе мысли: только учи тель может это делать, я не могу, где мне? Сейчас же к делу; бу дет ошибка, недача — нет нужды: вначале это необходимо: без ошибок и неудач выучиться нельзя, только не надобно отчаи ваться! Вот учебный способ великого учителя, который был по слан русскому народу в тяжелое время преобразования; только этим способом можно было дать успех в школе и предотвратить опасность принижения ученика пред учителем, русской народ ности пред народностью чуждою, ибо только этим способом в ученике поддерживалось сознание своей самостоятельности и силы. Великий человек вышел победителем из всех искушений. Ему внушали, что он может иметь успех в борьбе с образцовым европейским войском, только дав главное начальство над рус ским войском опытным, искусным иностранцам; но он смотрел на войну как на школу, хотел выучить своих сражаться и по беждать, — и выучил: в столкновениях Меншикова с наемным фельдмаршалом Огильви он не выдал Меншикова, и Данилыч отблагодарил его за это Калишскою победою 4 . Но величие чело века познается не в успехах, а в неудачах, в уменье выдержать беду, не пасть духом, выказать все свои силы в создании новых средств, остаться верным раз предположенной цели, раз усвоен ному взгляду и правилу, в уменье поддержать других словом и делом. Таков был Петр в неудачах, таков он был после первого Азовского похода, после Нарвы; тому же учил и других. Фельд маршал Шереметев разбит, и Петр пишет ему: «Не извольте о бывшем несчастии печальны быть, понеже всегдашняя удача ного людей ввела в пагубу, но извольте забывать и паче людей ободрять». Правило Петра — заставить проходить своих практйческую школу, поручать важнейшие должности только русским, как бы ни казались они вначале мало искусны, мало приготов лены; это правило Петра встретило особенно сильное искушение на дпломатическом поприще. Россия вошла в общую жизнь ев ропейских народов, вошла в лабиринт незнакомых ей прежде отношений; при дворах европейских должны были явиться
,, произнесенная
30 мая 1872 года
235
представители России, чтобы блюсти ее интересы, вести труд ную борьбу с постоянно переплетавшимися интересами чужды ми. Петру внушают: нельзя поручить это русским, они не приго товлены, не образованы, не знают прошлого Европы, не знают и настоящих отношений, надобно употребить искусных и сведу щих иностранцев. Но Петр не поддался искушению: на все важ нейшие посты назначал русских людей: пусть проходят и десь практическую школу; и школа была пройдена быстро и блиста тельно; образовался ряд знаменитых дипломатов, которые при Петре и после него умели заставлять Европу держать русское имя честно и грозно, по старинному выражению. Так великий человек был оправдан в своей непоколебимой вере в народ свой; олько этой верой творились чудеса, совершалось это изумитель но быстрое прохождение школы, быстрое превращение учени ков в учителей. Современники указывали на необыкновенный дар Петра узнавать способного человека по одному внимательно му взгляду в лицо; но мало было выбрать, нужно было наста вить, руководить, поддержать, и этим даром обладал Петр. Практичностью школы не ограничивались педагогические приемы великого воспитателя своего народа. Смысл эпохи, ко торую переживал русский народ в силу естественного и необхо димого роста, развития своего, состоял в усилении того, что мы называем гражданственностью, цивилизацией, а сущность ци вилизации состоит в разделении занятий и соединении сил. Че ловек, окруженный и вспомоществуемый близкими людьми, связанными с ним кровной связью, доставляет сам себе все нуж ное и живет осоняком; но эта особная жизнь условливает нераз витость; человек развивается только в обществе себе подобных; чужая мысль, чужое слово, чужое дело возбуждают его дея тельность, и эта деятельность, в свою очередь, возбуждает дея тельность других. Начинается мена духовная и материальная; Человек делает какое-нибудь одно дело, соответствующее его способностям, произведениями своего труда удовлетворяет изве стной потребности других, а свои потребности удовлетворяет п Роизведениями чужого труда, и это разделение занятий, ведя людей к зависимости друг от друга, ведет их необходимо к со чинению сил в общей деятельности; видя, что произведения его т РУДа составляют только малую часть в общей массе необходи мых произведений, чеовек привыкает считать и себя только час т е й целого, сознает себя членом общества, сознательно подчи няется требованиям общества, требованиям общего добра, Фивыкает волею-неволею сторонится со своими частными интее сами пред этими требованиями: является гражданственность.
236
С. М.
СОЛОВЬЕВ
Легко понять, что гражданстенность скорее и сильнее развива ется там, где на небольших пространствах сталкивается много людей, которые сейчас же должны начать упомянутую мену друг с другом, развивать, воспитывать друг друга и определять отношения друг к другу; отсюда гражданственность является скорее и развивается сильнее ухЁародов, у которых на неболь ших пространствах многочисленное народонаселение, в неболь шом расстоянии друг от друга/много больших городов, у народов, которые живут, иак сказать дна больших дорогах, на морских берегах, на берегах больших рек, беспрестанно поэтому могут сообщаться с другими народами. Развитие гражданственности замедляется, следовательно, условиями противоположными: редким населением на обширных пространствах, малочислен ностью городов, отсутствием больших городов, господством сельского, земледельческого характера, удалением от морей, от общения с народами цивилизованными при постоянном обще нии с народами нецивилизованными; гражданственность здесь замедляется, ибо разбросанные части народонаселения при дур ном состоянии путей сообщения поневоле привыкают к жизни особной, в них слабо созание обобщем, о своих обязанностях к общему, частный интерес на первом плане. Иногда, при великой беде, когда затронется высший интерес, интерес религиозный, рабросанные части великого народа, несмотря на все препят ствия соединяются; но пройдет беда, пройдет нужда в чрезвычйном напряжении сил, и снова начинается жизнь особняком со всеми ее печальными последствиями; гражданственность замед ляется, когда народ, окруженный хищными соседями, должен уходить весь в тяжелую и постоянную борьбу с ними, когда на чальное разделение на вооруженных и невооруженных при бед ности, земледельческом, сельском характере государства ведет к тому, что вооруженный смотрит на невооруженного как на своего работника, вследствие чего исчезает правильность обще ственных отношений, вооруженный приходит к такому убежде нию, что всякий труд и всякий результат труда для него, для его содержания, для его кормления, и сознание общего, сознание святости и неприкосновенности этого общего исчезает, исчезает понятие о святости и неприкосновенности казны государствен ной; слабый, невооруженный при таком положении дел также теряет сознание общего, ибо это общее, государство, не в состоя нии давать ему себя чувствовать как нечто покровительствую щее, обеспечивающее; каждый чувствует только отдельны^ силы и, разумеется, ищет обеспечения в покровительстве одной из этих сил, стремится войти в частную зависимость. ПравИ'
речь, произнесенная
30 мая 1872 года
237
тельство, стараясь собрать разрозненные силы и направить их к общему действию и не встречая при этом содействия от обще ства, является бессильным, несмотря на всю видимую силу свою. Несмотря на все препятствия, народ вырос, потребовал зна ния и участия в общей жизни образованныхнародов; но, чтоб по лучить среди последних почетное место, нужно было приобрести силу, силу нравственную, привычки гражданственности; нужно ьыло отвыкать от прежней жизни, получить сознание об общем и своих отношениях к нему, нужно было приучаться к разделе нию занятий и соединению сил, к сознательному, твердому и са мостоятельному действию, при котором соединение сил только и идет впрок. Для этого надобно было проходить особую школу; отзовется ли на это требование вождь, поведет ли школу граж данственности, явится ли народным воспитателем? Он вводит разделение труда в сфере государственной: отделение службы военной от граждансктй представляет основное развитие, кото рого недоставало древней России; вводит отделение управления от суда, вводит лучший распорядок в государственном домостро ительстве учреждением коллегий, отстраняя старое смешение приказное. В сфере народного труда распространение знания, искусства, усиление промышленности, введение новых отрас лей ее вело к сильному развитию, то есть к разделению занятий, к выделению способностей к тому или другому делу. Разделение занятий должно было вести к разделению сил. Люди сходятся в общем действии: ак же они отнесутся друг к другу? Разумеется, сначала очень неловко, косо поглядят друг на друга, пойдут враждебные столкновения, счеты при самой печальной обста новке, ибо нет общественности, людскости, уважения друг к Другу, уважения к человеку, уважения к общему делу. Кто счи тает себя выше, тот не хочет видеть в низшем товарища в общем Деле, допустить равенство и свободу мнения. Надобно приучить к этоу товариществу, к дружному действию; преобразователь Употребляет для этого коллегиальное устройство, любимую с вою форму, которую стремится ввести всюду. Но мало ввести Форму; надобно ввести в эту форму дух, надобно воспитать люДей, выучить их, как вести себя при новой форме; и Петр не ук лоняется от тяжелого дела. Он постоянно отсутствует из столи цы, в постоянном движении, в постоянном путешествии; чтобы Д^ла не замедлялись от этого отсутствия главы государства, ет Р учреждает Правительствующий Сенат с обширною влас тью по всем делам, его указам должно повиноваться, как указам юрским. Это высшая коллегия. С ней-то преимущественно име-
238
С. М. СОЛОВЬЕВ
ет дело царь, в отношении к ней преимущественно высказывает ся его воспитательная деятельность. Здесь-то внушается, что чем выше значение, тем более ответственности, тем более тре буется труда и внимания, обдумывания дел. Дела новые, дела важные, высшего царского указания нет, царь в отсутствии, на добно решить, тяжело, а царь строг, взыскателен, и вот первая мысль: как бы уклониться оЛучастия в решении и вместе укло ниться от ответственности; пуЬть кто побойчее подаст свое мне ние, так и решить, все решили, на ком спрашивать? Царь не допускает акого рода действий; он для того и вводит коллегиаль ное устройство, чтобы приучить к деятельности сообща, с рав ным участием, приучить к самостоятельной деятельности; но требует, чтобы каждый подавал свое мнение и отвечал за него, чтобы никто не мог сметь своего суждения не иметь. Решили — слава богу! Можно и отдохнуть: «Нет! — внушает строгий воспи татель, — отдыхать нельзя; решение не может остваться только на бумаге, надобно немедленно привести его в исполнение, не успокаиаться прежде пока дело будет сделано. Нельзя терять времени, потому что потеря времени смерти невозвратной по добна» . Воспитатель должен был вызвать уважение к месту при сутствия коллегии, приучать к серьезному взгляду на ведение государственного дела. Школа была тяжела, надобно было начи нать с азбуки. Ничто так не омрачало жизнь Петру, как борьба с противообщественными привычками, вкоренившимися в древ ней России вследствие розни, отсутствия ясного сознания обя занностей к обществу, отечеству, государству; борьба была тем тягостнее, что эта болезнь не поддается одним внешним сред ствам, которыми может располагать глава государства, требует средств внутренних, действующих чрезвычайно медленно. Но Петр не ослабевал в борьбе. Славного победителя врагов вне шних, счастливого сокрушителя внутренних врагов, восстав ших против государства прямо с оружием в руках, осаждали во пиющие жалобы на страшные злоупотребления людей сильных, начиная с людей самых близких к нему, сотрудников даровитых, которых он привык любить и уважать и которых принужден был перестать любить и уважать, жалобы на страшное взяточ ничество, казнокрадство и насилия везде, где только сильные сталкивались со слабыми. Ценя так высоко значение торгового и промышленного труда, стремясь поднять значение города, чтобы уничтожить односторонность земледельческого характе ра государства, Петр прежде всего хотел уничтожить столь громкие в древней России жалобы на притеснения промышлен ных людей воеводами и приказными людьми, он дал промыШ'
># произнесенная
30 мая 1872 года
239
ленным людям свой суд и самоуправление; но вследствие непри вычки к общему делу, вследствие розни, невыработанности сла бым обществом сдержек для всякой силы, выборные самими го рожанами правители и судьи явились злоупотребителями своей власти, сильные, богатые притесныли менее богатых. Так было й повсюду. Виновные несли головы на плахи, шли в ссылки; в указах своих царь гремел против нарушения законов сильными, против неуважения к общему интересу, выставляя здесь измену и более чем измену, ибо такими злоупотреблениями незаметно подламываются основы государства, и оно приближается к паде нию. Но одними внушениями и наказаниями Петр не ограничи вался; его величие выразилось в том, что препятствия не утоми ли его, не заставили его отказаться о тех средств, которые он признал необходимыми для народного воспитания: он остался верен коллегиальному началу и на помощь ему призвал еще другое начало, выборное, им также старался истребить народ ную спячку, неряшество в общем деле, им старался заставить русского человека думать, внимательно смотреть на человекасогражданина, взвешивать его способности и недостатки, при годность к общему делу, и старался заставить подавать голос ос торожно, ибо от этой подачи зависело обшее и частное добро, заставить русского человека создавать общественное мнение, со здавать другим имя, славу и делать это осмотрительно, зная, что другие создают ему это имя, эту славу. Петр учредил выборы в самых обширных размерах, в военной и гражданской службе; люди правительственные, начиная с президентов коллегий, на значались по выборам: Петр сам присутствовал на выборах зна чительнейших правительственных лиц, наблюдая за правильно стью выборов, за их беспристрастием. Так преобразователь сознавал свою обязанность народного воспитателя, имея постоянно в виду возбуждение самостоятель ной, сознатеотной деятельности, имея в виду то, чтобы благо словение божее, по его словам, втуне не пропадало, начиная от человека. Человек, благословенный от бога способностями, был отыскан, и дан ему труд и значение по способностям, дано ему воспитание, главной целью которого было сделать их него граж данина; внушалось: если хочешь заслужить милость царя, гово ри всегда правду, не бойся сказать что-нибудь неприятное, только Чтобы была правда. Среди сильного движения, произведенного Переходом народа из одного исторического пути на другой, люди с природою наиболее возбужденною поняли в чем дело, в чем Наиболее нуждается Россия, подали свои голоса, свои мнения о т °м, как лучше делать дело; эти мнения были выслушаны чело-
240
С. М. СОЛОВЬЕВ
веком, одаренным самою чуткою внимательностью к тому, что бы божее благословение BTyHejie пропадало, мнения были вы слушаны, разобраны, и лк^ди, их высказавшие, должны были перевести мысли в дел0: Народ чувствовал необходимость зна ния; великий человек^должен был указать ему средства к его приобретению; молодые люди были отправлены учиться за границу, в России заведены школы по разным необходимым специальностям, школы датинкие, немецкие, математические, инженерные, навигаторские, медицинские; но для школы нуж на была книга, книга нужна была и для тех, которые уже опоз дали в школу, но хотели учиться, книга русская, и одна из глав ных забот преобразователя была об издании, о переводе книг, о том, как переводить, на какой язык; он указал, что живой на родный язык, считавшийся до сих пор языком подлым, недо стойным книги, должен быть языком литературным, что при невозможности избегнуть иностранных слов, вследствие втор жения множества новых понятий, необходимо сохранить в чис тоте народный строй русской речи, не переводить для этого только подстрочно, но передавать смысл в свободной русской речи. Правильный перевод, хорошее издание озабочивали Петра среди самых важных дел, накануне решительных событий. Он предостерегал русских людей от рабского подражания в деле за имствования науки из чужих рук, учил самостоятельности уче ников, указывая на недостаткиучиелей, запрещал при переводе немецких книг переводить вещи посторонние, не идущие к делу, «которые только время тратят и у чтущих охоту отбивают, понеже немцы обыкли многими рассказами негодными книги свои наполнять для того, чтобы велики казались». Но познания о своем настоящем и прошлом нельзя было приобрести из пе реводных книг, и Петр полагает начало трудному делу состав ления русской истории и географии. Собранием исторических источников и черчением карт географических дело не ограни чивается; Петр указывает русскому человеку на родную срану как на живую книгу; буди русского человека и заставляет его обратить внимание на окружающее: тут много вещей полезных, много божия благословения, трудись, ищи — вот чего нужно ис кать, вот какую пользу можно из этого извлечь. Знали прежде пользу чего-нибудь, но не умели извлечь всех выгод, не умели обрабатывать, как следует, вот учителя, они вам это покажут; некоторые начали , другие смотрите, как увеличилась ценность предмета через лучшую обработку: вы берее дешевле при старом способе обработки, а другие при новом берут гораздо дороже. Трудно начать новые производства, заволить фабрики, нет уме-
р^ць, произнесенная
30 мая 1872 года
241
нья, искусства, нет денег. Царь учреждает казенные фабрики и заводы, ноне с тем, чтобы оставить их в казне; это был только почин наставника в труде. Сенат должен был заботиться о том, чтобы казенные фабрики и заводы переходили в частные руки, в руки отдельных лиц и целых компаний, и этой передаче обя заны своим началом некоторые громадные состояния. Успехи торговли и мануфактурной промышленности радовали сердце великого работника; в списке значительных фабрикантов и за водчиков, начавших новое дело в России, он встречал почти все русские имена; корабли Божениновых 5 и Барсукова 6 посещали иностранные гавани. Посредством канала водный путь соединил Европу и Азию, Балтийское и Каспийское моря. Беднейшее го сударство не могло разбогатеть вдруг, в какие-нибудь 25 лет, среди огромных издержек на внутренние учреждения и тяже лую продолжительную войну, среди страшных лишений и по жертвований, к которым Петр призывал народ свой, подавая сам первый пример; главное препятствие развитию — малочис ленность народонаселения, разбросанного на громадных про странствах — не могло вдруг исчезнуть; но главное было сделано, отстранена вредная односторонность в характере государства, государства земледельческого, поднят город, который по извест ному закону своим развитием должен был освободить село. Крестьянский вопрос, решенный в древней России закреплени ем, поднимается вместе с новою Россией и требует иного реше ния. Петр связывает интересы сословий, порозненных крестьян ским закреплением, и, учреждая майорат для землевладельцев, указывает пользу его для земледельцев; расширяя умственную сферу русского народа, вводя его в общую жизнь с другими хри стианскими народами, он также указывает ему, что относитель но крестьян существуют в России такие явления, каких во всем свете не водится, и требует их уничтожения. Вопрос об улучше нии быта крестьян стал твердо, к нему должны были подхожить с разных сторон, приближаться к его решению в смысле новой русской жизни, и мы, видевшие конец, должны почтить начало. Но было еще явление, которого не водилось в том свете, в ко тором должен был жить теперь русский народ. Когда небезопас но на улице, слабых — женщин, детей — не выпускают из дому; в древней России вследствие грубости нравов, вследствие физи ческой и нравственной безопасности в достаточных семействах Женщину, и особенно девушку, запрятали в терем; женщина те ряла человеческое достоинство, превращалась в заповедный то вар, которым другие располагали, торговали. Браки устраива лись без ведома жениха и невесты, без знакомства между ними.
242
С. М. СОЛОВЬЕВ
В конце XVII века Церковь протестовала против этого явления, указывая на его печальные последствия; но протест остался про тестом, как много других протестов, поданных обществом, со знавшим необходимост|>^ййти из прежнего положения и ждав шим человека силы ^/который бы вывел его на новую дорогу. Петр вывел русскую/женщину из терема, дал мужчине, по писа нию, «помощь достойную», осистил брак от значения торговой сделки, положил шестинедельный срок для знакомства жениха и невесты, после чего о!щ могли отказываться от брака; родите ли и гопода должны были приисягать, что не принуждают к бра ку — первые детей своих, а вторые — своих слуг. Петр воору жался против явлений, которых во всем свете не водилось; но как знать русскому человеку, что водится и чего не водится на свете? Путешествие? Книги? Но путешествие не для всех воз можно. Книга говорит о том, что было и что, быть может, уже исчезло; как же дополнить книгу, какое средство дать человеку возможность следить за всем, что делается на белом свете, сде лать его внимательным участнииком жизни всех стран, всех на родов? У западных европейских народов было такое средство — ведомости или газеты. Это средство было известно в последнее время и в древней России; в Москве делали выписки из ино странных газет; ноэтивыписки делались только для царя и не большой части близких людей, оставаясь государственной тай ной; Петр велел для всего народа печатать ведомости о делах, досттойных знания и памяти, случившихся как в России, так и в чужих странах. В древней России за последнее время для царя и приближенных к нему людей было заимствовано из Западной Европы средство «знать правду о человеке и жизни его», теат ральные представления: Петр завел театр для всего народа. Таковы были средства Петра для воспитания русского наро да. Но в каких же отношениях воспитатель народа находился к церкви, охранительнице нравственности народа, его матери и воспитательнице? Самый страшный вопль, раздававшийся в русском обществе в конце его древней истории, был вопль о том, что духовенство было не в уровень своему положению в отноше нии к нравственности и знанию. Монастыри перестали быть училищами нравственности; духовные отцы стали ниже детей своих духовных в деле вероучения. Раскольник вопил, что духо венство изменило своему древнему благочестию, впало в ереси, и увеличивалось число последователей раскола отсутствием дол жного нравственного противодействия; иностранцы смеялись над невежеством духовенства, православные русские, познако-
речь, произнесенная
30 мая 1872 года
243
доившиеся с наукой, видели себя в тяжелой необходимости со глашаться с иностранцами. История Западной Европы показы вала всю опасность такого положения дел для церкви: и там пе реход народов в новую историю, в возраст, где преобладает умственное развитие, начался при таких же условиях, при упад ке нравственности в монастырях, при упадке образования в ду ховенстве, что выказалось особенно резко при поднятии образо вания между мирянами. Невнимательность духовенства к своему опасному положению на Западе произвела то, что реформационное движение пошло бурно, быстро перейдены были гра ницы законных требований, быстро пошло общество покатым путем отрицания, разрушения, монастыри исчезли. Латинская Церковь спохватилась, но поздно, когда уже половина Европы отторглась от нее; чтоб удержать остальную, устремились овла деть наукою, школою, и в этом стремлении показали ясно, в чем состояла ошибка предшественников. В России Петр поспешил на помощь церкви, потребовав от духовенства, чтоб оно как можно сворее овладело необходимою в его положении силой, об разованием; он дал для этого средства, вызвав на архиерейские кафедры малорусских монахов; монастыри не были уничтоже ны, но монахи получили назначение — одни доставлять из сре ды себя ученых правителей церковных, другие служить страж дущему человечеству; от белого духовенства потребовали также образования, и приложены заботы об улучшении материального быта людей, обязанных семейством. Дело завершено учрежде нием коллегиального, синоидального управления церкви, ибо, повестил Петр, «коллегиальное правление способнее для иссле дования истины, чем единоличное, и коллегиум свободнейший Дух в себе имеет к правосудию». Все эти дела были совершены во время тяжкой, с лишком Двадцатилетней войны. Петр смотрел и на войну как на школу и безошибочно распределял курс, который должно было прохо дить его новоучрежденное постоянное войско: сначала терпеть Неудачи, потом одолевать неприятеля превосходными силами, Далее равными и, наконец, меньшими. От Нарвы до Полтавы на с Ухом пути и до Гангута на море проходилась тяжелая школа. Победитель-ученик провозгласил здоровье побежденных учите лей, и когда Ништадский мир дал России морской берег на про тяжении, о каком сам знаменитый шкипер сначала не мечтал, Новый адмирал от красного флага, получив этот чин за оконча ние войны, провозгласил, что школа с тройным курсом, каждый в семь лет, кончилась как нельзя лучше. Но эта школа, кроме
244
С. М.
СОЛОВЬЕВ
специального военного значения, имела еще другое, воспита тельное для народа значение. Великая Северная война была предпринята с чисто гражданскими целями; она естественно и необходимо входила в план преобразования, потому что без моря нельзя было совершить переворота, необходимого для но вой жизни России./Война с неприятелем, страшным по своему искусству, требовала чрезвычайных пожертвований от народа, чрезвычайного напряжения его сил, но это напряжение как нельзя более способствовало быстрому выходу России на новую дорогу при таком вожде, каков был Петр. Труд и опасность дер жат человека в бодрствующем состоянии, а это и было нужно. Знамя народности высоко развевается во время трудной и опас ной войны, когда сильный враг входит в пределы родной стра ны, а это и было нужно, когда народ должен был пойти в ученье к живым и сильным народам, когда должен был признать их превосходство над собою, что вело к принижению народного духа, с одной стороны, или, с другой, к упорству в устранении всего чужого, упорству, осуждавшему на неподвижность. Борьба с одним из тех народов, у коорых надобно было учиться, борьба, становившаяся все успешнее и успешнее и, наконец, ознамено вавшаяся «преславною викторией», поражением непобедимого короля, сокрушением могущества державы, господствовавшей на севере, из-за которой России было не видать, — такая борьба не допускала принижения народного духа, давала русскому че ловеку легко и свободно проходить тяжкую школу, которая без того была бы уже слишком тяжка, ибо близко граничила бы с рабством. Успешная борьба напрягала силы и поднимала дух народный, давала возможность учиться легко, свободно, не при нижаться пред учителями, и в то же время заставляла учиться, ибо только ученьем, неутомимым ученьем добывался успех над учителями, добывалось это свободное оношение к ним. По праву неоспоримому в награду за великий путь, неслыханный подвиг заняла Россия одно из самых почетных мест в Европе, наполнен ной славой великого императора. В христианской Европе появи лась другая империя. В Западной Европе думали, что русский царь как покорный ученик будет рабствовать ее преданиям, примет титул восточного римского императора; но Петр подни мался высоко над этим рабством, пред отжившими ветхостями; он совершил свое дело с Россией и для России, и не отстранил русского имени от своего имени, от имени своих преемников; он принял титул императора всероссийского, указав Западной Ев ропе пример освобождения во имя народности от лишенных смысла преданий.
речь, произнесенная
30 мая 1872 года
245
С тем расширением сферы, которое должно было произойти для русских людей вследствие вступления в большую европей скую жизнь, должны были уясниться, определиться русские ин тересы. После Полтавы и Ништадского мира европейская земля собралась, ибо до тех пор восточная часть Европы не участвова ла в общей жизни. До тех пор европейская история была ведена двумя племенами — романским и германским, теперь третье — славянское — получает решительное значение. Но в то время как Россия, усилившись, делается представительницей славян ского племени, другое обширное и некогда сиьное, ближайшее к Западу, славянское государство, Польша, обнаруживает призна ки разложения, и над трупом же собираются орлы. Саксонский курфюрст Август 7 , став королем польским, стремится подчи нить Польшу навсегда своей династии и своей народности. Но Петр не считал этих стремлений своего прежнего союзника и друга согласными с русскими интересами; поляки, угнетаемые саксонскими войсками, просят у него помощи, и благодаря его могучему посредничеству саксонские войска очищают Польшу. Но вслед за тем новые жалобы из Польши: русские православ ные требуют помощи нового императора всероссийского против католических претеснений. Сенат и Синод в совместном заседа нии рассуждают о средствах, как помочь своим; Петр объявля ет, что надобно принять меры решительные, опыт показал, что дипломатическими представлениями ничего нельзя сделать, и он посылает комиссара в Польшу для защиты русских. Комис сар Рудаковский, действительно, отправился и, несмотря на вопли поляков против такого неслыханного явления, начал от бирать назад церкви, отнятые у православных. Протестанты, терпя также гонение в Польше, обращаются за помощью к рус скому императору; диссидентский вопрос обозначился ясно. Ясно обознаяился и вопрос славянский в тесной связи с восточ ным. Первая попытка общего славянского действия в 1711 году не удалась; но мы знаем, что величие Петра состояло именно в том, чтобы не бросать дела отнеудачи, и, как не бросил он дела после первой неудачной осады Азова, после Нарвы, так усилил свое сочувствие, свою связь со славянами после первого Прус ского похода, неудача которого произошла от того, что Петр по спешил на зов единоверцев и единомышленников, не желая поставить их в трудное бедственное положение. Сочувствие вы сказалось самым разительным образом: наука только что при нималась в России, недостаток в учителях был страшный; но Когда сербы обратились к Петру с просьбой прислать к ним учи телей, просветить их также, как он просветил свой народ, то
246
С. М.
СОЛОВЬЕВ
учителя были немедленно отправлены с большим по тому време ни содержанием: поделились со своими последним куском науч ного хлеба. Можно ли было в крдл£бм очерке обозначить деятельность, не бывалую в истории^еловечества? Нужно было обозначить не деятельность какого-нибудь завоевателя, быстро покорявшего громадные, но дряхлые государства и основавшего громадную, но эфемерную империю. Нужно было обозначить деятельность человека, который прибавил в историю целый великий народ, целое великое племя, деятельность человека, который имел полное право сказать, что не жалел ничего для своего народа, который сильною рукою помог своему народу совершить пере ход необходимый, но страшно трудный, какого ни один народ не совершал при таких неблагоприятных обстоятельствах; дея тельность человека, которая ознаменована и блестящими подви гами воинскими; но эти подвиги были результатом подвигов гражданских, небывалого гражданского мужества, небывалого гражданского труда, результатами ясного сознания, которым обладал народный вождь, сознания обязанности народного вос питателя. В учреждениях, в законах, в направлении народного труда, в школе, в книге, газете, зрелище и в войне кровавой про водится постоянно один зрелый, ясный план, план воспитания народа в гражданстве. Современники назвали Петра Отцом Оте чества; потомство отдаленное, воспользовавшись средствами, приобретенными вследствие деятельности Петра, средствами научными, после сильных прекословии, необхдимых при реше нии такого важного вопроса, потомство подтверждает звание Отца Отечества, признавая в великом человеке воспитателя на родного. Потомство празднует двухсотлетие дня рждения вели кого человека, и этот праздник есть праздник труда. Указанием на многообразые произведения труда человеческого, указанием на то, чтоделает наука для усиления труда, хотели мы справить поминки по Петре Великом в нашей старой Москве, обновлен ной, благодаря Петру, наукой и усилением народного труда. В Кремле и около него, под умолкнувшими бойницами древней защиты, выставились произведения труда, представляющие и более надежные средства материальной защиты, и средства кре пости, защиты нравственной отрезвлением мысли и чувства. Преемник Петра на престоле царей русских благословил наше дело, и царский брат, потрудившийся в совете освобождения труда земледельческого, председит* на нашем празднике труда * Так в оригинале, т. е. председательствует.
народного, на наших поминках величайшему трудолюбцу Рус ской земли 8 . Мы ждем на свой праздник своего царя, предпосы лая благословение благословившему труд наш, предпосылая благословение грядущему во имя блага народного.
-^^Э-
^
^
M. П. ПОГОДИН Петр Первый и национальное органическое развитие i
Слава, как луна, имеет свои фазы. Слава Петрова находится ныне в ущербе: многие вновь открытые документы из архивов Тайной Канцелярии бросили в последнее время мрачную тень на его личный характер, а пробуждающееся народное сознание преисполняется в некоторых негодованием на него за насильст венное подчинение России иностранному, европейскому влия нию. Точно — есть ужасные страницы в Истории Петра Велико го^. Я сам исследовал одну, и волосы часто становились у меня дыбом, кровь приливала к сердцу при чтении жестоких, беспре рывных, в продолжении месяцев, розысков, например, по делу царевича Алексея, по делу царицы Евдокии 1 , по делу стрель цов; есть возмутительные злоупотребления силы, не знающей никаких границ своему произволу, например, при основании Петербурга, при рытье каналов, или при введении иностранных обычаев; есть ненужные, по-видимому, почти прихотливые раз рушения старых учреждений, имевших свою самобытность, за конность и пользу. Точно, по делам Тайной Канцелярии 2 Петр является часто лицом, возбуждающим ужас и отвращение, — но разве всю свою жизнь поводил он в селе Преображенском и Пет ропавловской крепости? Не угодно ли безусловным его обвини телям прогуляться по России? И в Архангельске, Воронеже, Кронштадте, Переяславле, Астрахани, Нарве, Азове, Дербенте, Полтаве, на всяком почти шагу в России, бросятся им в глаза следы Петровой деятельности другого рода. В одиннадцатом, двенадцатом часу, перед полночью, Петр, на наш взгляд, бывает иногда безобразен, но посмотрим на него в
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
249
пятом часу утра (он вставал всегда в четыре), последуем за ним в шестом часу, в седьмом часу, и так далее, вплоть до этого один надцатого и двенадцатого часа, когда он поражает наблюдателя так для себя невыгодно, сочтем, сколько дел он переделал в этот день, много ли минут отдыхал или оставался в праздности, по смотрим, какие мозоли натер он себе на руках и ногах, — и тог да мы будем принуждены судить о нем иначе. Для камердинеров и лакеев не бывает великих людей. Читая о Петре I как о юмористе, нельзя, правда, не пожимать плечами на всякой странице, но таких страниц наберется ведь только десять или двадцать, а если собрать о нем сведения как о хозяине, то их не уместить и на тысяче страниц. А потом пред ставится он вам еще как полководец, как мореплаватель, как распорядитель, ученый, мастеровой, законодатель! Надо обозреть совокупность действий, исследовать их источ ник, сообразить средства, оценить цель; надо рассмотреть бес пристрастно время, в которое Петр жил, среду, в которой обра щался, обстоятельства, в которых находилась и находится Россия в отношении к Европе, и только на многостороннем изу чении обширного вопроса, во всех его подробностях, sine ira et studio, можно подать голос, имеющий право на внимание или произнести уважительное мнение. А вынуть одно происшествие из целой жизни или один час из двадцати четырех, без внимания к времени и обстоятельствам и судить по ним о великом государственном деятеле, не только не справедливо, но и дерзко, безрассудно и нелепо. Некоторые добросовестные исследователи начали обрабаты вать историю Петра I по частям, собирать и разбирать все свиде тельства, относящиеся к той или другой, — это дело полезное и почтенное, и собрание таких монографий доставит лучшие мате риалы для оценки вместе с общим обозрением, над которым с таким успехом трудится г. Устрялов, значительно уясняющий задачу сообщением новых документов и проведением в ясный порядок прежних. Не надо упускать из виду и отзывов современников: что дума ли и говорили о Петре лучшие и умнейшие между ними и их ближайшими потомками; наконец, как судили о нем достойней шие русские люди. Я укажу для примера на Татищева, Ломоно сова, князя Щербатова, Карамзина и Пушкина. Татищев жил и служил при Петре I, видел его лицом к лицу. Он управлял Астраханью и Уральскими заводами. Татищев ос тавил нам пространную «Русскую историю» с разнообразными Примечаниями, много юридических рассуждений, наконец, на-
250
М. П. ПОГОДИН
ставление детям. По этим сочинениям и действиям можно соста вить себе понятие о его уме и способностях: как же он отзывает ся он о Петре I? С восторгом и благоговением. Ломоносов родился при Петре, и при нем, среди народа, про вел свое детство, жил среди его современников и видел дела его по горячим следам: отложим в сторону риторику и поэзию из его поэмы и похвального слова, искреннее удивление подвигам Пет ра, горячее чувство останутся в полной силе. Князь Щербатов, с которым мы только что познакомились по вновь открытым его запискам, важным и в высшей степени за мечательным, был^геловек прямой и беспристрастный: он гово рил искреннсу^е только о йороках Петра Великого, но и о поро ках Екатерины И, от которой получал милости: что же в итоге он говорит о Цетре? Карамзин, одна из самых высоких русских личностей, Ка рамзин, за пятьдесят лет до последних толков, когда в голову никому не приходила политическая критика, выразивший ясно и сильно свое мнение о новой истории и ее представителях, воз дал Петру полную хвалу, не щадя его увлечений. Наконец, Пушкин, вещий поэт, силою творческого воображе ния восстановивший много древних образов с их плотью и кро вью, сказал о Петре I: Самодержавною рукой Он смело сеял просвещенье, Не презирал страны родной: Он знал ее предназначенье. То академик, то герой, То мореплаватель, то плотник, Он всеобъемлющей душой На троне вечный был работник.
Даже голоса Крекшина 3 , Штелина, Голикова, которые заста ли самых близких современников Петра Великого, нельзя остав лять без внимания, несмотря на их увлечения и преувеличения, или, лучше, принимая их к соображению. Никакого подогрето го восторга не стало бы на сто томов оставленных ими: должны были быть какие-нибудь достаточные причины! Некоторые противники не довольствуются даже осуждением Петра за его действия, но распространяют свое осуждение на него и за действия его преемников. Для них нет ничего хороше го в новой русской истории и они составляют противополож ность с другими судьями, которые говорят то же самое, и даже с большим ожесточением, о древней.
JJemp Первый
и национальное
органическое
развитие
251
В предполагаемом рассуждении я постараюсь изложить как можно проще и яснее настоящее положение вопроса. Я буду го ворить иногда словами прежних своих споров с обеими сторона ми, подтверждая новыми открытиями и наблюдениями. II
Первый мой тезис будет относиться к европейскому влия нию, которому, со времен Петра подверглось все наше бытие, умственное и нравственное, душевное и телесное, которому все мы, волею и неволею, подчиняемся и от которого никто, ни на какой стороне, ни на востоке, ни на западе, в Петербурге и Мос кве, Архангельске и Астрахани, Смоленске и Иркутске, в на ших собственных домах, отрешиться не в силах. «Мы не можем открыть своих глаз, не можем сдвинуться с места, не можем оборотиться ни в одну сторону без того, чтобы везде не встретился с нами Петр, дома, на улице, в церкви, в училище, в суде, в полку, на гулянье, все он, все он, всякий день, всякую минуту, на всяком шагу! Мы просыпаемся. Какой нынче день? 18 сентября 1863 го да*. Петр Великий велел считать годы от Рождества Христова, Петр Великий велел считать месяцы от января. Пора одеваться — наше платье сшито по фасону, данному первоначально Петром I, мундир по его форме. Сукно выткано на фабрике, которую завел он, шерсть настрижена с овец, кото рых развел он. Попадается на глаза книга — Петр Великий ввел в употребле ние этот шрифт и сам вырезал буквы. Вы начнете читать ее — этот язык при Петре I сделался письменным, литературным, вытеснив прежний, церковный. Приносят вам газеты — Петр Великий начал их издание. Вам нужно купить разные вещи — все они, от шелкового шейного платка до сапожной подошвы, будут напоминать вам о Петре Великом; одни выписаны им, другие введены им в упот ребление, улучшены, привезены на его корабле, в его гавань, по его каналу, по его дороге. За обедом, от соленых сельдей до картофеля, который сенат ским указом указал он сеять, до виноградного вина, им разве денного, все блюда будут говорить вам о Петре Великом. * Напоминаем, что это писано в 1840 году.
252
М. П. ПОГОДИН
После обеда вы едете в гости — это ассамблея Петра Велико го. Встречаете там дам, допущенных до мужской компании по требованию Петра Великого. Пойдем в университет — первое светское училище учреждено Петром Великим. Вы получаете чин — по табели о рангах Петра Великого. Чин доставляет мне дворянство: так учредил Петр Великий 4 . Мне надо подать жалобу: Петр Великий определил ее форму. Примут ее перед зерцалом Петра Великого. Рассудят по его ге неральному регламенту^—""Вы вздумаете путепйэствовать — по примеру Петра Великого; вы будете приняты хорошо — Петр Великий поместил Россию в число европейских государств и начал внушать к ней уважение и пр. и пр. и пр. ] Место в системе европейских государств, управление, разде ление, судопроизводство, права сословий, табель о рангах, войс ко, флот, подати, ревизии, рекрутские наборы, фабрики, за воды, гавани, каналы, дороги, почты, земледелие, лесоводство, скотоводство, рудокопство, садоводство, виноделие, торговля внутренняя и внешняя, одежда, наружность, аптеки, госпита ли, лекарства, летосчисление, язык, печать, типографии, воен ные училища, академия — суть памятники его неутомимой дея тельности и его гения. Он видел все, обо всем думал и приложил руку ко всему, все му дал движение или направление или саму жизнь. Что теперь ни думается между нами, ни говорится, ни делается, все, труд нее или легче, дальше или ближе, повторяю, может быть доведе но до Петра Великого. У него ключ или замок». Как потомки Адамовы рождаются, нося в существе своем следствия первородного греха, так точно все мы русские от рож дения своего подвергаемся влиянию Европы или Петровой реформы. Как нечего толковать людям, бранить и осуждать, су дить и рядить, зачем Адам сорвал и съел роковое яблоко, а дол жны они думать, как возвратить себе потерянный рай, чтобы в немощи совершилась сила, так точно бесполезно разбирать нам задним числом с практической точки зрения действия Петровы, а должны мы стараться, удержав из них дельное и доброе, при соединять к тому все годное из народной жизни, старой, средней и новой, сколько в ней того сохранилось, — и идти вцеред. Этим оканчиваю я первый мой тезис о неизбежном присутст вии в образованных русских людях европейской стихии, и о бес полезности осуждать Петрову реформу, разве в науке.
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
253
III
Второй мой тезис будет относиться к невозможности, в кото рой Россия находилась, уклониться от европейского влияния. Заимствую несколько слов из той же статьи. «Россия есть часть Европы, составляет с ней одно географи ческое целое, и, следовательно, по физической необходимости, должна разделять судьбу ее и участвовать в ее движении, как планета повинуется законам своей солнечной системы. Может ли планета перескочить из одной сферы в другую? Может ли Россия оторваться от Европы? Волей и неволей она должна была подвергнуться влиянию Европы, когда концентрические круги западного образования, распространяясь беспрерывно дальше и дальше, приблизились к ней, и начали ее захваты вать. Пусть называют это образование чумой, — но для такой чумы, самой тонкой, самой быстрой, упругой, не существует никаких застав, никаких карантинов, никаких таможен, ни каких преград. Эфир все проницающий зло, пожалуй, необхо димое, неизбежное! Можем ли мы теперь отказаться от упот ребления машин, железных дорог?* Не можем, даже потому только, что живем в Европе. Не можем — пары принесутся сами и повезут нас по Волге, по Днепру, по Черному морю, бу дут ткать нам сукно, тянуть бумагу; железные дороги придут сами и лягут по нашим гатям, как прежде пришли и установи лись типографские станки, как прежде пришли и грянули пушки. Ежели австрийцы будут поспевать из Вены до Варша вы в день, то как же нам ехать туда неделю? «Точно так же прежде Петра Великого, мы не могли отка заться от пороха, от огнестрельного оружия: иначе были бы по биты на первом сражении и нас бы не стало». И все народы в мире подвергались влиянию один другого: в древности — греки влиянию египтян, римляне влиянию греков, хотя Катон Старший проклинал их образование, а в новом мире вся римская и германская Европа подчинилась Риму, потом христианству. Таков закон истории для всех государств. Мы пришли позднее всех, и, как младшие братья, понесли сугубое и трегубое иго: норманны, греки, монголы, немецкие и прочие выходцы, родоначальники наших дворянских фамилий, дейст вовали последовательно на Россию до Петра. * В первый раз напечатаны были эти слова 11 января 1841 года.
М. Я .
254
ПОГОДИН
IV
Третий мой тезис будет иметь предметом естественное раз витие, на которое сильно напирают многие. Такое развитие пре красно, вожделенно, но где же оно было в истории, полное и чистое? Припоминаю заключение второго тезиса о взаимном влиянии всех исторических народов: нельзя же России быть ис ключением. Рассуждать при каком бы то ни было событии, «что было бы, если...» совершенно бесплодно и бесцельно. На такой вопрос никто ничего отвечать не может. Можно судить только по действительно] совершившимся событиям, и в этом отноше нии мы находим ^ истории прискорбные указания, что залогов внутреннего развития было у нас недостаточно. Новгород, например, находился несравненно в благоприят нейших обстоятельствах, нежели все прочие русские княжест ва. Он был силен, когда Киев, Владимир, Москва, таились в за родышах. Все соседи были его слабее. Случались, наконец, моменты, которые могли пробудить всякую деятельность, на вести на новые мысли. Нет, не умели новгородцы воспользовать ся ни одним из этих моментов, сплоховал Мирошка, не догадался Якун, прозевал Мирослав, Михалко, Твердислав*, — и остались новгородцы среди всех успехов in statu quo, представляя по вре менам блистательные черты великодушия, благородства, беско рыстия, твердости, неустрашимости. И пал Новгород, и след его развеялся по ветру! Что же это значит? Значит, что в нем не было залога твердости, залога развития. Для тучной русской почвы нужно европейское семя, и вот не обходимость, законность Петра! Напрасно будут говорить, как и было уже говорено, что евро пейское образование могли бы мы заимствовать тихо, мирно, по степенно, добровольно. Напрасно, — потому что тот же Новгород, испокон века находившийся в тесных сношениях с норманнами, самым европейским племенем VIII, IX и X веков, потом с немца ми, поселившимися у него под боком, и наконец с ганзою — всетаки остался при своем, ни взад, ни вперед. Значит, старое или хоть устарелое дикое мясо нужно было прижечь ляписом. Раскольники представляют, по моему мнению, другое рази тельное доказательство, что одного русского элемента мало для развития жизни, в европейском значении этого слова. Расколь ники остались при своем, не подверглись европейскому Петрову * Знаменитые новгородские посадники.
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
255
влиянию, приняли в себя еще новую силу, значительную силу гонения, — что же они представили даже в своей религиозной сфере, в коей вращаются преимущественно? Ничего. Они ушли назад, а не вперед, и некоторые, на мой взгляд важные положе ния, ими выработанные, не представляют никакой жизненнос ти, никакой подвижности, никакой зелени: это гнилые плоды. Опять необходимость европейского начала, и, следовательно, Петра.
V
Четвертому своему тезису я дам следующую форму: древ ней России необходима была реформа, обновление, преобразова ние, во что бы то ни стало. Машина ее совершенно обветшала: рассмотрите тогдашнее общество, разберите все его элементы, все составные части, — и вы согласитесь, что в прежнем положении оставаться было нельзя. Пересчитайте царские выходы: из чего большею частью со стоял царский день? Заутреня, обедня, вечерня, стол обеден ный, ужинный, соколиная охота, медвежья травля, лошади, шуты, скоморохи и т. п. Чем занимались бояре, их жены, дочери? До какого безобра зия дошло местничество, составлявшее душу всего высшего со словия, видно из уцелевших дел. О суде довольно перечесть пословицы Даля 5 . Вспомним предания о воеводах, в руках которых находилась судьба граждан? Что такое боярские козни, свидетельствует как при царе Михаиле Федоровиче казнь знаменитого Шеина, так при царе Алексее Михайловиче суд над патриархом Никоном, при царе Федоре Алексеевиче ссылка Матвеева. Козням откры лось широкое поприще при слабости последнего царя, физиче ской и нравственной. Внимательно рассматривая состояние России в конце XVIII века, видим совершенное расстройство, как перед норман нами, перед монголами, перед временем Иоанна III, — болезнь к росту. Требовалось новое издание, revue, corrigee et augmentee, требовалась реформа. Застарелые язвы точили внутренность, °гонь распространялся по всем конечностям, и ей нужен был сильный, ловкий, смелый оператор, — указать на другого, вмес то Петра I, едва ли кто решится!
256
М. П. ПОГОДИН VI
Пятый тезис: реформа началась в России задолго до Петра, чего никак не хотят понять многие противники Петра, сваливая на него всю вину за преобразования. Реформа началась с церкви, в лице патриарха Никона 6 . Яви лась и национальная, если не органическая, то по крайней мере физическая оппозиция, ставшая за старину безусловную, — раскольники. Ка^поступлЪно с раскольниками в царствование добродуш ного^ кроткого царя Алексея Михайловича, всем известно. Не миновал кары в свою очередь и благонамеренный рефор матор патриарх Никон. Петр I, скажем мимоходом, пощадил патриарха Адриана, и уже по его кончине, ударив кортиком по столу, воскликнул: вот вам патриарх! А отец его, добрый царь Алексей Михайлович, за ставил свергнуть и осудить живого патриарха в ссылку. В каком действии было больше насилия? Одно свержение патриарха в древней России, по каким бы то ни было причинам, служит ясным доказательством, что лед тро нулся, и наступила другая, новая пора. Вслед за царем Алексеем Михайловичем, при сыне его Федо ре, сжигаются торжественно на площади разрядные книги и уничтожается местничество, самое сильное учреждение, к кото рому не смел прикоснуться сам Иоанн Грозный. Ясно ли, что на ступила пора преобразований и никакого действия, насильст веннее, смелее, радикальнее, отыскать в истории нельзя. В этом случае нет и тени органического постепенного развития. Сжечь все книги, чтобы духу их не осталось «в совершенное проклятых мест и гордости искоренение!». Здесь уже слышится, чуется Петр. А ведь это произошло не в Петербурге, а в Москве, в се нях, перед государевою палатою! Реформа эта представляет великое явление, которое у нас не оценено еще достаточно. Но вот еще реформа, не менее значительная, в другом роде: учреждение в Москве Славяно-греко-латинской академии 7 , для которой прибыло из Киева множество воспитанников, знакомых с западной схоластикой, с римской литературой и со всей евро пейской наукой. Епископы, архиереи разошлись из Москвы по всей России с совершенно уже новым образованием. Реформа это или нет? Имеет она малейшую связь с домашним органиче ским развитием?
Реформа предчувствовалась, вызывалась, испытывалась, и реформа именно европейская: домашняя русская жизнь выхо дила сама собою на европейскую торную дорогу. VII
В конце XVII столетия внешние отношения России к сосед ним государствам, Польше, Швеции и Турции, сделались слиш ком страшными, так что жизнь ее, политическое существование подвергались опасности. Если незадолго до Петра Польша дума ла овладеть Россией и имела уже в своих руках Москву, если шведы мечтали взять себе Новгород, и шведский принц готовил ся быть русским государем, то чего должно было ожидать нам от Карла XII? Граф Алексей Толстой 9 , один из новых и талантливых наших писателей, написал в прошлом году замысловатую песенку о крутой соленой каше, заваренной Петром Первым, которую пришлось расхлебывать нам, его детушкам. Правда, что каша, заваренная и замешанная царем Петром Алексеевичем, крута и солона, но по крайней мере есть что хле бать, есть с чего сыту быть, а попадись Карл XII на какого-ни будь Федора или Ивана Алексеевича, так пришлось бы, может быть, детушкам надолго и зубы положить на полку. Правда, что крупа попалась в кашу и сорная, и затхлая, и прогорклая, но ведь она получалась в кормовой дворец из села Измайлова, села Преображенского и села Семеновского, а там лучше нее припа сено не было! Кто виноват? Не только вопрос: Польше, Швеции или России принадлежит господство на севере, но быть или не быть России на ту пору, за висел от того, кто на престоле русском будет встречать эту грозу, несшуюся с запада, в конце XVII и начале XVIII столетия. Петр сделался не только основателем русской европейской Державы, но и спасителем древней. Мы забыли теперь, кажется, это благодеяние Петра, и мне слишком прискорбно в этом случае, Как и при спорах о происхождении варягов Руси, быть свидете лем такого низкого уровня исторических сведений в обществе. Пусть скажут мне безусловные противники Петра, кого проти вопоставили бы они Карлу XII на полях полтавских? Нет, неког-
258
М. П. ПОГОДИН
да было ожидать тогда органического развития, а надо было спа сать как-нибудь и во что бы то ни стало. Петр спас древнюю Рос сию — вот мой шестой тезис.
VIII
Для£дасеш£Я ее необходима была европейская реформа. ВыбораДе было. Это седьмой тезис. Я приведу здесь в доказательство этого тезиса еще несколько слов из вышеупомянутой статьи моей о Петре Великом. «Петр преобразовал войско и обучил его на европейский манер. Что же? Разве это было не необходимо? Ему надо было сражаться с европейскими врагами, со шведами, пруссаками, поляками или немцами, следовательно, их оружием, их приемами, их такти кой и стратегией: на ружье с обухом идти нельзя. Вопрос о пре образовании войска при Петре тесно связан с вопросом о без опасности и самобытности России. Решусь сказать даже вот что: если бы не было прежде Петра, мог ли Александр бороться с На полеоном? 10 «Петр преобразовал войско: не посоветуют ли Петру поща дить стрельцов? Я согласен, что в их истории есть несколько пи итических моментов, но оставить их на свободе после бунтов в пользу Софьи и ее любимцев, готовых верить всякой лжи и про ливать какую угодно кровь, оставить их с тем, чтоб из них, с первыми удачными опытами, сделались опричники или прето рианцы, не подумаю ни на минуту, несмотря на их националь ность. Итак, преобразование войска, особенно для Петра, было необ ходимо, а с войском связаны рекрутские наборы и постои, и ре визии, и подушные деньги, и выписанные иностранцы. И начало этому преобразованию положено было гораздо прежде, чуть ли не со времен Бориса Годунова, которому служи ло уже много иностранцев, и служило с успехом, что продолжа лось при Самозванце, при Михаиле и Алексее». Учреждение флотов имело также свою необходимость: овла дев приморскими берегами или думая овладеть ими, чтобы не подвергаться беспрерывной опасности внезапного нападения, надо было позаботиться о средствах и мерах удержать их за со бой, защитить, т. е. нужно было основать гавани, настроить ко раблей, выучиться мореплаванию: выписать мастеров, послать путешественников в чужие края.
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
259
Не думаю я, чтобы кто-нибудь сказал еще, что нам не нужны были берега и Петр Первый должен был оставить их за шведа ми, поляками, турками: в таком случае вопрос о самом поли тическом существовании России подвергся бы сомнению, о су ществовании, без которого нельзя бы было теперь и рассуждать о действиях петровых. Скажут, жила Россия без берегов почти тысячу лет! Жила, пока все соседи заняты были дома, пока они оставались вдали от нее и не могли еще простирать на нее свои виды. Обстоятельства переменяются, теперь и Китай недалеко от Англии. А покорение берегов, т. е. присоединение Лифляндии, стоило Петру Великому двадцатилетней войны, которая была почти главной задачей его жизни, первой заботой, от осады Нарвы до Ништадтского мира, и окончилась только за четыре года перед его кончиной. Сколько мер и распоряжений соединено было с этой тягостной и решительной войной? Впрочем, и эта мысль, мысль о покорении Лифляндии 11 , досталась ему также по на следству от его предков, которые, по какому-то удивительному предчувствию (заметному часто в истории государств и наук), были особенно ей привержены; припоминаю о двадцатилетней войне Иоанна Грозного, который только в очаровании своего бо лезненного страха, уступил ее Баторию; припоминаю о глубоко мысленных мерах и усилиях Бориса Годунова, и, наконец, о по ходе в царствование Алексея Михайловича. Следовательно, Петр Великий был здесь только деятельным, счастливым совершителем предприятия, замышленного, может быть и без дальних видов, его предками. Для войска, для флота нужны оружие, амуниция: станут ли осуждать Петра, что он заботился об учреждении фабрик и ма нуфактур, вызывал мастеров и давал им жалованье, должен был поощрять торговлю? Итак, вопрос наш о преобразовании или принятии западного элемента получает теперь совсем иную форму, вот какую: могло ли необходимое столкновение, сближение России с Европой, произойти иначе? Нельзя ли было взять в руки этот меч, обо юдоострый, осторожнее, ловчее, искуснее Петра Великого? Кто осмелится отвечать на такой вопрос? Кто скажет: можно? Не 3 Наю! По крайней мере, не я. Я не берусь ни за что на свете пред положить другой план Полтавского сражения, другой проект Ништадтского мира. Пусть выберут какой угодно год из жизни Петровой и ска жут: Петр должен был поступить не так, как он поступил, а вот ^ а к . Пусть объяснят мне, какое национальное преобразование,
260
М. П. ПОГОДИН
какое органическое развитие можно вообразить в данных ему обстоятельствах! Даже вопрос о бритье бороды и вопрос о немецком платье я не осмеливаюсь, за Петрово время, решить безусловно, так же как и о cKop^ixlviepax, жестокостях, казнях, кроме немногих случа ев, когда были виной более всего, его темперамент и обстоя тельства». Да, Петр может сказать смело: еже сотворих, сотворих. IX Впрочем, многие его, по-нашему и даже собственному его мнению, нововведения есть не что иное, как древние постанов ления, имеющие глубокий корень в русской почве, только в но вых формах, с новыми именами. Это восьмой тезис. «Вот задача нашим ученым юристам: пусть они объяснят эту важную и зани мательную часть русской истории. Тогда мы увидим, что Петр I был во многих случаях только великим исполнителем, довершителем, который в своей душе, в своем уме, нашел запросы, содержавшиеся в его народе и естественных отношениях его го сударства к прочим, нашел, взалкал и решился удовлетворить их, разумеется, по личному своему усмотрению. Тогда только, может быть, получим мы основательное право почтить одни уч реждения и осудить другие, по примеру Карамзина, учрежде ния, к которым увлекся он, охваченный духом преобразования, ибо этот дух, как и всякий другой, может ослепить человека, породить пристрастие и возбудить желание разрушать все и пе ределывать, как дух войны гонит Суворова и Наполеона на поле битвы и услужливо доказывает им ее необходимость, как дух системы в философии или истории, или политике соединяет на сильственно быти и ставит их под известным углом зрения». X
Петр употреблял насилие, вводя свои преобразования, и передал эту систему основанному им Петербургу. Это совершенно справедливо. Нет слов, которыми бы можно осудить достойно такую систему, но она была в порядке или бес порядке человеческих и государственных вещей. Жалобы на Петербург я могу найти, выраженные почти одинаковыми сло вами (не странно ли это?) на Москву в старых летописях. Прочие древние города так жаловались на Москву в ее время, как в пе-
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
261
тербургский период стали жаловаться на Петербург. Не прибе гая ни к каким справкам, я приведу два-три места, которые под сказывает мне память: «О славнейший граде Пскове, великий во градех, почто бо сетуеши и плачеши? И отвеща прекрасный град Псков: како ми не сетовати, или како ми не плакати и не скорбети своего опустения! И прилетел бо на мя многокрылый орел, исполн крыле Львовых когтей, и взят от меня три кедра Ливано ва, и красоту мою и богаство, и чада моя восхити, Богу попустившу на грехи наши, и землю пусту сотвориша, и град наша раззориши, и люди мои плениша, и торжища мои раскопаша; и отец и братию нашу разведоша, где не бывали отцы и деды, и прадеды наши, и матери и сестры наша, в поругание даша... Князь великий... посади наместника во Пскове... городничих и старост московских. А велел им правды стеречи. И у наместни ков, и у их тиунов, и у диаков великого князя, правда их и крес тное целование возлетели на небо, а кривда в них нача ходити; и нача быти многая злая в них; быша не милостивы до Пскович. А Псковичи бедная не ведоша правды московския. И дал князь великий свою грамоту уставную Псковичам, и послал князь великий на пригороды наместника; а велел им приводити к кре стному целованию пригорожан; и начаша пригородские намест ники пригорожаны торговати и продавати великим и злым умышлением, подметом и поклепом; и бысть людем велик налог тогда! И начаша Псковичем наместники силу творити велику; а приставы их начаша от поруки имати по 10 рублев, и по 7 рублев, и по 5 рублев; а Псковитин кто молвил: великого князя гра мотою почему от поруки имати велено? и они того убьют. И от их налогов и насильства многие разбегошася по чужим городам, пометав жен и детей». А вот свидетельство из жития святого Сергия-чудотворца 12 , по древним источникам: «Наста насилование много, сиречь кня жение великое московское досталось князю великому Ивану Да ниловичу, купно же досталось и княжение ростовское к Москве. Увы, увы тогда граду Ростову, паче же и князем их, яко отъяся °т них власть и княжение, и имение, и честь, и слава, и вся про чая.. И послан бысть от Москвы на Ростов, аки некий воевода, ВДин от вельмож именем Василий, прозвище Кочева, и с ним Миняй. Егда внидоста в град Ростов, тогда возложиста велику Нужу на град, да и на вся живущее в нем, и не мало их от Ростоае Ц Москвичем имения своя се нужею отдоваху, а сами противу т ого раны на телесе своем с укоризною взимающе, и тщимя рук &Ма отхожаху... И что подобает много глаголати! толико дерз новения над Ростовом содеяши, яко и самаго того епарха град-
262
М. П. ПОГОДИН
ского, старейшаго боярина ростовскаго, именем Аверкия, стремглав обесиша, и возложиша на ня руци своя, и оставиша поругана, точию жива, и бысть страх велик на всех слышащих. Сие не только во граде Ростове, но и во всех пределах его и во властех и в селех. И таковыя ради нужа, раб Божий Кирилл, (отец
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
263
Насилие при Петре только что продолжалось, а не началось. Это девятый тезис. Он только что приложил эту систему поши ре, подальше и посильнее, соответственно целям, при множест ве своих дел и предприятий. Да, она и везде была одинакова, естественная система, необ ходимая ступень в развитии государств. Перескочить ее было нельзя, и никто не видел надобности в то время, а в наше время эта надобность обнаружилась, — ну вот теперь новое воочию и совершается!
XI
Нам остается говорить о личном характере Петра I. В послед нее время легло на его память много темных пятен, вследствие вновь открытых документов, принадлежавших до сих пор к го сударственным тайнам. Еще Пушкин, начав заниматься собира нием материалов для истории Петра, говорил мне, что при бли жайшем знакомстве Петр теряет, а Екатерина выигрывает. Положим, что все это так, но для произнесения приговора Петру в этом отношении надо иметь в виду его время и твердо помнить Тацитово различие между vitia hominis и vitia saeculi; надо вни мательно рассматривать обстоятельства, в каких Петр действо вал. Это десятый тезис. Петр был деспот в том смысле, что он чувствовал свое превос ходство и знал свою силу. К этому прибавить должно, что он в самом начале своей жизни увидел русское правительство с дур ной его стороны, возненавидел тогдашние распорядки, извест ные ему по одним его окружениям, почувствовал презрение к образу жизни, и в особенности, боярскому тунеядству. Он уви дел другое между иностранцами, услышал чудеса от них о Евро пе, познакомился с ней сам, своими глазами, и определил свою Цель. С железной своей волей он принялся ломать. Все препят ствия должны были пасть перед его волей: жена, сын, сестры, Родственники и любимцы. Он был жесток, неумолим, бесчелове чен в этих случаях, казнил без милосердия, одним словом, Петр являлся ужасным тираном, и мы должны благословлять время, Ког Да подобный образ действий не только делается невозмож ным, но и подвергается безусловному общему осуждению. В оправдание, очень слабое, можно сказать, что противная ст °рона, со стрельцами, взяв верх, не оказалась бы мягкосердеч и е , как для него, так и для всей его компании.
264
М. П. ПОГОДИН
По розыску Алексееву ясно видно, что Петру, его любимцам и сотрудникам грозили великие опасности; он хотел предупре дить их^^застраховать свое создание, и, разумеется, в средствах нечег)3^искать у йего разборчивости. Что сказать о его оргиях? Проведя день в беспрерывной рабо те, ^утомленным вниманием, переделав тысячу дел самых раз нообразных, в продолжении пятнадцати часов, петрова атлети ческая натура имела необходимость в особого рода отдыхе, развлечении, о котором мы, с нашими головными болями, сла бостью желудка, страхом подагры и хирагры, с нашими тиками и ревматизмами, и понятия иметь не можем. Присоедините его темперамент, его силу, его рост. Впрочем, кощунство его, спору нет, противно, хотя и тут часто имел он политические цели, очень уважительные. Всех основательнее и глубже судил о Петре все-таки Карам зин, которого наше легкомысленное невежество, боящееся его ладана, не перестает поносить. Указываем на его записку «О Древней и Новой России», к удивлению и сожалению, до сих пор еще не напечатанную полностью. XII
Осуждая Петра за его действия, противники, тем не доволь ные, взыскивают с него и за весь петербургский так называемый период, как мы заметили выше Это в высшей степени несправед ливо. Внимательные исследователи замечают в самом Петре в последние годы значительное изменение в образе действий. По жив дольше, успокоясь, утвердясь, он, может быть, повел бы дело иначе и сам исправил бы некоторые свои ошибки. Но, по вторяю, об этом говорить нечего. Довольно сказать, что за пре емников он не отвечает: это одиннадцатый тезис. Они могли уничтожить все вредное по усмотрению. Так, например, Анна 15 уничтожила же майорат 16 . Майорат, учреждение, не согласное с духом народа, несогласное с преданиями, историей, — вот оно и не удержалось, а прочее, видно, пришлось ко двору. Мы скажем здесь кстати несколько слов о петербургском пе риоде. Ужасные страницы представляет он: подражатели дохо дили часто до крайностей, как случается с подражателями во всех сферах. Нельзя же не сознаться, что этот период имеет мно го и блистательных страниц. Он может выставить несколько славных личностей, которые имеют полное право на почетное место в пантеоне «Русской истории». Мы припомним здесь толь-
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
265
ко, что указ об основании Московского университета в 1755 году последовал из Петербурга, что Петербург возвратил России ее области, потерянные Москвой: Белоруссию, Волынь, Подолию, часть Малороссии, что Петербург приобрел южную Новороссию с Крымом, утвердил владычество за Кавказом и в устье Амура, на берегах восточного океана, что Петербург провозгласил сво боду крестьян, закабаленных в продолжение московского пери ода; что Петербургу принадлежат: Кантемир 17 , Ломоносов, Су мароков, Державин 18 , Дмитриев 19 , Хемницер 20 , Богданович 21 , Фонвизин, Озеров 22 , Крылов, Пушкин, Лермонтов; что в Петер бурге напечатана «История Государства Российского» Карам зина. Нет, двухсот лет с этими событиями, с этими именами, — из истории вычеркнуть, исключить нельзя. Петербургская система началась в Москве, и была только до вершена и увенчана Петром. Она имела свою историческую не обходимость, как мы старались доказать. Время оказало над нею, дошедшей до крайности, свое разрушительное действие. Она износилась, обветшала, точно так же, как обветшала древ няя московская система, в известном отношении, перед време нем Петра, точно как обветшала удельная система перед време нем Москвы, точно как обветшала древняя патриархальная система перед призванием Рюрика 23 . Петербургская срхстема отжила свой век, — и вот новые уч реждения 24 , получаемые нами с каждым днем, за которые, кро ме их творцов, мы должны благодарить все-таки Петра Великого, ибо с ядом, — допустим это слово в угоду безусловных поклон ников национальности, — он дал и противоядие, то есть сред ства к образованию и самосознанию. Девятнадцатым февраля, что бы кто ни говорил, Петербург начал новую эру в русской истории. Теперь мы должны благодарить Бога что, так или иначе со вершаются те дела, которые призывали мы столько лет, от мо лодых ногтей до седых волос, всей силой своей души. Исправле ние, улучшение, усовершенствование зависит от времени, и от Нас самих гораздо больше, чем зависело от нас начало, за кото рое денно и нощно мы должны благодарить царствующего ныне г осударя. Петр Великий, находясь в особых, исключительных обстоя тельствах, не имея времени и возможности действовать осмот рительно, открыл слишком свободный доступ иностранным эле ментам: надо заботиться об их уравновешении. Увлекаемый АУхом преобразования, он стер некоторые черты: надо стараться
266
М. П. ПОГОДИН
об их возобновлении. Петр уничтожил некоторые национальные учреждения в жертву необходимой для него централизации, — нужно печьс^иоб-ж^возобновлении. Вообще, поступать должно не с голоса^не произвольно, не насильствено, как делалось часто прежде, Осторожнее, скромнее, тише, наконец, разумнее, соот ветственно с историей, с народным духом и характером, обыча ем, языком, преданием, почтительнее к прошедшему, то есть, удерживая из петровой реформы все дельное и доброе, мы долж ны присоединить к тому, восстановить все годное из народной жизни древней, средней и новой, сколько ее осталось или сохра нилось. Вот и все, чему ведут нас обстоятельства, чего ожидает от нас время! Петров скачок вы осуждаете; так зачем хотите ска кать сами? Ведь это противоречие! Для достижения вышеупомянутой цели советуют еще сли ваться с народом. Мне кажется, в этом изречении играют слишком большую роль слова. Нужно было бы объяснить слияние с народом: в чем состоит оно? Отпустить бороду, надеть зипун, обуться в лапти, приняться даже за соху ровно ничего не значит: от этого не произойдет ни какой пользы ни для нас, ни для народа, ни для общего дела. Мы должны изучать старину, трудиться над ее вразумлением, принимать к соображению ее опыты, пользоваться ее указания ми, развивать ее добрые семена, заглохшие в период петербург ский, присматриваться к народу, прислушиваться, наблюдать все его движения, знакомиться со всеми его приемами, изучать его привычки, взгляды, и на основании всех этих данных вести его дальше вперед, учить, воспитывать, а без нас он ничего не сделает или сделает очень мало, как то было и доселе. В чем же иначе полагать можно слияние с народом? Очень был бы я благодарен, если бы кто-нибудь разрешил мое недоуме ние. XIII
Признавая необходимость, законность и разумность петровой европейской реформы, должно отдавать справедливость и древ ней русской истории. Отчаянные западники (впрочем, таких осталось немного) не допускают ничего хорошего в древней рус ской истории, так как и вообще в русской жизни. Этим госпо дам, как я писал когда-то, становится больно, дурно, тошно, если кто-нибудь укажет там добрую сторону: похвалой ей, самой
rjernp Первый
и национальное
органическое
развитие
267
частной, самой условной, наносится им тяжкое личное оскорб ление; это их несчастье. Здесь я могу сослаться на давнишнюю свою статью, напеча танную лет двадцать тому назад, в начале войны между славяно филами и западниками. Отстаивая Петра перед первыми, я дол жен был сражаться за древнюю историю с последними. Через двадцать лет приходится доказывать то же, впрочем, с лучшей надеждой на успех, потому что большинство порядочных людей соглашается ныне с основаниями, здесь изложенными. «В № 25 "Московских ведомостей" (1845 г.) помещена статья под заглавием "Бретань и ее жители", статья прекрасно напи санная, легкая, ясная, живая, — я прочел ее с большим удо вольствием. Но мое удовольствие было не из примеси: автор, воздавая хвалу западным хроникам средних веков, рассудил по чему-то бросить тень на наши и как будто со страданием произ нес, что средний век не существовал для нашей Руси, потому что и Русь не существовала для него». В 1830-х годах, излагая в одном из журналов того времени систему «Европейской истории» Гизо 25 , только что появивше муся у нас, я имел честь заметить знаменитому профессору о его односторонности и сказать, что истории Запада нельзя выразуметь вполне, не обращая внимания на другую половину Европы, на историю Востока, шедшего с ним параллельно, Востока, ко торый представляет значение для науки видоизменения всех за падных учреждений и явлений: точно так натуралист должен исследовать все произведения, все виды, принадлежащие к од ному классу, если хочет составить себе полное основательное по нятие об этом классе. Не думал я, чтобы через пятнадцать лет, — когда наука сту пила столько шагов вперед, после того как издано в свет столько свидетельств, доведших эту мысль до очевидной убедительнос ти, пришлось мне повторить тот же упрек своему соотечествен нику, который, увеличив сверх меры ошибку, не может даже привести и оправданий Гизо. Не странно ли в самом деле, чтобы в то время, когда одна ар хеографическая комиссия издала томов двадцать древних доку ментов, не говоря о частных трудах, не странно ли встретить, Даже в образованном классе, людей столь запоздалых, столько ° т сталых, или столько ослепленных, которые, имея перед свои ми глазами петрову Россию, могут смело, не выговаривать, что Эт от колосс, готовый и вооруженный, произошел из ничего, без 3с якого предварительного приготовления, без среднего века, — ^Юдей, которые не хотят даже слушать другой стороны, стараю-
268
М. П.
ПОГОДИН
щейся понять, объяснить это всемирное историческое явление, отыскать причины, ближние и дальние, его постепенности, — людей, которые решились с непонятным упорством коснеть в своем непростительнш^^ведедении и даже распространять свое мнение, которые щм5сто затшсдют себе уши, зажмуривают себе глаза, восклицая с Нванкиной Княжнина 26 : ) Хоть вижу, да не верю!
Средний век у нас был, скажу я неизвестному автору, был как и в Западной Европе, но только под другой формой; тот же процесс у нас совершался, как и там; те же задачи разрешались, только посредством других приемов; те же цели достигались, только другими путями. Это различие и составляет собственно занимательность, важность русской истории для мыслящего ев ропейского историка и философа. И у нас было введено христи анство, только иначе, мирно и спокойно, с крестом, а не с мечом; и мы начали молиться единому Богу, но на своем языке, пони мая свои молитвы, а не перелепетывая чуждые звуки; и у нас об разовалось духовенство, но духовное, а не мирское; и мы пре клонялись пред ним, но пред его словом и убеждением, а не властью. В политическом отношении были также разделение, междоусобная война, централизация, единодержавие. У нас не было, правда, западного безземельного рабства, не было проле тариев, не было ненависти, не было гордости, не было инквизи ции, не было феодального тиранства, зато были значительное самоуправление, патриархальная свобода, было семейное равен ство, было общее владение, была мирская сходка: одним словом, в среднем веке было у нас то, о чем так старался Запад уже в но вом, не успел еще в новейшей, и едва ли может успеть в будущем. Мы явили свои добродетели и свои подвиги, мы имели свои пре красные моменты, мы можем указать на своих великих людей... Но довольно! Доказывать, что русская история имела свой средний век, не значит ли доказывать, что белокурый может так же называться человеком, как и черноволосый? Не значит ли доказывать, что между всякими двумя краями всегда бывает се редина? Неизвестный автор не может уклониться от моего обвинения тем, что он отрицал существование на Руси только западного среднего века, — не может, ибо об этом говорить нечего. Разве нужно сказывать, разве нужно кому-нибудь напоминать, что на Руси не было, например, Парижа или Лондона? Это знает вся кий, и не будет спорить никто. У нас, разумеется, не было Пари жа, но была Москва; у нас не было западного среднего века, но
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
269
был восточный, русский, — что и хотел я доказать, довести до сведения автора и его читателей, а может быть, и последователей. Петр Великий, по необходимости, вследствие естественных географических отношений России к Европе, должен был оста новить народное развитие и дать ему на время другое направле ние. Кто из нас не воздает должной чести этому необыкновенно му гению, кто не удивляется его беспримерным трудам, кто не оценит его спасительных подвигов, кто, наконец, не благоговеет перед его любовью к Отечеству? Но прошло уже с лишком сто лет, как он скончался и с лиш ком полтораста, как он начал действовать, а новое время идет быстрее древнего. Период петров оканчивается: главнейшая цель его достигнута, то есть северные враги наши смирены, Рос сия заняла почетное место в политической системе государств европейских, приняла в свои руки европейское оружие и при выкла обращаться с оным с достаточной ловкостью, может по усмотрению употреблять все европейские средства и пособия для дальнейшего развития своей собственной, на время зами равшей жизни, во всех ее отраслях. Занимается заря новой эры: русские начинают припоминать себя и уразумевать требования своего времени; для избранных становится тяжким иностранное иго, умственное и ученое; они убеждаются, что, склонясь под оным, они не могут произвести ничего самобытного, что чужезем ные семена не принимаются, не пускают корней или производят один пустоцвет; они убеждаются, что для собрания собственной богатой жатвы нельзя поступать иначе, как возделывать свою землю, то есть разрабатывать свой язык, углубляться в свою ис торию, изучать характер, проникать дух своего народа, во всех сокровенных тайниках его сердца, на всех горних высотах его души, одним словом, познавать самих себя. Они убеждаются, что настало время испытывать свои силы, — и блестящий успех вознаграждает некоторые усилия! Время безусловного поклонения Западу миновало, разве от лица людей запоздалых, которые не успели еще доучить старого к Урса, между тем как начался уже новый. Им можно посовето вать, чтобы они постарались догнать уходящих, и стать наравне с о своим веком, в чувствах уважения к самобытности, следова тельно, своенародности, и, следовательно, старины. Только таким образом, продолжу я им наставление, можем ^bi исполнить ожидания самой Европы, ожидания всех друзей общего блага, только таким образом можем мы исполнить свои Человеческие обязанности. Мы должны явиться на европейской с Цене, стану употреблять их любимые выражения, своеобраз-
270
М. П.
ПОГОДИН
ными индивидуумами, а н& безжизненными автоматами; мы должны показать там свои лица, а не мертвенные дагерротипы каких-то западных идеалов. Своим голосом должны мы произ нести наше имя, своим языком должны мы сказать наше дело, а не на чуждом жаргоне, переводя из немецкого компендиума и французской хрестоматии; наконец, посредством своих мотивов мы должны выразить наш пафос: иначе нас не примет наша старшая братия; с презрением, или много-много с состраданием они отвратят взоры от жалких подражателей, которые тем не счастнее, чем кажутся себе счастливее. В гармонии не допуска ются отголоски, даже самые верные, не только фальшивые, а одни самобытные звуки. Оставя шутки, я должен заключить это объяснение о том, как понимаю я и некоторые друзья мои наше время касательно на уки, какими представляются нам наши обязанности, наши от ношения к ученой Европе и Отечеству, — заключить ответом на литературную клевету, возводимую на нас с самых первых но меров «Москвитянина», то есть с 1841 года 27 . На нас разносят клевету, будто мы не уважаем Запада. Нет, мы не уступим нашим противникам в этом чувстве уважения; мы изучали Запад, по крайней мере, не менее их; мы дорого це ним услуги, оказанные им человечеству; мы свято чтим тяже лые опыты, перенесенные им для общего блага; мы питаем глу бокую благодарность за спасительные указания, которые сделал он своим собратьям; мы сочувствуем всему прекрасному, высо кому, чистому, где бы оно ни проявлялось, на западе и востоке, севере и юге, — но мы утверждаем, что старых опытов повто рять не нужно, что указаниями пользоваться должно, но не все чужое прекрасно, что время показало на Западе многие суще ственные недостатки, что, наконец, мы должны иметь свой соб ственный взгляд на вещи, а не смотреть по-прежнему глазами французов, англичан, итальянцев, пруссаков, австрийцев, ба варцев, венгров и турок. Ясно ли теперь для читателей, что эту клевету разносят на нас напрасно! Напрасно разносят на нас еще клевету, что мы хотим воздвиг нуть из могилы мертвый труп. Мертвый труп противен нам, мо жет быть, более, нежели кому иному. Нет, душа бессмертная, которая обитала в этом трупе, привлекает наше внимание, воз буждает наше благоговение. И в каком западном просвещенном государстве, в каком немецком университете давно ли изучение древности, даже мексиканской, эфиопской, стало награждаться подобной насмешкой, называться намерением воскрешать мерт вецов?
Петр Первый
и национальное
органическое
развитие
271
Напрасно возводят на нас клевету, будто мы поклоняемся не честиво неподвижной старине. Нет, неподвижность старины нам противна столько же, как и бессмысленное шатанье новиз ны. Нет, не неподвижность, а вечное начало, русский дух, вею щий нам из заветных недр этой старины, мы чтим богобоязнен но и усердно молимся, чтоб он никогда не покидал святой Руси, ибо только на этом краеугольном камне она могла стоять преж де и пройти все опасности, — поддерживается теперь и будет стоять долго, если Богу угодно ее бытие. Старина драгоценна нам, как родимая почва, которая упитана, не скажу кровью, — кровью упитана западная земля, — но слезами наших предков, перетерпевших и варягов, и татар, и Литву, и жестокости Иоан на Грозного, и революцию Петра Первого, и нашествие двадесяти языков, и наваждение легионов духов, в сладкой, может быть, надежде, что отдаленные потомки вкусят от плода их трудной жизни, а мы, несмысленные, мы хотим только плясать на их священных могилах, радуемся всякому пустому поводу, ищем всякого предлога, даже несправедливого, надругаться над их памятью, забывая пример нечестивого Хама 28 , пораженного на веки веков, в лице потомства, за свое легкомыслие. Неизвестный автор статьи о Бретани, которая подала мне по вод выразить теперь свое мнение, бросил также, может быть, не чаянно, камень в древнюю нашу историю, сказав с насмешкой, что «мы хоть недавно, но решительно распростились со своей неподвижной стариной, с безвыходным застоем кошихинской эпохи, и благодаря Богу и Петру Великому, пошли вперед путем обновленной жизни и многосторонней деятельности». «Благодарю за выбор представителя! Избави нас, Боже, от застоя кошихинской эпохи, но и сохра ните нас, высшие силы, от кошихинского прогресса, — прогресса Кошихина, который изменил своему Отечеству, отрекся от своей веры, переменил свое имя, отказался от своего семейства, бросил своих детей, женился на двух женах и кончил свою несчастную ясизнь от руки тех же иноплеменников, достойно наказанный за свое легкомысленное и опрометчивое отступничество!..»
Заключу длинную статью общим местом: крайности никуда годятся; с западной ли стороны упасть в пропасть нигилизма, или с восточной — все равно: прямая дорога посередине. Не
^
5
^
^
5
^
Я. К. ГРОТ Петр Великий как просветитель России Добер владатель несть удоволен, дабы со держал владательство в древнем его бытию. Крижанич. Русское государство в полов<ине> XVII в. Ч. I. С. IV Се оный твой, Россие, Сампсон, каковый дабы в тебе могл явитися, никто в мире не надеялся, а о являшемся весь мир удивил ся. Слова и речи Феофана. Ч. II. С. 128
Важные минуты переживает ныне русский народ: воскрешая славнейшую эпоху его прошлого, они снова сближают Россию с величайшим деятелем ее истории, настойчиво напоминают его великие, далеко не вполне еще достигнутые просветительные цели. Восьмидесятимиллионное население исполинской держа вы празднует достопамятный день, когда в русской земле впер вые явилась та могучая духовная сила, которая должна была ос тавить неизгладимые следы в судьбах целой Европы. И не одна Россия, весь славянский мир в эти минуты с гордостью именует Петра своим. К общему земскому торжеству присоединяется и Академия Наук, не потому только, что Петр — ее творец, что мысль его до сих пор отражается в каждом биении ее жизни, но потому преимущественно, что он был неутомимым поборником высших интересов человечества, что он положил начало просве щению своей могущественной нации и ввел ее в круг деятель ных членов образованного мира. Вся жизнь его была труд, забо-
Петр Великий
как просветитель
России
273
та, непрерывная борьба, но борьба, почти всегда оканчивавшая ся победой: борьба на жизнь и смерть с собственною семьей, — с сестрою, с супругой, с сыном; кровавая борьба с врагами внут ренними и внешними; наконец, упорная борьба с невежеством, предрассудками, суеверием, борьба под знаменем идеи и исти ны. Вот самая почетная и самая плодотворная борьба, какую пришлось вести Петру; плоды образования были существенней шим результатом всех подвигов Великого, и этой-то вечнопамятной заслуге его будет предпочтительно посвящено мое чте ние. Просветительные начала проводились Петром разнообразно: они являлись в личности его и примере, в его законах и учреж дениях, наконец в мерах, непосредственно направленных к рас пространению образования путем училищ и литературы. При рассмотрении некоторых из этих сторон деятельности Петра не возможно будет обойти и самого животрепещущего вопроса, так часто занимающего потомство, вопроса о правильности и значе нии его образа действий. Остановимся прежде всего на личности Петра, взглянем на собственное его образование, на подготовку, с какою он присту пил к великому делу, и на последующие его духовные успехи. Хотя о воспитании его в детстве сохранилось мало известий, мы однако ж знаем довольно, чтобы судить о ходе и характере раз вития Петра. Уже в раннем возрасте он носит печать нравствен ного величия и гениальной своеобразности. В военных играх с своими сверстниками, какие бывали и при прежних царевичах, он не хочет пользоваться преимуществами своего положения: он ставит себя на одну линию с товарищами, несет с ними равную службу, начинает с нижних ее степеней, участвует вместе со все ми в черной работе и для повышения подчиняется требованию действительной заслуги; посред забав он уже служит делу и идее; привыкает к труду и лишениям, к правильному понима нию обязанностей и отношений, без всякого лицеприятия. В ре бенке Петре мы уже видим будущего карателя всякой неправды. Постепенно, с каждым годом, он расширяет круг своих военных Потех и более развивает их значение, уже являясь единствен ным и беспримерным между всеми современниками, которые е Ще не могут вполне понять глубокого смысла его поступков. Книжное учение Петра началось, вероятно, в исходе трехлетне го возраста* его в благодатной тишине уединения. Есть извес* Забелин И. Опыты изучения русских древностей: Детские годы Петра Великого. М., 1872. С. 20 и след.
274
/
vN.
Я. К. ГРОТ
тие, что учитель его Зот)ов очень рано успел заинтересовать его историческими рассказами с помощью картин (кунштов), не только находившихся в книгах, но и развешанных по стенам *, в чем нет повода сомневаться, так как подобные «фряжские и не мецкие потешные листы» уже и прежде водились в царских па латах. Таким способом любознательность даровитого ребенка была в высшей степени возбуждена, и мы можем допустить предположение, что Петр перечитал если не все, то многое из того, что хранилось в царской библиотеке**. Между учебными пособиями его был голландский всемирный атлас. Есть сведе ние, что молодой царевич, подобно Ивану Грозному, знал наи зусть все Евангелие и Апостол ***. Это показание о Петре Вели ком подкрепляется тем, что он впоследствии в письмах своих любил приводить тексты из Священного Писания. Мы имеем сверх того свидетельство Лейбница****, основанное на личных его сношениях с Петром, что Преобразователь России знал Свя щенное Писание в совершенстве и был очень сведущ в церков ных делах*****. Из переписки Петра с его приближенными видно также, что он знал греческую и римскую мифологию. Еще до первого заграничного своего путешествия он был в некоторой степени знаком с языками немецким и голландским. Всем изве стно, как он, хотя и поздно, при помощи Тиммермана 1 и других приобрел сведения в математике. Таким образом Петр, несмотря на свое плохое воспитание, обладал уже в начале своего цар ственного поприща порядочным запасом познаний; но понятно, что он, при своей ненасытной любознательности, сам чувствовал их скудость и впоследствии часто жаловался на недостаточность * Сказание о рождении, о воспитании... Государя Петра Первого, изд. В. Вороблевским. М., 1787. С. 43 (Записки Крекшина). ** Петров П. Петр Великий... СПб., 1872. С. 12. *** Сказание... С. 45. **** Геръе В. Отношения Лейбница к России и Петру Великому. СПб., / ^ 1 8 7 1 . С. 30. ***** Близкий к Петру Феофан Прокопович также свидетельствует, что в разговорах богословских он не только не стыдился, как часто быва ет, и других слушать, и сам не молчать, но с охотою принимал в них участие, и многих в сомнениях совести наставлял, отвращал от неверия, приводил к познанию истины, и это делал он не только с знатными, но и с простыми и бедными, особенно же, когда слу чалось, с раскольниками. И на это у него было готово как бы все оружие — изученные из Священного Писания догматы, особенно послания Павла, которые он твердо хранил в памяти (Феофан Про копович. Слова и речи. Ч . И. С. 160—161).
jjemp
Великий
как просветитель
России
275
своего школьного образования. Так однажды, зайдя в учебную комнату своих дочерей и застав их за уроками, он со вздохом сказал: «О, если бы я в моей молодости был выучен как долж но!» *. Легко представить себе, как быстро при этом сознании и гениальных способностях должны были расти сведения Петра, особенно во время своих путешествий, практическим путем, по средством внимательного осмотра всего замечательного, беспре станных расспросов и бесед с учеными, с художниками и техни ками. Уже в Кенигсберге он изучил в теории и на практике артиллерию и сделался, по словам своего учителя, «благоискусным огнестрельным мастером и художником» **. Его пребыва ние в Голландии, Англии и позднее во Франции было постоян ною школою, в которой державный ученик изумил весь мир прилежанием и успехами; во время шведской войны, при его свидании с польским королем в Биржах, присутствовавшие за метили, что Петр очень сведущ в географии, черчении и рисова нии и усердно занимается этими предметами ***. Важным собы тием в его умственной жизни было сближение с гениальным ученым и писателем Лейбницем, который с самого вступления Петра на престол зорко следил за его преобразованиями, а впо следствии старался быть ему полезным своими идеями в деле просвещения России. После бесед с Петром Лейбниц был пора жен всею его личностью, был, по собственному выражению в письме к одному приятелю, удивлен не только гуманностью та кого могущественного государя, но и обширными его сведения ми и быстрым соображением ****. * Stdhlin J. Originalanekdoten von Peter dem Grossen. Leipzig, 1785. P. 268. Он же. Записки о Петре I I I / / Чт<ения> в Общ<естве> Ист<ории> и Др<евности>. 1866. Кн. IV: Смесь. С. 80; Соловь ев С. М. История России с древнейших времен. Т. XIV. С. 2 5 1 . ** Слова из свидетельства, данного Петру его кенигсбергским учите лем полковником Штернфельдом. Соловьев С. М. Указ. соч. Т. XIV. С.251. *** Временник Моск<овского> Ист<орического> Общ<ества>. Кн. XVII; Соловьев С. М. Указ. соч. Т. XIV. С. 360. **** «Miratus in tanto Principe non tatum humanitatem, sed et notitam rerum et judicium acre» (Leibnitii Epistolae ad diversos / div. Ch. Kortholt. Lips., 1734. P . 365, ep. CCVIII, ad Kortnolt). «Auch die zwei Tage, welche Peter in Herrenhausen in Erwartung des Konigs von England damals zubrachte, blieb Leibnitz an seiner Seite voll Bewunderung (driickt er sich aus) nicht nur uber die Humanitat, sondern auch die reichen Kenntnisse und das scharfe Urtheil bei einem solchen Fursten» (Dr. G. E. Guhrauer. G. W. Freiherr von Leibnitz. T. II. S. 276). Вообще письма Лейбница полны выражений удивления к
276
/
Я. К. ГРОТ
ХарактеристикуПетра в этом отношении дополняет важный для нас отзыв Феофана. Похвалив изумительную память, остро умие, находчивость Государя, знаменитый оратор говорит: «Ему академиями были города и страны, республики и монар хии и домы царские, в которых гостем бывал; учителями его были, хотя и сами про то не ведали, и к нему приходившие по слы и гости, и его угощавшие государи и правители. Где бы ему ни случилось быть, с кем бы ни побеседовать, он только о том и заботился, чтоб это соприсутствие не осталось напрасным, чтоб ему не уйти и не разойтись без какой-нибудь пользы, без какогонибудь поучения. Сверх того много пособило ему и то, что, выу чившись некоторым европейским языкам, он часто занимался чтением исторических и назидательных книг; от этих-то учений происходило, что разговоры его о всяком деле были содержа тельны, хотя и не многоречивы, и о чем ни велась беседа, от него слышались рассуждения тонкие и доводы сильные и вместе с тем рассказы, притчи, подобия, к наслаждению и удивлению всех присутствовавших» *. Вообще думают, что Петр, уважая науку, мало сочувствовал искусству или, по крайней мере, изящному в искусстве, и пред почитал ему фарс и карикатуру. Правда, что он нередко искал развлечения в смешном и уродливом; в музыке на него более действовало поразительное, соответствовавшее его привычкам и любимым занятиям, нежели утонченно-прекрасное; но в живо писи эстетическое чувство его достигло замечательного разви тия, как показывают многие картины и статуи, которые он вы бирал за границею для ввоза в Россию**. Он понимал цену и значение искусства, стараясь водворить его в отечестве наравне с наукою. Характеристичен анекдот Нартова, что однажды, ког да приехали в Петербург плясуны и акробаты, то Петр заметил полицеймейстеру Девьеру: «Здесь надобны художники, а не фигляры; Петербург — не Париж... Пришельцам-шатунам со рить деньги грех». Мы узнаем тут и мнение Петра о столице Франции. В другой раз он, по рассказу того же Нартова, выра зился о Париже еще резче. При отъезде оттуда, пожалев, что Петру Великому. Так, от 2 июля 1716 г. он, между прочим, писал к Бурге (Bourguet): «Je ne saurais assez admirer la vivasite et le jugement de ce grand Prince. II fait venir des habiles gens de tous cotes, et quand il leur parle, ils en sont tous etonnes, tant il leur parle a propos» и т. д. (Геръе Вл. Переписка Лейбница. С. 360). * Слова и речи Феофана. Т. II. С. 160—161. ** Bergman В. Peter der Grosse. Bd. VI. S. 72; Stdhlin. P. 55, 98, 196, 297.
jjemp
Великий
как просветитель
России
277
должен покинуть место, где цветут науки и искусства, он приба вил: «Жалею, что этот город рано или поздно от роскоши и не обузданности претерпит великий вред, а от смрада вымрет» *. Не по одному уважению своему к науке и к искусству Петр являлся истинно просвещенным человеком. При глубоком бла гочестии, которое заставляло его приписывать всякий успех Богу и считать атеистов безумцами **, при строгом охранении православия он однако ж был далек от узкой религиозной нетер пимости. В чужих христианских исповеданиях он готов был признать всякую хорошую сторону; в Лондоне, в Данциге, даже в Москве и в Петербурге он охотно посещал протестантское бого служение и ценил пользу хорошей проповеди. Здесь нельзя не вспомнить сильного впечатления, произведенного на него в Ам стердаме зрелищем церквей разных исповеданий, которых представители мирно сходились на поприще гражданской и промышленной деятельности ***. Он дал себе слово завести то же самое в России, и поданный им пример надолго установил ру ководящее начало русского правительства. Большое уважение оказывал Петр памяти германского реформатора, -внушавшего ему особенное сочувствие своим энергическим характером и об разом действий. На одном из памятных листков, которые Петр всегда носил с собою и в дороге, и дома, отмечены его рукою годы рождения и смерти Лютера****. Терпимость Петра к дру гим исповеданиям выказалась всего ярче в знаменитом указе 1702 года о вызове иностранцев, где находятся следующие не забвенные слова: «...мы, по дарованной нам от Всевышнего влас ти, совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пеЩись о блаженстве души своей. Итак мы крепко того станем смотреть, чтобы по-прежнему обычаю никто как в своем пуб личном, так и в частном богослужении обеспокоен не был, но * Нартов. Анекд. 66 и 126. —Анекдоты Нартова были напечатаны два раза: в «Сыне Отечества» ( 1 8 1 9 . 4 . 5 4 и д . ) и в «Москвитянине» (1842. Ч. И, III, IV и VI, под заглавием «Достопамятные почествования и речи Петра Великого»). Здесь ссылки делаются большей частью на это последнее издание, в котором анекдоты полнее, с ука занием их номера. На Штелина ссылки делаются означением стра ниц. ** Stdhlin. 37, 155; Нартов. Анекд. 7 1 , 142. *** Stdhlin. 151; Нартов. Анекд. 4. '*** О таких памятных к н и ж к а х см.: Голиков И. I, 115; XI, 492. Ср.: V, 106 (2-е изд.).
278
Я. К. ГРОТ
при оном содержан и противу всякого помешательства защищен был» *. К сожалению, принцип свободы совести не мог быть распро странен в равной степени на разногласия в лоне господствующей церкви. Долго Петр относился снисходительно, говоря: «Если они честные, работящие люди, то пусть веруют, во что хотят: если их нельзя обратить рассудком, то, конечно, не пособит ни огонь, ни меч; а мучениками за глупость быть — ни они той чес ти не достойны, ни стране прибыли от того не будет» **. Но, с другой стороны, нельзя было допускать усиления раскола, а между тем последователи его оказывались злейшими врагами преобразования, проповедовали появление в царе антихриста, толпами удалялись в леса и пустыни, уклонялись от службы и труда. Меры, принятые против их размножения, мало-помалу повели к преследованиям, пыткам и казням. Случилось именно то, чего Петр сначала хотел избежать. Это противоречие приводит нас к другой стороне личности Петра, к той стороне, которая в глазах многих не раз уже засло няла все достоинства его и заставляла видеть в нем необузданно го тирана. Чтобы объяснить это недоразумение, мы должны припомнить, что при рождении Петра в русском обществе суще ствовало двоякое настроение. Малая часть его была затронута начавшимся уже поворотом к европейскому быту; большинство же коснело в стародавнем застое: «благочестивая старина боя лась западной новизны» ***. Петр, сделавшись вождем мень шинства, не мог не сохранять на себе отпечатка почти общей грубости нравов. Все, что он вынес из общения с иноземцами, не могло изгладить в нем влияния домашних примеров; да притом и в общем духе времени, в нравах западной Европы оставались еще многие черты суровости. Так произошло в Петре то тесное сочетание несовместных по-видимому, но явных и поразитель ных противоречий, которое дало повод проницательной немец кой принцессе после первой с ним встречи сказать меткое слово, что это очень добрый, но вместе и очень злой государь (c'est un prince a la fois tres bon et tres mechant)****. Так объясняется в * Полн<ое> собр<ание> зак<онов>. Т. IV. № 1908: Указ 14 апр. 1702. ** Соловьев. Т. XIV. С. 323; Stdhlin. S. 154. *** Забелин. С. 69. '*** Erman. Mem pour servir a l'histoire de Sophie Charlotte, reine de Prusse. Berl., 1801. P. 116—121.
Петр Великий
как просветитель
России
279
нем соединение беспощадной строгости с сердечною мягкостью и даже нежностью. Так он, будучи в Голландии, в одном анато мическом кабинете с умилением целует улыбающееся лицо мер твого ребенка, а в другом заставляет своих сопутников зубами рвать мускулы человеческого трупа, чтобы приучить русских к поучительным наблюдениям *. Так, он жалеет о птичке, задыха ющейся под стеклянным колпаком **, — и собственными рука ми отрубает головы мятежным стрельцам. Горячим защитником Петра против упреков в жестокосердии является, в исходе прошлого столетия, известный историк князь Щербатов***. Он припоминает раздиравшие Россию пе ред тем смуты и междоусобия; припоминает бунты, совпавшие с детством Петра, грозившие его жизни, и гибель многих близких ему людей: эти обстоятельства могли развить некоторую жесто кость в молодом государе. Страшную строгость, оказанную Пет ром в возмездии за последний стрелецкий бунт, заставивший его внезапно прервать свое путешествие и возвратиться в Россию, Щербатов оправдывает необходимостью обезопасить обществен ное спокойствие от повторения подобных явлений, которые были бы неизбежны и впредь, пока существовали стрельцы. Что Петр заставлял некоторых из своих вельмож играть в этом случае роль палачей, объясняется тем, что он подозревал их в единомыслии со стрельцами; собственное же его, своеручное участие в казнях — желанием не огорчить приближенных воз ложенною на них печальною обязанностью, которая, впрочем, по понятиям времени не считалась унизительною ****. Щерба тов прибавляет, что Петр не без суда казнил стрельцов; напро тив, произвел столь справедливый суд, что всякий, кто мог * Пекарский. Наука и лит<ература> при Петре В<еликом>. Т. I. С. 9—10. ** Картов. С. 101. '** В статье «Рассмотрение о пороках и самовластии Петра В<еликого>» (Чт<ения> в Общ<естве> Ист<ории> и Др<евностей>. 1860. Кн. I). ** Ср. Крижанич. Т. П. С. 240: «В давних веках князи немецки сами бяху каты: и сами своими руками фатом и иным кривцем главу отрезоваху некоими великими ножицами, каковые ножицы и до днеска на память держят в соблюдению: и славятся, кои от тако вых главорезцев свой род издавна ведут: яко ми есть поведал Фи лип фон Зеиц полковник, еже де он сам есь видел таковые ножицы у Шварцебургских Князев, и инде». О петровском времени метко выражается Державин: «Нравы были тверже; смерть — дело обык новенное» (Соч. Держ<авина>. Т. VII. С. 345).
280
Я. К. ГРОТ
сколько-нибудь оправдаться, был освобожден от плахи; мало того: некоторые начальники стрельцов, участвовавшие в бунте, но показавшие раскаяние и обещавшие верность, получили по милование и награды. Что касается грозных возмездий сестре и сыну, то Щербатов ни в чем не находит оправдания жестокости Петра, кроме воспитания его и духа времени *. Но осуждение Князь Щербатов далее рассуждает таким образом: Многие ставят Петру в вину, что он за проступки своих приближенных иногда сво ими руками наказывал их. Щербатов сознается, что в европейских обычаях, Петром же введенных, это не может не казаться стран ным, и многие из нас, замечает он, конечно захотят «скорее смерт ную казнь претерпеть, нежели жить после палок и плетей, хотя бы сие наказание и священными руками и под очами Б о ж и я помазан ника было учинено». Но всякий век имеет свои нравы, а тот век был таков, что значение побоев измеряли только степень причинен ной боли, не вменяя их себе в бесчестие, хотя бы они нанесены были и рукою палача. Удивительно ли же, что Петр Великий, следуя своему горячему нраву, в обращении с людьми такого воспитания, сам уступал своему воспитанию? Притом, кого он таким образом наказывал? Или тех, которых он из праха возвел на высокую чере ду, или молодых людей, часто порочных, которые по закону заслу живали более жестокого наказания. Но вельможи сановитые, как князь Яков Фед. Долгоруков, хотя и резко ему противоречивший, Борис Петр. Шереметев, к н я з ь я Мих. Мих. и Дм. Мих. Голицыны, такому домашнему исправлению никогда не подвергались. Итак, заключает Щербатов, лучше подивитесь, хулители Петра, что он, при своем вспыльчивом характере, при своем воспитании, терпели во переносил частое ему противоречите и правду, и, жертвуя своим самолюбием благу государства, не только не наказывал верных сво их слуг за икренность, но еще осыпал их своими милостями. Относительно наклонности Петра Великого к шумным увеселе ниям надобно вспомнить, каковы были тогда вообще нравы и обы чаи в Европе, и примеры, которые там видел царственный путеше ственник. Везде, говорит Щербатов, во время увеселений и пиршеств выходили из пределов умеренности. Не забудем, что Петр, хотя и следовал в таких случаях современным обычаям, но отличался тою особенностью, что при этом слагал с себя царское ве личие и, нисходя к своим подданным, веселился с ними, как рав ный, позволял всякому говорить ему правду и обращаться с ним без чинов. Разгул Петра в поздние часы дня нисколько не ослаблял его деятельности в остальное время, служил ему только необходимым умственным и телесным отдыхом. Притом очень возможно, чо Петр в этих увеселениях имел еще и особенную цель: принуждая своих приближенных, а иногда и женщин пить сверх меры, он, может быть, хотел пользоваться их откровенностью, узнавать их тайные помыслы и взаимные отношения, чтобы тем легче оберегать себя от их наветов и козней, от их противодействия его нововведениям.
Tjemp
Великий
как просветитель
России
281
сына на смерть было политическою необходимостью, так как не возможно было бы, пока он жив, безвозвратно устранить его от престола, на который возведение его равнялось бы решительно му уничтожению всех преобразований отца. Особенного внимания историка и психолога заслуживает одна знаменательная черта в бессмертной личности Петра I. Самодержавный повелитель миллионов, он, по особенным ли потребностям своей гениальной природы или по глубоко обду манному плану соединяет с царским саном характер частного лица: передает почести и роль государя подданному, а сам ста новится в ряды не только простых граждан, но работников; ис правляет механические труды почти по всем отраслям техниче ского производства; иногда не отказывается даже от задельной платы *; поет в церкви на клиросе; ездит в Москве славить Хрис та; проходит службу с нижних чинов; является к воображаемо му кесарю в качестве подданного; принимает служебные награ ды от своих вельмож; переписывается с доверенными лицами как равный. Таким образом Петр представляет нам на престоле совершен но исключительное и беспримерное в истории явление: ничего подобного мы не встречаем и у других народов. Есть основание думать, что так действовал Петр не по прихоти, но с намерени ем, — чтобы служить примером малообразованному народу, ко торый до тех пор полагал все величие во внешности, все счас тье — в праздной и беззаботной жизни. Именно для тогдашнего русского общества нужен был пример государя, который, напе рекор всем преданиям и понятиям массы, не только не гнушался ничем человеческим, но не избегал и самых низких, по-видимо му, занятий. Зная, как хорошо он изучил Священное Писание, Не мог он распространить торговли без приобретения портов, а приобрести портов не мог без войны: потому регулярные войска для защищения государства и для распространения границ до моря были необходимо нужны. Он ввел новые порядки, изменил внеш ние обычаи, установил налоги, записал дворян в службу, не на сро ки, а навсегда; взял детей, послал учиться разным мастерствам и наукам. Если б Петр не преобразовал войска, — а это повлекло за собой и другие изменения, — кто ручается, что завистливые сосе ди, давно заграждавшие просвещению путь в Россию, не воспользо вались бы ее бессилием задолго до времени, когда бы она успела сама собой преобрести улучшения, доставленные ей Петром, но ко торые, по расчислению Щербатова, без особенных напряжений могли бы осуществиться не прежде 1892 года. * Нартов. Анекд. 8 1 .
282
Я. К. ГРОТ
можно предполагать, что глубокая новозаветная мысль лежала в основе такого образа действий. Не без умысла Петр хвалился мозолями на своих руках, недаром указывал на себя подданным и говорил, что врачует их примерами *. Чтобы внушить русским людям уважение к труду, он становится среди своего народа первым тружеником, неутомимым, «вечным работником». Вот коренная просветительная идея и цель Петра. Таков же был ис точник крайней бережливости Петра и простоты во всей его об становке — в одежде, в пище, в устройстве его двора. Весь по глощенный заботами о существенном, он не находил и времени думать о внешних удобствах или пышности. Даже в последние годы жизни у него не было своего цуга: обыкновенно он ездил в простой одноколке парой, а для торжественных выездов зани мал экипаж с лошадьми у одного из своих вельмож**. И, не смотря на всю умеренность своего образа жизни, он почти всегда испытывал нужду. Такую же бережливость старался он ввести и в общественную жизнь, о чем свидетельствует не один изданный им указ об ограничении роскоши ***. Приходя к общему заключению о личности Петра, изображе ние которой, впрочем, далеко не исчерпано мною, мы должны согласиться, что он, отражая в себе некоторые темные стороны своего времени, вообще стоял однако же неизмеримо выше его по своим понятиям и взглядам: многие идеи, только в наш век проникающие в общее сознание, уже занимали и руководили Петра в его деятельности и законодательстве. Самою выдаю щеюся чертою духовной природы Петра было его правдолюбие, его ненависть ко всякой лжи. После посещения английского парламента он, по свидетельству Нартова, невольно заметил: «Весело слышать, когда сыны отечества королю говорят явно правду; сему-то у англичан учиться должно» ****. Известно, как сам он всегда требовал правды от своих подданных, как охотно прощал всякую вину за откровенное в ней сознание. Глу бокое уважение к истинному достоинству и заслуге, к сущности всякого дела, к знанию и труду, строгое правосудие, разумное и спокойное мужество, непоколебимая твердость, решительность и вместе с тем удивительная скромность украшали его так же, как, с другой стороны, безрассудная отвага и страсть к завоева ниям были ему чужды; природа щедро наделила его дарами, * ** *** ****
Нартов. Дневник Соловьев. Нартов.
Анекд. 12. камер-юнкера Берхгольца. М. 1860. Т. II. С. 177. Т. XIV. С. 311; Т. XVI. С. 220, 224. Анекд. 6.
Петр Великий
как просветитель
России
^
f
283
нужными герою-просветителю в борьбе за умственные и нравст венные успехи человечества. Уже тотчас по вступлении на пре стол он является во всеоружии своего гения и могущества и при ступает к преобразованиям с ясным пониманием потребностей народа, но разумеется, что полнейшего и самого блестящего раз вития творческая его деятельность достигает только в последние годы его жизни, когда опытность придает силы его духу и вне шняя безопасность государства окончательно утверждена. I Необходимость, неизбежность коренной реформы русского быта истекала из самых его условий; государство не могло ос таваться в прежнем положении, должно было или сделаться жертвою сильных соседей, или выйти на новый путь развития. Тогда-то таинственный дух жизни вызвал в лице Петра неожи данное орудие обновления России. Нынешнее торжество ее слу жит громким всенародным протестом против односторонних об винений великого дятеля в человеческих слабостях и в ошибках при избрании средств к достижению преобразовательных целей. Тем не менее, говоря о его заслугах, нельзя не коснуться этих упреков. Некоторые из них произносились уже его современни ками, особенно иностранцами и теми из русских, которые не могли примириться с новизнами. Упреки доходили до него са мого и вызывали его оправдания *. Смерть Преобразователя, не вольное сознание его превосходства ввиду совершавшихся собы тий надолго сомкнули уста порицателей. Все суждения о нем слились в один голос общего удивления и почитания. Историки, ораторы, стихотворцы уподобляли его божеству. Ломоносов в стенах Академии Наук был красноречивым истолкователем бла гоговения потомства к Родителю Елисаветы **. Но к концу про шлого столетия все это безмерное обожание, крайности, к каким привело злоупотребление некоторыми из петровских идей, на конец начавшее пробуждаться в немногих умах национальное самосознание возбудили сомнения в безусловном величии Пет ра. Стали отыскивать недостатки в его свойствах и деятельнос ти. Еще в 1770-х годах княгиня Дашкова 2 , находясь в Вене на обеде у знаменитого министра Кауница 3 и слыша похвалы его Петру Великому, разразилась длинною филиппикой против зна менитого государя: она доказывала, что в России издревле про цветала любовь к искусствам и были историки, оставившие це лые груды рукописей, что и без Петра могущественная, богатая * Нартов. Анекд. 26, 121. * Похвальное слово его было произнесено 16 апр. 1755 г. См.: Соч. Ломоносова, изд. Смирд. Т. 1. С. 579.
284
Я. К. ГРОТ
держава привлекла бы к себе внимание Европы и т. д. * Позднее Болтин указывал, между прочим, на вред, произведенный при Петре отправлением дворян в путешествия по чужим краям, от куда большая часть посланных «возвратились не просвещеннее, не умнее, но порочнее и смешнее, нежели были». Впрочем, Бол тин, вообще сочувствуя мудрым мерам Преобразователя, при бавлял: «Тогда познал Петр Великий, что надобно начать хоро шим воспитанием, а кончить путешествием, чтобы видеть желанный плод» **. Подобные укоризны продолжались и в нынешнем столетии. Самым строгим судьею Петра сделался тот самый Карамзин, ко торый в молодости усердно защищал его. «Все народное ничто пред человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских, а что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды челове ческой, то мое, ибо я человек». Так говорил Карамзин в «Пись мах русского путешественника» ***; в «Записке о древней и но вой России» же, хваля многие свойства и законы Петра, он резко укорял его за введение иностранных обычаев, приписывал ему презрение к народным особенностям, осуждал отмену в высших классах русской одежды, пищи, бороды, порицал учреждение Сената вместо древней Думы, — коллегий вместо приказов, — министров, канцлеров, президентов вместо бояр, — генералов, капитанов, лейтенантов вместо воевод, сотников, пятидесятни ков. Далее Карамзину казалось вредным для нравов, что в со единении обоих полов европейская вольность заступила место азиатского принуждения; он жалел, что русские утратили свое гражданское достоинство вместе с уверенностью, что святая Русь — первое государство в мире, обвинял Петра за жестокость и ужасы самовластия, за унижение духовенства, подчинение церкви мирской власти, наконец, за основание столицы в суро вом климате, на болотистой почве. Далее, однако ж, в той же за писке, Карамзин, желая унизить современные ему реформы, превозносит идею русского Сената и невольно впадает в проти воречие с самим собою ****. Такие же нарекания Петру повторялись и в наше время. Не вдаваясь в подробности спорных вопросов, остановлюсь только на двух главных обвинительных пунктах, к которым примыка* ** *** ****
Memoirs of the princess Daschkaw. Т. II. P. 258. Примечания на историю г. Леклерка. Т. II. С. 223. Соч. Карамзина, изд. Смирд. Т. П. С. 515. О древней и новой России. М., 1871. С. 2250—2258, 2283—2284.
Петр Великий
как просветитель
России
285
ют
все остальные. Говорят: 1) что он вытеснял русские обычаи иностранными, предпочитал иноземцев русским людям; 2) что он в своих преобразованиях употреблял насилие, принуждение и слишком крутые меры. Против первого обвинения позволю себе напомнить, что на родные обычаи бывают двоякие: одни касаются сущности быта, другие составляют только внешние его принадлежности. К чис лу первых относились у русских: затворничество женщин, бра ки без согласия обеих сторон*, правеж, продажа крестьян по рознь без земли и пр. Кто в наши дни решится упрекнуть Петра за отмену или попытки к отмене этих варварских порядков? К другому разряду обычаев принадлежат борода и одежда, обра тившие на себя гонения Петра. Здесь надобно припомнить, что еще до него были при московском дворе люди, начавшие брить бороду и одеваться по-европейски. Брат его Федор Алексеевич уже ввел между своими царедворцами польское платье. Еще при Годунове русские стали знакомиться с Западом и подражать в наружности иностранцам. Это не могло не возбудить негодова ния в упорных приверженцах старины. Мало-помалу «борода, по словам С. М. Соловьева, стала знаменем в борьбе двух сторон, и понятно, что когда победит сторона нового, то первым ее делом будет низложить враждебное знамя» **. Что касается до одеж ды, то достаточно указать, что длинное платье, исконное отли чие жителей Востока, соответствует сродной им линии и мешает движению, работе. «Что делает обыкновенно человек в длинном платье, когда он начинает работать?» — спрашивает г. Соловьев и отвечает: «Он подбирает полы своего платья... Таким образом и русский человек, вступая на поприще европейской деятельно сти, естественно, должен был одеться в европейское платье, ибо вопрос и состоял только в том: к семье каких народов принадле жать, — европейских или азиатских? — и соответственно но сить в одежде и знамение этой семьи» ***. Другою важною причиною, рукаводившею в этом деле Петра, было его желание привлечь в Россию иностранцев. Он предви дел, что при сохранении прежней одежды они продолжали бы * Затворничество женщины было, конечно, следствием грубости нра вов, при которой она не могла быть безопасною от оскорблений вся кого рода. Еще в 1702 г. последовало распоряжение, чтобы браки никогда не заключались без обоюдного согласия вступающих в су пружество. ** Соловьев. Т. XIV. С. 277. *** Там же. Т. XV. С. 137.
286
Я. К. ГРОТ
чуждаться русских, и захотел уничтожить внешнюю помеху к сближению. Русские, с своей стороны, считая одних себя истин ными христианами, а другие народы чуть не язычниками, в гор дом самомнении презирали иноземцев, смотрели на них как на поганых, считали за грех иметь с ними сношения, а тем более перенимать у них что-нибудь *; и это заставило Петра принять крутые меры, чтобы преодолеть старинное предубеждение. За бота о сближении России с Западом не была новостью: эта мысль более или менее занимала всех предшественников Петра, начи ная с Ивана III: все они вызывали иностранных рудокопов, ре месленников, художников, наконец, образовали целые полки солдатские и рейтарские с иноземными офицерами. Иван Гроз ный старался овладеть левонским берегом Балтийского моря, вопрос о праве собственности на Неву возник с XIV столетия. Путь для преобразований был ясно намечен: недоставало только гигантской воли и могучей руки для их совершения. Мысль о народностях тогда еще нигде не пробуждалась: удивительно ли, что Петр, желая образовать свой народ, не думал оскорблять его заимствованием иностранных обычаев и вызовом чужеземцев? В этом он побуждался одним жеданием пользы, одними эконо мическими и политическими видами и следовал естественному историческому закону. «Как водится у других?» — вот простей ший вседневный вопрос человеческой жизни; его задавали себе с незапамятных времен, повторяют теперь и вечно повторять бу дут. Естественно было, что народы скудного, запоздалого в обра зовании Севера, пока не стали на ноги, с ученическим доверием обращались в своих сомнениях к более опытному и сведущему Западу, который, кроме того, и своею более богатою природою, и более развитою общественностью всегда радужными красками рисуется в воображении северянина. Закон преемственности об разования проходит чрез всю всемирную историю. В Грецию египетские и финикийские переселенцы занесли древневосточ ное образование; греческая культура разлилась по обширному римскому миру, который, наконец, охватил и северо-запад Ев ропы; позднее греко-римское образование простерлось по Герма нии, еще позднее по Скандинавии. На славянский Восток, долго остававшийся в стороне от этого влияния, начатки образования сперва проникли из Византии, потом стали проникать и с Запа да. Ближайшие к остальной Европе Польша и Малороссия по своему положению ранее других стран, составляющих нынеш* Забелин. «Опыты» и пр.; Русская личность и пр.; Общество нака нуне петровской реформы. С. 96 и др.; Щербатов. С. 10 и др.
Петр Великий как просветитель России
287
нюю Россию, сделались причастны к общеевропейской науке и послужили Москве первым источником этой науки. Из Киева с середины XVII века начинается переселение литературно об разованных духовных в Москву, начинается прививка западно европейских познаний, понятий и слов к дикому еще дереву великорусской жизни. Между тем туда же, в Москву, еще с XVI столетия идет другая колонизация: под стенами царской столицы со времен Ивана Грозного * образуется и быстро растет Немецкая слобода, где селятся иноземные мастера, техники, инженеры, врачи, торговые и военные люди. Но до Петра рус ские держались далеко от Немецкой слободы, в которой побы вать считалось даже грехом. Петр, вопреки предрассудку, начинает посещать слободу, на ходит в ней новые умственные наслаждения и обильный источ ник заманчивых познаний в беседе с людьми живыми, свежими, образованными, знакомыми с политическим состоянием Евро пы**. Без этой колонии у Петра не было бы ни Тиммермана, ни Гордона 4 , ни Лефорта, которые явились в Россию на призыв Алексея Михайловича. Но ни малороссийские переселенцы, ни Немецкая слобода не удовлетворяют Петра. Он хочет черпать свет у самого источника, хочет усилить в России европейскую колонизацию, чтобы привлечь в отечество западную науку, про мышленность, торговлю. Обвинять Петра за выбор этого есте ственного пути к обновлению своей страны, сожалеть, что он не предпочел, сложа руки, терпеливо предоставить русских мед ленному ходу саморазвития, не значит ли покидать почву дей ствительности и истории? В нынешнем человечестве есть только две совершенно независимо одна от другой развившиеся циви лизации: греко-римская и китайская. Те, которые желали бы еще третьей, исключительно русской, цивилизации, забывают и попытки предшественников Петра, и географическое положе ние России: с одной стороны, по континентальной массивности земли, по обширности ее пространств и по малому прикоснове нию к морю, физические условия ее неблагоприятны для само развития народа; с другой стороны, по отсутствию естественных преград между ею и Западом, посвоему положению на откры той, хотя и отдаленной равнине Россия как бы предназначена * Карамзин. И<стория> Г<осударства> Р<оссийского>. Т. IX. С. 261 (изд. Эйнерл.). '* Posselt М. Franz Lefort & с , St. Peterburg, 1865, и разбор этого сочи нения В. Бауером (Ж<урнал> М<инистерства> н<ародного> п<росвещения>. 1867. № 1).
288
Я. К. ГРОТ
была самою природой к дружному единению с остальной Евро пою, которой географическое очертание несравненно выгоднее для успехов просвещения. Согласно с этим указанием природы поступил и Петр, сокрушив китайскую стену, воздвигнутую ве ковыми предрассудками против сношений с Западной Европою. Была еще политическая преграда — вражда и зависть соседей, отделявших Россию от моря и старавшихся не допускать к ней просвещения: Петр уничтожил эту преграду завоеванием Ингерманландии и Ливонии. Приглашая к себе иностранцев, посылая своих в чужие края, он только стремился к тому, что ныне дос тигается пароходами, железными дорогами, телеграфами, эти ми могучими рычагами плодотворного обмена мыслей, обычаев и жизненных потребностей. Не иностранцы сами по себе были нужны Петру; ему нужны были наука, искусство, фабрики, торговля. Иностранцы служи ли ему только орудием его планов, учителями русских. В по зднейшее время своего царствования он давал иностранцам только второстепенные места в службе, высшие же должности предоставлял своим соотечественникам: так в президенты кол легий назначал он русских, иноземцы получали только звание вице-президентов; чин 1-го класса также не был доступен ино странцам*. По этой же причине в шведскую войну, поставив двух фельдмаршалов, Меншикова и Огильви, Петр кончил тем, что устранил последнего. В этом отношении он не уступал вну шениям некоторых пришельцев, напр<имер> Паткуля, кото рый желал, чтобы в военном и дипломатическом деле немцы со вершенно вытеснили неспособных, по его мнению, русских. Петр, напротив, возлагал на своих единоземцев великие надеж ды в будущем и при всех случаях подготовлял им возможность заменить со временем своих учителей как в практической дея тельности, так и в науке. Обманувших свое доверие иностранцев он не щадил, так же, как и своих; в пример тому может быть приведен давно находившийся в русской службе Виниус, кото рого он долго отличал, но удалил от дел, как скоро убедился в его недобросовестности**. Нельзя подвергать Петра ответствен ности за первенствующую роль, какую вскоре после него играли иностранцы, пользуясь слабостью правительства и употребляя во зло свое положение. По всему видно, что он считал вызов их только временною мерою. * Пекарский. Т. I. С. 303. ** Соловьев. Т. XV. С. 194; Т. XIV. С. 356; Т. XVI. С. 33, 19.
Петр Великий
как просветитель
России
289
В стихе Пушкина о Петре: «не презирал страны родной» за ключается глубоко справедливая мысль. При всем своем види мом пристрастии к иноземцам он оставался вполне русским че ловеком не только по своей восторженной любви к России, по вере в ее судьбу и в способности русского народа к самоусовер шенствованию, но и по своим вкусам и характеру. В народном быту он преследовал только то, что противоречило его просвети тельным целям, но не касался безвредных обычаев, которые и сам любил соблюдать. При взятии Риги Петр, обратив внимание на университет, находившийся в Пернау, выразил намерение посылать туда для обучения молодых людей из своего государ ства и учредить в высокой школе особого профессора, который бы мог обучать славянскому (т. е. русскому литературному) языку и ввести его туда*. Перейдем к обвинению Петра в слишком крутых и насильст венных мерах. И оно значительно ослабеет, как только мы бес пристрастно взглянем, с одной стороны, на общий дух времени, на общую суровость, еще проникавшую тогда законодательства и систему правительственной деятельности во всей Европе, с другой стороны — на умственное и нравственное состояние тог дашней России. Строгое порицание действий Петра часто проис ходило от недостаточного знакомства с средою, его окружавшею, со всеми подробностями его распоряжений и поводов, которые их вызывали. История его царствования была мало разработана. Только теперь, когда открыта масса новых документов, когда мы имеем уже основанное на актах изображение времени Петра в трудах Соловьева и отчасти Устрялова 5 и во множестве моно графий, возможно более сознательное и справедливое отноше ние к делу. Чтобы в двух словах очертить быт русского народа до Петра, довольно сказать, что в нем не было ни семьи, в истинном ее зна чении, ни школы. Возможна ли семья без женщины, а в русской семье женщина была рабой и затворницей. Большинство рус ских людей, не получив никакого образования, переходило в де ятельную жизнь почти прямо из детской, в полном умственном и нравственном несовершеннолетии; не все даже бояре умели читать. Высшие сословия вообще мало отличались от низших. Учить было некому: иностранцев убегали как иноверцев; все от них исходившее считалось богопротивным. Книг почти не было; а те, которые читались, не могли доставлять ни большой пользы, Ни особенного развлечения. Невежество, праздность, пороки по* Соловьев. Т. XVI. С. 49.
290
Я. К. ГРОТ
рождали разбои и убийства, так что в самой столице не было полной безопасности. Богатый и сильный притеснял бедного; помещики угнетали крестьян. Редко кто не был заражен суеве рием, верой в порчу, колдовство, в дьявольские наветы, что опять влекло за собой преступления и разные ужасы. Много рез ких черт для картины тогдашних русских нравов доставляет со чинение жившего в Москве во второй половине XVII века серба Юрия Крижанича* 6 , в котором, как в соплеменнике русских, нельзя предполагать национального предубеждения. Его пока зания представляют много сходства с тем, что мы находим у иностранцев, описывавших тогдашнюю Россию, напр., у англи чанина Перри, которого подозревают в пристрастии. Нацио нальное самолюбие не должно, кажется, мешать нам видеть ее тогдашние нравы в настоящем их свете и выслушивать спокойно их описание. В этом, как и во многом другом , для нас поучите лен пример Петра Великого, который, как рассказывают, прогне вался на Бужинского 7 за то, что им при переводе Пуффендорфа 8 было пропущено место, касавшееся русских нравов, и приказал пополнить перевод**. Указывая на экономическую бедность го сударства, как на естественное следствие его замкнутости вдали от моря, при умственной неразвитости жителей, Крижанич го ворит, что ленивый непромышленный русский человек сам себе не хочет добра сделать, если силою не будет принужден. «Вели кое наше народное несчастие, — пишет далее Крижанич, — не умеренность во власти; не умеют наши люди ни в чем меры дер жать... Расплодились в нас премерзкие нравы, так что пред другими народами русские являются обманчивыми, неверны ми, склонными к воровству, убийству, неучтивыми в беседе. А от чего все это происходит? От того что всякое место наполне но кабаками, заставами, откупщиками, целовальниками, выем щиками,тайными доносчиками; люди отовсюду и везде связа ны, ничего не могут свободно делать, трудом рук своих не могут свободно пользоваться. Все должны делать и торговать тайком, в молчанку, со страхом и трепетом, укрываться от такой огром ной толпы правителей или палачей... Ни у немцев, ни у осталь ных славян, нигде на свете, кроме одной русской державы, не видно такого гнусного пьянства: по улицам в грязи валяются Русское государство в половине XVII века, рукопись времен царя Алексея Михайловича. Открыл и издал П. Безносов. М., 1859. Введение в гисторию европейскую. СПб., 1723. Глава первая на де сять: О России или обще Московии. С. 837. Анекдот этот (Пекар ский. Т. I. С. 326) рассказан у Штелина (Stdhlin. S. 274).
Петр Великий
как просветитель
России
291
мужчины и женщины, миряне и духовные, и многие от пьян ства умирают» *. Начертывая, может быть, уже слишком мрачными красками эту картину быта, Крижанич предлагает и программу мер к ис правлению его, программу, которая во многом удивительно схо дится с последовавшею деятельностью Петра, — убедительней шее доказательство, что время для преобразований приспело, что между лучшими людьми уже созрела мысль о необходимос ти изменений. Так, Крижанич в особенности предлагает к уче нию, к книгам и к вызову иностранцев, но с тем, чтобы они, ис полнив свое дело, не оставались в России; советует изъять купечество из-под власти воевод, учредить цехи, заботиться уве личением народонаселения, уменьшением роскоши. «В России полное самодержавие: повелением царским можно все испра вить и завести все полезное». Профессор Соловьев, нашедши в актах свидетельство, что ру копись сочинения Крижанича принадлежала к числу книг, на ходившихся на верху, т. е. в царских палатах, не допускает одЭто извлечение помещается здесь в переводе г. Соловьева (Т. XIII. С. 297-298). Вот в подкрепление несколько выписок из самого со чинения Крижанича: «Великая народная лихота наша есть неумерковано владание. Незнадут наши люди ни в чем меры держать, ни средним путем ходить; но всегда по краинах и по пропастех блу дят» (Крижанич. Т. П. С. 179). «Зарад того суть ся заплодили в сем людству премерзки наровы: тако да ся Русаки от иных народов сценяют быть обманны, неверны, нещадны на крадение и на убойство, не почтены в беседе, не чисты в житии. А откуд то исходит? Оттуд: что всяко место есть полно кабаков и самотержия, и преповедей, и откупников, и целовальников, и выемников, и заставников, и тай ных докладников: тако да люди отовсюд и везде есуть звязаны: и ни чесо не могут слободно делать: и труда рук и пота лиц своих не могут слободно ужить. Но все по тайну и молчачь, со страхом и с трепетом и с обманом морают справлять и торговать; и укрываться от тех толиких оправников и выдорников и потворников или паче катов» и проч. (Т. III. С. 296). «А что есть наимерже: владатели общеявно постают товаруши во ром; где приказники вором наровят, для ради даров; а гражаны не мают области сами казнить воров» (Т. III. С. 302); «...нить у Нем цев, нить у Белорусцев, нить остальных Словенцев, нить инде где на свету, окром единые Русские державы, нигде ся не видит тако скаредно пьянство: да беху ся по улицам в блату утоплены валяли мужи и жены, мирски и духовны, и да беху многи от пьянства уми рали» (Т. III. С. 300). О сходстве программы Крижанича с деятельностью Петра см. по дробнее в «Истории» Соловьева (Т. XIII. С. 199—204).
292
Я. К. ГРОТ
нако ж мысли, чтоб этот труд мог иметь какое-нибудь значение в преобразованиях Петра. Для такого предположения нет ника ких данных. Ничто не держится так упорно, не изменяется так медленно, как нравы народные. Станем ли же удивляться, что во все цар ствование Петра встречаем черты быта, сходные с теми, какие отметил Крижанич? Ими изобилуют современные акты, след ственные дела Преображенской канцелярии, указы самого Пет ра, наконец, сочинения Феофана и крестьянина Посошкова 9 . В своей книге: «О скудости и богатстве» этот изумительный са моучка чрезвычайно сходно с ученым сербом характеризует со стояние русского общества: «Не точию у иноземцев свойствен ных христианству, но и бусурманы суд чинят праведен; а у нас вера — святая, благочестивая и на весь свет славная, а судная расправа никуды не годная, и никакие указы не состоятся, все ни во что обращаются, но всяк по своему обычаю делает. И донележе прямое правосудие у нас в России не устроится и всесовершенно не укоренится, то никакими мерами богатым нам быть, яко и в прочих землях, невозможно, такождо и славы доброй нам не нажить, понеже все пакости и непостоянство в нас чинят ся от неправого суда, от нездравого рассуждения, и от нерассмотрительного правления и от разбоев. Крестьяне, оставя свои домы, бегут от неправды. Древних уставов не изменя, самого правосудия насадить и утвердити невозможно. Неправда в пра вителях вкоренилась и застарела, от мала до велика все стали быть поползновенны — овые ко взяткам, овые же боящиеся сильных лиц. И того ради всякие дела государевы не споры, и сыски неправы, и указы не действительны: ибо все правители дворянского чина знатным норовят, а власть имут и дерзновение только над самыми маломочными людьми, а нарочитым дворя нам не смеют и лова воспретительного изрещи... Видим мы все, как великий наш Монарх трудит себя, да ничего не успеет; пото му что пособников по его желанию немного: он на гору аще и сам-десять тянет, да под гору миллионы тянут, то како дело его споро будет? Колико новых статей издано, а немного в них дей ства, ибо всех их древностная неправда одолевает. И того ради по-старому: кто кого сможет, тот того и забижает» *. Таким образом нетерпеливый Посошков находит и энергиче ские меры Петра еще недостаточными, требует еще более реши тельных преобразований. Но такое же нетерпение видно и в * Сочинения Ивана Посошкова. Изд. М. Погодиным. М., 1842. С. 87— 89, 95.
сильных средствах, какие употреблял Петр против вековых не дугов своего народа, будучи убежденным, что на первых порах его перевоспитания нельзя обойтись без принуждения и повто ряя свою любимую поговорку: «Легче всякое новое дело с Богом начать и окончить, нежели старое, испорченное дело починивать» *- Свой взгляд на неизбежность принудительных мер ве ликий правитель не раз выражал в письменных актах. Так, он писал однажды тульскому воеводе Ивану Данилову: «хотя что добро и надобно, а новое дело, то наши люди без принуждения не сделают» **. В одном из указов Петра (о введении китового промысла) говорится: «Когда в том старом и заобыклом государ стве (т. е. в Голландии) принуждение чинится, то кольми паче у нас надобно принуждение в том, яко у новых людей во всем» ***. Особенно же характеристичны слова его в указе об умножении мануфактур в России: «наш народ — яко дети неучения ради, которые НИКОГДА за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но ког да выучатся, потом благодарят, что ясно из всех нынешних дел: не все ли неволею сделано, и уже за многое благодарение слы шится, от чего уже плод произошел» ****. Здесь высказана по будительная причина многих действий Петра: понимая потреб ности России, чувствуя свое всемирно-историческое призвание, видя в других странах свои идеалы осуществленными, он не хо тел предоставлять неверному будущему исполнение того, что считал нужным и полезным, спешил действовать с лихорадоч ным нетерпением, знал цену времени и требовал, чтобы другие так же, как сам он, дорожили каждой минутой. Мы сейчас виде ли, что он в примере понудительных распоряжений приводил Голландию. В то время вообще европейские правительства не стеснялись в выборе средств для приведения в действие своих решений, и деспотическое начало было господствующим харак тером монархии. Сюда же относятся жестокие пытки и казни, в *" Пекарский. Ист<ория> Ак<адемии> н<аук>. Т. I. С. XXVIII. ** Голиков. Т. VIII. С. 193. *** П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т. VII. № 4348. f Там же. № 4345. П. 2. — «Петр иначе не мог смотреть на свой народ как на ребенка, хотя и одаренного разнообразными способностями, но не воспитанного, с великим будущим, но с малым настоящим и прошедшим. Этот взгляд он проводит во всех своих преобразовани ях, и целое столетие доказало, до какой степени он был прав» (Афа насьев. Государственное хозяйство при Петре В<еликом> / / Совр<еменник>. 1847. № IV. С. 79).
294
Я. Я. ГРОТ
которых обвиняют Петра. К сказанному прежде об этом можно прибавить, что строгость его происходила скорее от убеждения в ее необходимости, от понятий века и начал тогдашнего законо дательства, нежели от наклонности сердца. Уголовные законы в то время везде были более или менее суровы; самым разитель ным тому примером может служить Римская империя, где в ис ходе XVIII столетия, при самом человеколюбивом государе, Иосифе И 10 , еще были в ходу варварские телесные наказания палками, плетьми и розгами*. Да и вообще, при суждении о русских нравах в петровское время не надобно забывать, как ни зок был тогда еще и в Западной Европе уровень общественной нравственности и столь высоко ценимой ныне гуманности. Нет сомнения, что в свойствах незлобивого, смиренного русского на рода, особенно сельского люда, было много таких черт, которые бы должны были располагать законодателя к смягчению уго ловного кодекса; но дух времени противился тому. Говоря о же стокости наказаний при Петре, надобно согласиться, что в этом отношении он был вполне сыном своего века. Заметим наконец, что оправданием насильственной гибели целых масс народа при построении Петербурга могла служить в глазах Петра великая государственная цель, которую он в этом деле преследовал. Как искусный полководец иногда предпочитает кровопролитное, но решительное сражение продолжительному изнурению войска, так и Петру единовременное пожертвование множеством людей могло казаться дозволенным для окончательного устранения од ного из вековых препятствий, которые Россия до тех пор встре чала в своем развитии. В наше время, при наблюдении господствующих недостатков русского общества, невольно возникает у многих мысль, что пре образования Петра имели чисто внешний характер; что, изменив наружный облик и одежду высших классов, он только отдалил их от народа, дал им один поверхностный лоск образования, одно по добие европейской культуры; учреждением чинов создал только внешнюю приманку для честолюбия, сущности же нравов и обы чаев не изменил, истинного образования не дал. Вникнув в эти обвинения, на первый взгляд справедливые, мы увидим, что говорящие так требуют от Петра невозможного: они упускают из виду ограниченность сил человека, еще умаля* Menzel К. A. Neuere Geschichte der Deutschen. XII Band, l t e Abth. Breslau, 1847. P . 456; Задлер К. Опыт исторического оправдания П е т р а ! . СПб., 1861. С. 17.
Петр Великий
как просветитель
России
295
емых краткостью его жизни. Если бы Петр жил десятилетиями двумя или хотя одним более, то, конечно, и плоды его деятель ности были гораздо значительнее. Но жизнь его пресеклась именно тогда, когда он мог наконец среди мира всецело посвя тить себя заботам о внутреннем благоустройстве своей державы. В делах Петра можно смотреть только на его цели и на средства, им употребленные; последствия зависели много от его преемни ков, от множества внешних обстоятельств и внутренних при чин, действовавших в народе и обществе при дальнейшем разви тии событий и мер правительства. Не все предначертания Петра исполнялись; нередко делалось совершенно противоположное. Приведу пример, по-видимому, маловажный, но в самом дел не лишенный значения: Петр не любил французов и не оказывал никакого предпочтения французскому языку*; а между тем мы знаем, какое влияние нравы и язык этого народа стали приобре тать в русском воспитании и общественной жизни лет через двадцать после смерти Петра, при его дочери, и как это влияние до последнего времени все усиливалось, все более и более отчуж дая русских от своего собственного, народного. Петр Великий указал своей стране цель и путь; потомству предлежала задача уметь пользоваться указанием. Дело воспитания всегда начина ется заимствованиями, усвоением наружных приемов; лишь мало-помалу образование становится самостоятельнее, далее и глубже пускает корни. Внешние приманки честолюбию могут быть отменены, когда сделаются ненужными; но Петр знал лю дей, когда установлял табель о рангах. Притом она служила к проведению начала, прямо противоположного местничеству, ко торого остатки еще держались в понятиях о службе; в табели о рангах некоторые иностранные историки видят самое либераль ное учреждение, так как она всем, независимо от их происхож дения, открыла путь к достижению одною личной заслугой выс ших служебных успехов**. Не внешние различия в облике и * «Надобными языками для России почитал он голландской и немец кой, а с французами, говорил он, не имеем мы дела» (Нартов. Анекд. 104). О его нерасположении к Франции см. также: Соловь ев. Т. XV. С. 72, 75. — Разумеется, впрочем, что Петр не безусловно отвергал пользу французского языка: в Голландии в 1703 году «рус ские робята», по донесению Матвеева, учились по-голландски и пофранцузски (Там ж е . С. 61). k В разборе известного сочинения Кюстина 1 1 о России покойный Лабенский 1 2 , опровергая некоторые упреки Петру Великому и говоря о постепенном распространении образования в народе, употребляет довольно удачное сравнение: видели ли вы, говорит он, как иногда
296
Я. К. ГРОТ
одежде отдалили высшие классы от народа: взаимное отчужде ние произошло от других, более глубоких причин, и главною из них было крепостное состояние, к облегчению которого Преоб разователь уже придумывал меры *. В какой бы сфере деятельности мы ни стали наблюдать Пет ра, везде он нам явится ищущим истинной, существенной поль зы; собственный его быт, привычки, вся его личность лучше все го могут удостоверить нас, что он во всем постоянно и серьезно стреился не к поверхностно-блестящему, а к действительноважному. Особенно видно это в той области народной жизни, на вино, налитое в стакан воды, сначала держится на ее поверхности и только легкими струйками спускается вниз; но мало-помалу оно более и более проникает собою воду и наконец всю ее окрашивает своим цветом (Ein Wort uber Marquis von Custine's Russland im J a h r e 1839. Aus dem Franz. Berlin, 1844. S. 27. Подлинного разбора не удалось мне видеть). Относительно табели о рангах см., напр<имер>, мнение Шлоссере (Ист<ория> XVIII ст. Т. I. С. 169). В январе 1719 г. издан наказ воеводам, в котором между прочим го ворится: «Понеже есть непотребные люди, которые своим деревням сами безпутные разорители суть, что ради пьянства или инаго ка кого непостояннаго жития вотчины свои не токмо не улучшают, но разоряют, налагая на крестьян всякия несносные тягости, бьют их, мучат, отчего крестьяне, покинув тягла свои, бегают, и происходит отсюда пустота, а в государевых податях умножается доимка, того ради воеводе и земским комиссарам смотреть накрепко и до такого раззорения не допускать» и т. д. (П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т. V. № 3 2 9 4 . П. 31). В апреле 1 7 2 1 г . был издан именной укаг: «Обычай был в России, который и ныне есть, что крестьян и дело вых и дворовых людей мелкое шляхство продает врознь, кто похочет купить, как скотов, чего во всем свете не водится , а наипаче от семей, от отца или от матери дочь или сына помещик продает, отче го не малый вопль бывает: и его царское величество указал оную продажу людям пресечь, а ежели невозможно того будет вовсе пре сечь, то б хотя по нужде и продавали целыми фамилиями или семь ями, а не порознь» (Там же. № 3770). К числу мер Петра Великого, имевших целью облегчение участи крепостных, относилось и учреждение в 1714 году майората, «хотя, замечает г. Соловьев, по хозяйственным условиям цель не могла быть здесь достигнута» (Т. XVI. С. 225). В указе о майорате изложе ны следующие причины этого нововведения: 1) большая исправ ность в платеже податей и улучшение быта крестьян; 2) фамилии не будут упадать, но в своей ясности непоколебимы через славные и великие дома, и 3) прочие сыновья не будут праздны, ибо принуж дены будут хлеба искать службою, учением, торгами и прочим (Там же. С. 199). Ср.: П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т. V. № 2789.
rjemp
Великий
как просветитель
России
297
которую в последние годы царствования Петра преимуществен но было обращено его внимание. Я разумею народную нрав ственность. Понимая, что она зиждется на религиозном образо вании, на понятиях и верованиях народа, он посвятил все свои усилия, всю свою энергию этим основам духовного развития, опираясь в том на своего просвещеннейшего сотрудника, Феофа на Прокоповича. Памятником их совокупных усилий в этом деле является зна менитый «Духовный Регламент», составленный Феофаном по мыслям Петра, труд, достойный изучения в самом отдаленном потомстве, показывающий, как высоко над своим веком стояли и Государь, и святитель по своим понятиям. Известно, что это узаконение издано по поводу учреждения Синода*. Поэтому в книге прежде всего подробно объясняется значение этой меры. Главною причиною откровенно представлена опасность двудержавия при патриаршестве: простой народ не понимает различия между высшей духовной и светской властью, и, поражаясь вели кой честью верховного патыря, считает его равносильным мо нарху или даже ставит выше; таким заблуждением могут вос пользоваться властолюбивые духовные или другие коварные люди в случае столкновения между обеими властями. А что бу дет, если и сам пастырь захочет обратить себе в пользу такое мнение о своем сане? ** Все остальное содержание Регламента направлено к искоре нению суеверий, ложных понятий и вредных обычаев, к образо ванию народа учением, проповедью, возбуждением к труду и добрым примером. После объяснения цели учреждения Синода рассматриваются дела, ему подлежащие, и именно сперва дела общие всем, как духовным, так и мирянам, как высокопостав ленным лицам, так и простолюдинам. Здесь указываются разного Рода заблуждения, напр<имер> ложно-вымышленные истории о святых, либо противные православному учению, либо бездельн ые, смеха достойные повести, которым простой народ, однако Же > верит, когда он «не может между десным и шуим рассуж дать, но что-либо видит в книге написанное, того крепко и упря мо Держится» ***. Тут затронуты также нелепые поверья и обыВ руках моих был экземпляр издания «Духовного Регламента», на печатанного гражданской печатью «в санкт питербургской типо графии» 1721, сентября 16 (в лист). ** Д<уховный> Р<егламент>. С. 4. *** Там ж е . С. 7.
298
\
Я. К. ГРОТ
чаи, напр., празднование каждой пятницы или предание КиевоПечерского монастыря, что погребенный там человек, хотя бы он и без покаяния умер, непременно будет спасен. Далее рассуждается об обязанностях духовенства поучать на род словом Божиим. В Регламенте рассеяны многие черты, по казывающие низкую степень образования тогдашних духовных. Они по грубости нравов мало отличались от народа: публично предавались пьянству, являясь нетрезвыми даже в храмах, уча ствовали в кулачных боях и проч. * Не всякий даже епископ был в состоянии сочинить слово, которое обязан был произносить во время объезда епархии, и потому на такие случаи предписыва лось приготовить слово в Синоде для прочтения епископом в по сещаемых им церквах**. Но в «Регламенте» выражена надеж да, что «в России, помощию Божиею, скоро и от духовного чина грубость отпадет» ***. Так как, при многочисленности право славного люда, недостает священников, которые бы могли наи зусть проповедовать «догматы и законы Священного Писания», то признано необходимым издать небольшие общепонятные книжки. Они должны содержать все нужное к народному на ставлению и по частям читаться в церкви. Их нужно три: 1-я, о главнейших спасительных догматах веры и заповедях; 2-я, об особенных всякого сословия обязанностях; 3-я будет состоять из собрания проповедей. Книги были и прежде, говорится в «Ду ховном Регламенте», но они писаны на еллинском языке, а сла вянский перевод их стал темен, и его с трудом разумеют даже люди обученные, а «простым невежам он и вовсе непостижим». Поэтому новые книжки будут написаны просторечием****. Мысль эта была отчасти уже исполнена перед появлением Регламента: в 1720 году Феофан напечатал букварь с молитвенни ком под заглавием: «Первое учение отрокам», которое и было потом употребляемо при преподавании грамоты не только ду ховным, но и мирянам. Остальные книжки не были изданы при * Д<уховный> Р<егламент>. Приб. 6. П. 26. — В этом отношении свидетельство Регламента согласно с вышеупомянутым отзывом Пуффендорфа (см. здесь прим. 46), в котором, между прочим, гово рится: «Самые священницы (в России) толико суть грубы и всякаго учения не причастны, яко токмо прочитывати едину и вторую Божественнаго писания главу или толкование евангельское умеют, больше же ничтоже знают». ** Там же. С. 19. *** Там же. С. 5. **** Там же. С. 9; С. 20. П. 8.
Петр Великий
как просветитель
России
299
Петре. За год до своей смерти он собственноручной запиской на поминал Синоду о необходимости сделать, т. е. издать, «краткие поучения людям», между прочим, и катехизис*. Епископам Духовный Регламент вменяет в обязанность иметь при архиерейских домах школы для священнических де тей, и только обученные в этих школах могут быть допускаемы к священству; за поставление же в священники и в монахи нео бученного епископ подвергается наказанию**. При правилах о новых училищах помещена любопытная апология учения, где, между прочим, отрицается, чтобы от него могли происходить ереси: когда врач опоит отравою, нельзя винить в том врачебную науку; а когда «ученый солдат хитро и сильно разбивает, того виновно есть учение воинское». В доказательство пользы обра зования приводятся примеры из истории. Учение доброе и осно вательное названо корнем и семенем и основанием всякой пользы как отечества, так и церкви. Дурное, мечтательное уче ние порождает только высокомерие: вкусившие его бывают глу пее неученых, считают себя всезнающими, не хотят более ни чи тать книг, ни учиться, тогда как, напротив, «прямым учением просвещенный человек никогда сытости не имеет в познании своем, но не перестает никогда же учитися, хотя бы он и Мафу саилов век пережил». К характеристике «неосновательных муд рецов» прибавлены еще следующие черты: они подобострастны перед властями, ненавидят равных, завидуют истинно образо ванным, которых при всяком случае готовы обнесть, склонны к возмущению и проч. *** Кроме училищ при архиерейских домах, предположено учре дить духовную академию, в которой могут учиться и дети мирян, а при Академии — семинарию. После подробного изложения правил об обучении и испытаниях в этих заведениях следуют правила о проповеди, касающиеся не только самой сущности Дела, но также наружных приемов на кафедре и поведения пропо ведника вне церкви: ему предписывается простота, смиренномуд рие, запрещается мстить противникам своими резкими выход ками и намеками в проповедях, хвалиться в обществе своими Успехами и т. п. **** В начертании обязанностей духовных начальников особенноГо внимания заслуживает наставление о правильном вспоможе* * * *
Пекарский. Т. I. С. 178. Д<уховный> Р<егламент>. С. 13. Приб. 1. Там ж е . С. 22—24. Там же. С. 33—34.
300
Я. К. ГРОТ
нии нищим: «Многие бездельники при совершенном здравии за леность свою пускаются на прошение милостыни и по миру хо дят бесстудно и иные же в богадельни вселяются посулами у ста рость, что есть богопротивное и всему отечеству вредное: от сего скудость и дорог бывает хлеб». Законодатель напоминает, сколько тысяч в России таких тунеядцев, которые нахальством и лукавым смирением чужие труды поедают, получая подаяние в ущерб истинно нуждающимся. Яркими красками описывается вред, наносимый обществу этими порочными людьми, из ко торых многие делаются разбойниками, зажигателями, возмути телями, другие искажают своих младенцев, чтобы обмануть ми лосердие *. Против подобных нищих-бродяг Петр еще в начале столетия (1705) издал строгий закон, повелевающий ловить их, отбирать деньги, а самих приводить в Монастырский приказ для наказания, равно как и тех, которые будут подавать им милос тыню: кто хочет помогать нищим, пусть дает в богадельни**. Теперь Синоду вменено в обязанность озаботиться о средствах к искоренению этого зла. К Духовному Регламенту присоединено изданное несколько позднее прибавление о духовенстве и монашестве. Здесь частию развиты подробнее прежние правила, частию включены новые. Так, напр., предписано испытывать ставленников и не опреде лять тех из них, которые окажутся ханжами, лицемерами или суеверами, рассказывающими сны и видения. Чтобы священник знал, как в разных случаях исполнять свои обязанности, долж ны быть написаны на каждый случай особые статьи, кбторые бы он мог говорить наизусть или по книжке читать больному, умира ющему, ведомому на казнь и проч. Такие наставления признаны нужными, «покамест подаст Бог увидеть в России совершенное учение» ***. В то же время запрещено приглашать священников на дом для службы, и всякое вымогательство, с их стороны, вы сокой платы за требы объявлено противозаконным ****. Особенно важны приложенные к Регламенту постановления о монашестве. Давно уже Петр Великий старался ограничить как число монастырей и монахов, так и вкравшиеся в монастырскую * Там же. С. 42—43. ** Еще ранее, в 1691 г. (П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т. III. № 1424) был издан закон против нищих обманщиков. *** Д<уховный> Р<егламент>. Приб. 2. **** т а м же. С. 4 3 . П. 13. Приб.; С. 4. П. 19. — Подобные вымогательст ва нередко встречаются еще и в наше время (см.: С<анкт->П<етер>б<ургские> вед<омости>. 1872. № 95).
Петр Великий
как просветитель
России
301
жизнь злоупотребления, предмет общих жалоб. Преобразования в этом смысле начались с учреждения монастырского приказа в 1701 году. Вскоре запрещено было постригать кого бы ни было без царского указа; для лучшего исполнения иноческого обета отобраны у монашествующих вотчины и угодья; взамен того каждому монаху назначено вознаграждение частью деньгами, частью в натуре*. С изданием Духовного Регламента определен возраст, ранее которого нельзя постригаться: для мужчин — 30 лет, для женщин — 50; служащие, военные люди вовсе не до пускаются к монашескому житию и т. д. Всякому пострижению должен предшествовать трехлетний искус или послушничество. Настоятели не должны позволять монахам оставаться праздны ми, но всегда занимают их каким-нибудь делом. При этом заме чено, что хорошо бы завести в монастырях ремесла, напр., сто лярное и иконописное. По всем обителям определено учить иноков чтению и объяснять им Священное Писание; вообще ус тановлены правила для честного монашеского жития**. Впо следствии предписано, чтоб число вновь принимаемых не пре вышало числа выбывающих и чтоб отставные солдаты в этом случае были предпочитаемы всякому другому. Заботы об очищении религиозных понятий и о преобразова нии монастырей занимали Петра и после издания Духовного Регламента, в остальные годы его жизни, особенно после возвра щения из персидского похода. В народе было распространено лицемерие и ханжество. Петр давно намеревался издать обличи тельную книгу против ханжей, и, наконец, сам составил для та кого сочинения программу, в которой, указав порознь грехи против каждой заповеди, вывел заключение, что всеми ими вме сте осуждается и лицемерие, хотя оно ни в одной из них не на звано по имени: «сей грех все вышеописанные в себе содержит», говорит Петр и развивает эту мысль в применении к каждой запо веди. По этой программе Феофан написал задуманную государем книгу о блаженствах, которая и была напечатана***. Замеча тельно, что ненависть к ханжам проявидась уже в шестнадцати летнем Петре: видя при дворе своей невестки, царицы Праско вьи Федоровны, юродивых и пустосвятов, которым оказывали Уважение как святым и пророкам, молодой царь назвал этот Двор госпиталем уродов и лицемеров. Во всю жизнь он любил ра зоблачать обманы, подлоги и ложные чудеса, которым корысто* Соловьев. Т. XV. С. 121. * Д<уховный> Р<егламент>. Приб. С. 11. * Чистович. Феоф<ан> Проп<оведник>. С. 125.
302
Я. К. ГРОТ
любивые святоши старались выманивать деньги у легковер ных*. К монашеству Петр относился все более и более неблаго склонно: в особой записке, рассмотрев происхождение его и зна чение, он заметил, что монахи большею частию тунеядцы и ко рень всему злу праздность. «Прилежат ли же разумению Божественного писания и учения? Всячески нет. А что говорят: молятся, то и все молятся, и сию отговорку отвергает Василий святой 13 . Что же прибыль обществу от сего? Воистину токмо старая пословица: ни Богу, ни людям, понеже большая часть бе гут от податей и от лености, дабы даром хлеб есть» **. Поэтому монастырям поставлялась на будущее двоякая общеполезная цель: исполнять человеколюбивые обязанности и замещать из среды братии церковные должности. Ровно за год до своей кон чины Петр подписал указ, составленный им по этой мысли при участии Феофана: тут монастырям дается, между прочим, на значение пристанищ для подкидываемых младенцев, для пре старелых, больных и увечных; наконец, в монастырях же долж ны быть учреждаемы школы***. Вскоре приняты были и меры к исполнению этих предположений; но смерть Монарха расстро ила дело в самом начале, и «все оное, по словам историка Тати щева, в забвении осталось» ****. Я позволил себе остановиться особенно на Духовном Регла менте и последующем развитии выраженных в нем идей, чтобы показать, какое глубокое значение имела просветительная дея тельность Петра Великого. Таково же было все его обширное и многосложное законодательство; везде он преследовал высшую цель — пробудить и направить духовные силы своего народа, за ставить его учиться и работать, распространить здравые поня тия и вызвать самодеятельность, словом, сообщить народу ту же предприимчивость, то же стремление к лучшему, какими был оживлен великий Вождь его. Можно было бы доказать это под робным разбором законов и учреждений Петра Великого, пере числением множества основанных или задуманных им учи лищ ***** и проч. Но все это трудно было бы совместить в одном * ** *** **** ****
Голиков. Т. XV. Ан. 22—27. Соловьев. Т. XVIII. С. 204. Чистович. С. 142, 574. Росс<ийская> ист<орическая> кн<ига>. Т. I. Ч . 2. С. 575. От школы Петр требовал преимущественно практического направ ления, и потому не мог быть доволен московскою академией. Он хо тел школы, откуда бы «во всякие поребы люди происходили, в пер-
Петр Великий
как просветитель
России
303
чтении, и я спешу перейти к краткому очерку той деятельности Петра, которая прямо относилась к задаче распространения зна ний путем литературы. Понятно, что в обществе, где грамотность была еще только достоянием немногих, книжное дело не могло получить большо го развития и значения. Но тут на помощь Преобразователю яв ляется другое орудие — устное слово. Составитель Духовного Регламента архиепископ Феофан был и вообще ближайшим со трудником Петра в деле народного просвещения, посредником между ним и народом в объяснении и оправдании преобразова тельных идей и начинаний Государя. Не будучи председателем Синода, занимая в нем второстепенное место члена, Феофан во всех преобразованиях Петра является однако же возле первоначальника их, могучим словом пролагает им путь в жизнь и дело. Нельзя не подивиться прозорливости, с какою Петр еще до Полтавской победы умел угадать и приблизить к себе этого род ственного ему по гению и характеру, по любознательности и всем стремлениям человека, первого по учености в тогдашней России и одного из первых в целой Европе. Воспитанный в Риме, но вооруженный всеми средствами науки, таланта и душевной энергии против козней папизма, заклятый враг иезу итов, Феофан начал свое поприще профессорскою кафедрой в Киевской духовной академии и уже тут, новым духом препода вания, враждебным схоластике, показал себя передовым деяте лем в науке *. Вполне приготовленный таким образом к понима нию великих замыслов своего Государя, Феофан всем сердцем предался ему и стал поверенным его задушевных дум, востор женным ценителем его дел, рьяным противником невежества и застоя. Его проповеди и еще выше их стоящие похвальные слова его часто исполнены иронии и принимают характер сатиры на современные нравы; выставляя на позор предрассудки и суеве рия, отличаясь по таланту автора от прежних произведений этоковную службу и гражданскую, воинствовать, знать строение и во инское врачевское искусство» (Соловьев, XV, 99). На пьянство Петр смотрел как на обстоятельство, увеличивающее степень преступления, сделанного в этом состоянии, и виновный подвергался булыпему наказанию (П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т. VI. № 3485; Морск<ой> Устав. 1720, Генв. 13. Кн. V. Гл. II, п. 31). Штелин приводит отзыв Государя об одном провинившемся: «Он тем более заслужил двойное наказание, что умышленно привел себя в состояние опьянения, лишающее рассудка» (Std'hlin, 156). * Пекарский. Разбор соч<инения> г. Чистовича «Феофан Пр<оповедник>». С. 7.
304
Я. К. ГРОТ
го рода, они становятся на почву живой действительности и ру ководят мнением толпы. По праведливому замечанию г. Сама рина 14 , проповеди Феофана напоминают писателей первых вре мен реформации, которые также боролись с невежеством и в чувстве своей силы предвидели успех борьбы*. Вот, напр<имер>, как Феофан характеризует некоторых из своих собратьев: «До того пришло, и в те мы времена родились, когда слепые сле пых водят, самые грубейшие невежды богословствуют и дог маты смеха достойные пишут, учения бесовские предают, и в предании бабьим басням скоро веруется, прямое же и основа тельное учение не только не получает веры, но и гнев, вражду, угрозы вместо возмездия приемлет». Оправдывая введение лето исчисления с 1 января, он осмеивает раскольников, которые для охуждения этой новизны прибегают, по его словам, и к физике, и к грамматике, и к географии, и к арифметике, и к архитекту ре, и к музыке, и к мануфактуре, и к хиромантии. «Что же? — спрашивает он, — чудо было бы, если б они оставили хроноло гию: не оставили, ибо перенесенное от сентемвриа на генварь но во летие, которое установил державнейший Монарх наш лучше го ради сословия с народами европейскими в контрактах и трактатах, також и для порядку чинов государства своего, наи паче же для исчисления лет от пришествия в мир Сына Божия, ставят в великую ересь пономари апостати, и погублением лет Божиих нарицают». В другой раз Феофан превозносит пользу путешествий, доказывая ее примером самого Государя. В слове на мир со Швециею, рассуждая о благотворных последствиях, каких можно ожидать о прекращения войны, оратор ловко каса ется важнейших общественных недугов. Надежды, по его мне нию, могут осуществиться только при следующих условиях: если не будет расхищения государственных интересов, если не будет в судах тлетворного пристрастия и злодейственных взя ток, если переведется многое множество тунеядцев, искоренят ся татьбы и разбои, и искусство экономическое заведется; если, от ложа высокое об нас мнение, гнушаться начнем грубости и не вежества, и детям нашим (ревнуя прочим честным народам) лучшего во всем исправления пожелаем**. В сатирических вы ходках Феофана можно иногда отыскать личные намеки, и это встречается у него не в одних речах, но и в других сочинениях, * Самарин Ю. Стефан Яворский и Феофан Прокоп<ович>. М., 1844. С. 154. ** Феофан Пр<оповедник>. Слова и речи. Ч . I. С. 205; Ч . II. С. 67, 96, 115.
Петр Великий
как просветитель
России
305
даже в Духовном Регламенте, где, напр<имер>, в изображении нестройных движений оратора на кафедре современники узнали приемы Стефана Яворского *15. Сочинения Феофана служат важным литературным памятни ком петровского времени, можно бы сказать, важнейшим, если б не было еще более драгоценного: это — произведения пера са мого Государя: его указы и прочие законодательные труды, его исторические заметки и записки, наставления и, наконец, пись ма — все это замечательно не только в политическом, но и в дру гих отношениях. Известно, что большая часть государственных актов его царствования писаны им самим или под непосредст венным его руководством. Изучение Петра с этой стороны пред ставляет почти нетронутую еще задачу будущих его историков. Вместе с тем этот великий монарх, ко всему прилагавший соб ственный труд, принимает непосредственное участие в возника ющем книжном и типографском деле. При всех своих бесчис ленных реформах, при военных действиях, занявших почти половину его жизни, он умел находить время и для неусыпных забот об издании книг. Мы видим его беспрерывно деятельным для этой цели: он выбирает книги для переводов, исправляет их слог, направляет развитие письменного языка; он же заводит типографии, улучшает шрифты, наконец, установляет новую гражданскую печать. Таким образом, Петр Великий положил начало русской свет ской литературе. Конечно, изданные при нем книги по большей части не представляют ни научного достоинства, ни живого ин тереса: это элементарные руководства, написанные тяжелым, неправильным языком, без всякого оттенка изящного; они, соб ственно, не составляют даже литературы как выразительницы современного общества; если при Петре какой-либо отдел сочи нений заслуживает этого названия, то разве только отдел прави тельственной литературы, также произведения Феофана и неко торых других духовных. Тогдашние светские книги наши не более как лепет начинающего говорить младенца. Но и эти сла бые попытки науки были нужны как первая ее ступень, как семя для будущего питательного или роскошного плода. Полная картина этой зарождающейся светской литературы представлена нашим уважаемым сочленом П. П. Пекарским 16 в обширном исследовании «Наука и литература при Петре Вели ком». В этой картине самым живым лицом, душою всего дела является сам Петр, не только как двигатель, но и как творец на* Пекарский.
Т. I. С. 495.
306
•Я. К. ГРОТ
шей первоначальной книжной литературы, проложивший свои ми заботами путь славнейшему ее деятелю, Ломоносову, и всем за ним последовавшим. Любопытно, что старания Петра о переводах начались почти с детства его. Сохранился в рукописи перевод об артиллерий ском и фейерверочном искусстве, с означением на нем 1685 года (т. е. когда Петру было всего 13 лет) и с отметкою, что перевод сделан по повелению цар# Петра Алексеевича*. Характером всей деятельности Петра объясняется тот знаме нательный факт, что колыбелью русской светской литературы и гражданской печати сделалась не Москва, а Западная Европа. В Голландии не только печатались, но и переводились наши но вые книги научного содержания. Первым исполнителем планов Петра в этом отношении был живший там уроженец нынешней Западной России Копьевич. В Амстердаме книги его некоторое время печатались славянскими буквами; там же был отлит в первые годы XVIII столетия и новый гражданский шрифт, кото рым в 1708 г. стали печатать в Москве. Известно, что о проис хождении этого шрифта нет положительных сведений: мы не знаем в точности ни времени, ни обстоятельств его изобретения. Пробегая книги, напечатанные в Голландии по-славянски, и встречая в них иногда, особенно в заглавиях и в курсивах, слова и целые строки, отличающиеся округлостью и напоминающие нынешнюю печать, — невольно приходишь к догадке, что мысль о гражданской азбуке развилась в Петре постепенно при просмотре этих книг, так что наконец он составил или повелел составить целый русский алфавит по образцу тех букв, которые своею простотою, своим сходством с латинским шрифтом осо бенно ему нравились **. Для перевода книг употребляемы были Петром частию ду ховные, в среде которых до его времени сосредотачивалась вся книжная образованность, частию светские лица. Духовных пе реводчиков находил он то в Московской славяно-греко-латин ской академии, как, напр<имер>, ректора ее Лопатинского 17 , то в монастырях, то в Киевской академии, которой давались пору* Пекарский. Т. I. С. 220. * Внимание, с каким Петр в первые годы печатания книг граждан ским шрифтом следил за всеми подробностями этого дела, может служить к подтверждению предания, что гражданская азбука изо бретена им самим (См. письма к нему Мусина-Пушкина. Т. II. С. 646 и т. д.).
jjernp Великий
как просветитель
России
307
чения при посредстве киевского губернатора, князя Д. М. Голи цына. К тому же разряду переводчиков принадлежат греки, бра тья Лихуды 18 , когда они были в Новгороде при школе Иова 19 , и другие лица, занимавшиеся там под надзором этого митрополи та. По учреждении Синода Петр стал возлагать на это духовное собрание перевод некоторых книг, предоставляя ему выбор спо собных к этому делу людей. Так, из Синода было поручено Бужинскому перевести «внятно и хорошим штилем» сочинение Пуффендорфа о должности человека и гражданина, а типограф скому справщику Ал. Барсову 20 — сочинение Аполлодора 21 о языческой религии; книга о сельском и полевом хозяйстве не мцев была переведена двумя синоидальными переводчиками Розенблутом 22 и Козловским 23 . Кроме них, переводчиками из ми рян при Петре Великом были: 1) иностранцы, давно служившие в России, как Виниус, который переводил: Устав судебных во инских законов, механику, фортификацию, артиллерию и гол ландский лексикон; 2) справщик, а после директор московской типографии Поликарпов 24 ; 3) лица, находившиеся на службе при Посольском приказе, как, напр<имер>, братья Шафировы 25 ; 4) шведы, попавшие в плен, из числа которых один известный переводчик, Шиллинг, служил также при Посольском приказе; и, наконец, 5) русские, находившиеся за границею по повеле нию Царя или получившие там воспитание и потом служившие переводчиками в том же Приказе, а позднее в Коллегии ино странных дел, как, напр<имер>, князь Долгорукий, Петр Андр. Толстой и Иван Зотов *. В заботах Петра Великого о переводе иностранных книг на русский язык особенно замечательно его старание привлечь к тому западных славян, от которых он ожидал в этом деле значи тельного облегчения по их превосходству над нами в образова нии и по родству их языков с русским**. Это было, впрочем, только дальнейшим развитием мысли, уже давно заставлявшей Москву искать в своих умственных нуждах помощи в Малорос сии и Киеве; разница состояла в том, что до Петра позволяли себе приглашать только единоверцев; он же не обращал внима ния на религию полезных ему людей. Сначала Петр избирает та ким образом для перевода и печатания русских книг белорусса Или поляка, по исповеданию реформата, Копьевича. Потом он обращается для переводов к западным славянам, впрочем, наДобно заметить, не по какому-либо племенному пристрастию, а с * Пекарский. '* Там же.
Т. I. Гл. IX.
308
Я. К. ГРОТ
чисто утилитарною целью, так же точно, как он в других случа ях обращался к голландцам, немцам или шведам. В отношении к южным или придунайским славянам Петр имел другие осно вания сочувствия — именно единоверие и политику. Во время первой турецкой войны посланный на конгресс Возницын 26 пи сал Государю: «Если б дойтить до Дуная, не только тысячи, — тьмы нашего народа, нашего языка, нашей веры, и все мира не желают». В 1710 году Петр отправил сербского полковника Милорадовича 27 для подъятия против Порты черногорцев, с грамо тою, в которой обещал им награды и привилегии за службу: «ибо мы себе иной славы не желаем, токмо да возможем тамош ние христианские народы от тиранства поганого освободить, православные церкви тамо украсить и животворный крест воз высить» *. Представителем приверженности южных славян к России при Петре Великом является «иллирийский шляхтич» Савва Рагузинский 28 , который сначала тайно помогал в Константино поле нашему послу Толстому, а позднее действовал заодно с нами вооруженною рукою в Польше и в Молдавии. Переселив шись в Россию, он за верную службу получил торговые привиле гии, но занимался в то же время литературою и, между прочим, перевел на русский язык известное сочинение Орбини «И regno degli Slavi» («Царство славян») под заглавием «Книга историо графия». Перевод этот напечатан в 1722 году**. Мы не знаем, был ли он предпринят по вызову Петра, но имеем положитель ное сведение о поручении переводов западным славянам. Переводчики приискивались в Праге: Петр писал в Вену свое му поверенному в делах Аврааму Веселовскому о найме приказ ных «невысоких чинов» из бемцев, шленцев или моравцев (т. е. чехов, лужичан, моравов), «которые знают по-славянски», ве лел отыскать универсальные лексиконы и книгу юриспруден цию, потом съездить в Прагу и там в иезуитских школах усло виться с учителями о переводе как этих, так и других книг: «и понеже, — писал Государь, — некоторые речи их несходны с на шим словенским языком, и для того можем к ним прислать рус ских несколько человек, которые знают по-латыни и лучше мо гут несходные речи на нашем языке изъяснить». Вследствие того и были посланы в Прагу два ученика славяно-латинских школ (Московской духовной академии) и монах Спасского мо настыря Феофил Кролик 29 , к которым позднее велено присоеди* Соловьев. Т. XIV. С. 329; Т. XVI. С. 79. ** Пекарский. Т. I. Гл. IX.
Петр Великий
как просветитель
России
309
н цть еще одного или двух переводчиков из Москвы или из киев ских чернецов. После оказалось, как писал Веселовский, что предварительно переводить на чешский язык излишне, так как из русских переводчиков один (Кролик) настолько применился к немецкому, что сам с него переводит без всякой трудности, а другой с чешского преводить и всего разуметь не может. «Итако, прибавлено в донесении, за чешский язык деньги платятся токмо напрасно, ибо мочно то чинить в российском государстве без многого иждивения» *. Чехами же Петр думал воспользоваться для улучшения рус ского театра. В 1720 году Ягужинскому, бывшему в Вене, дано было поручение пригласить в Петербург несколько актеров из Праги. Встретилось однако ж затруднение приискать достаточ ное число искусных в театральном деле чехов, а те немногие, ко торые соглашались ехать, запросили слишком высокую цену. Чем кончились эти переговоры, неизвестно**. Наконец, здесь же следует упомянуть и о видах Петра на славян в отношении к ученому образованию русских. В проекте учреждения академии наук предполагалось, чтобы каждый из приглашенных в акаде мики привез с собой одного или двух помощников, которые бы занимались под его руководством или готовились в преподавате ли академической гимназии. Против этого места Петр припи сал: «Надлежит по два человека еще прибавить, которые из славенского народа, дабы могли удобнее русских учить, а каких наук, написать именно» ***. Как сильно заботы о книжном деле занимали Петра, видно из того, что они нигде не покидали его ****: даже во время походов, находясь в Польше, в Ливонии, в Астрахани, он не переставал думать об этом и посылал оттуда свои приказания и наставления переводчикам. Не раз он и в часы увеселений заводил речь о лю бимом предмете. Так, в 1718 году управлявший Монастырским приказом Мусин-Пушкин писал к Поликарпову, что был спро шен Государем на свадьбе у князя П. Голицына, «отчего по сю Пору не переведена книга Виргилия "Урбина" о начале всяких изобретений, — книга небольшая, а так мешкаете». Иногда по-
* Там же. ** Там же. '** Еуник. Сборник материалов для истории Ак<адемии> н<аук>. Т. I. С. X. ** В памятных заметках Петра встречается много следов его забот ливости о сочинении и переводе книг (см., напр.: Голиков. Т. XI. С. 455—456, 493).
310
Я. К. ГРОТ
добные требования Петра сопровождались угрозами. Однажды, повторяя многократное напоминание такого рода, Мусин-Пуш кин писал Поликарпову: «Ныне великий Государь приказал, ежели не переведут книг, лексикона и прочих, до того времени жалованья не выдавать, п о к а з е переведут». При этом все отрасли знаний, как теоретических, так и прак тических, попеременно составляли предмет заботливости Пет ра; между прочим, он обратил внимание на историю и геогра фию России. Было уже упомянуто, что к русской истории он пристрастился еще в детстве. Киевский Синопсис, единствен ный до него изданный сборник разных сказаний о прошлом Рос сии, не мог удовлетворять Царя, и в 1708 году Поликарпов по лучил чрез Мусина-Пушкина приказание (оставшееся, впрочем, без исполнения) составить русскую историю от начала царство вания Василия Ивановича до настоящего времени. Замечатель но наставление Мусина-Пушкина Поликарпову, что «его царс кое величество желает ведать» собственно русскую историю, «а не о начале света и других государствах, понеже о сем много пи сано. И того ради надобно тебе из русских летописцев выбирать и в согласие приводить прилежно. О сем имей старание, да имаши получить немалую милость; от гнева же да сохранит тебя Боже!». В последнее пятилетие царствования Петра сделаны были им два важные распоряжения о собирании по всему госу дарству, по монастырям и соборам всех епархий, рукописных источников русской истории, — летописей, хронографов, гра мот, писем и т. п. По указу 1720 г., такие документы дожны были присылаться в Сенат, а вследствие указа 1722 г. для той же цели отправлены были от Синода нарочные. Распоряжения эти не привели, однако же, к значительным результатам. На издание географических карт и описание разных местнос тей России Петр обратил внимание еще после первого своего пу тешествия, к чему способствовало, конечно, знакомство его с голландцем Витсеном, любителем и знатоком географии. Еще более развилась в Петре эта заботливость после посещения, во второе путешествие, Парижа, когда он сблизился с тамошними учеными и был избран в члены французской Академии наук. С первых годов XVIII столетия чаще и чаще даются им поручения исследовать на местах, снимать на карты и описывать разные более или менее отдаленные края России. Скоро возникла у него мысль об изготовлении генеральной карты всего государства, и для этого адмиралу Апраксину, заведовавшему Морской акаде мией, велено было приготовить несколько учеников, с тем что бы в каждую провинцию послать по два человека, которые бы из
Петр Великий
как просветитель
России
311
снятых ими местных карт могли после составить генеральную карту России. В конце 1720 года действительно последовало рас поряжение об отправке этих учеников, и по смерти Петра издан был Кириловым 30 (1726—1734) составившийся из их трудов первый русский атлас *. Вот несколько фактов из той сферы деятельности Петра, ко торая, как ни мало она заметна в блеске его государственных дел, занимает почетное место в ряду всего им совершенного. Но этот краткий очерк ее был бы слишком неполон, если б мы не прибавили к нему хотя немногих образчиков литературных взглядов Петра. Заметим, что хотя все им самим писанное до вольно сильно отзывается церковнославянским элементом с примесью полонизмов и особенно западно-европейских слов, од нако ж, с другой стороны, язык его богат народными идиотизма ми, присловьями и поговорками. В письмах своих он, кроме того, любит шутку, юмор, игру слов, картинность выражений. Поэтому не удивительно, что Петр уже чувствовал необходи мость заменять, по крайней мере в книгах, назначенных для практической пользы, славянский язык просторечием. Эта мысль не раз выражается в наставлениях, которые от имени Го сударя давались переводчикам. Так, Мусин-Пушкин, возвра щая Поликарпову переведенную им географию, писал ему, что она «переведена гораздо плохо», и прибавлял: «того ради ис правь хорошенько не высокими словами словенскими, но про стым русским языком, також и лексиконы. Со всем усердием явися и высоких слов словенских класть не надобеть, но посоль ского приказа употреби слова» **. Так же точно и верный испол нитель мыслей Петра Феофац^в предисловии к упомянутому выше букварю, жаловался, что до тех пор дети лишались надле жащего воспитания от того, что в России книжки для первона чального обучения закону Божию были написаны славянским высоким диалектом, а не просторечием. В то же время Петр настойчиво требовал ясности, сжатости и простоты изложения: он был враг всякого многословия и запу* Пекарский. Т. I. Гл. IX, XI—XII. * Соловьев. Т. XVI. С. 317—318. — Согласно с этими наставлениями, и сам Поликарпов, в предисловии к одному из своих переводов в 1718 году пишет: «Географию преводих сию не на самый славенский высокий диалект против авторова сочинения и хранения пра вил грамматических; но множае гражданского посредственного употреблях наречия, охраняя сенс и речи самого оригинала ино язычного» (Бычков А. Каталог хранящимся в Императорской пуб личной библиотеке изданиям, напеч<атанным> гражд<анским> шрифтом при Петре Великом. С. 161).
312
Я. К. ГРОТ
танности в мыслях. «Надлежит, — говорил он своему секретарю Макарову, — законы и указы писать ясно, дабы их не перетол ковывали» *. В переводах Петр дорожил точною передачею смысла без рабского воспроизведения выражений. Осуждая тем ноту некоторых мест в представленном ему рукописном перево де книги об укреплении городов, он писал переводчику, сыну своего бывшего воспитателя*, Ивану Зотову (1709): «Надлежит вам остерегаться в том, дабы внятнее перевесть, а особливо те места, которые учат, как делать, и не надлежит речь от речи хранить в переводе, но точию сии выразумев, на свой язык уже так писать, как внятнее может быть». В другой раз он так выра зился в собственноручной записи Синоду об известной нам уже книге относительно немецкого домашнего хозяйства: «Немцы обыкди многими рассказами негодными книги свои наполнять только для того, чтобы велики казались, чего, кроме самого дела переводить не надлежит». В руководство Государь прило жил и образец перевода, «дабы по сему книги переложены были без лишних рассказов, которые время только тратят и чтущим охоту отъем лют» **. Рассмотрев некоторые из просветительных целей и средств Петра Великого, коснусь в заключение вопроса: как относился народ к его деятельности? По тогдашнему состоянию нравов в России, по множеству случаев противодейстия великим намере ниям Государя можно бы заключить, что народ вообще враждеб но смотрел на Петра. На деле выходит противное, и в этом луч ше всего выражается историческое призвание русской нации. Впрочем, самое появление в России такого деятеля и успешное исполнение его планов не были бы возможны без предрасполо жения народа к тому развитию, на путь которого он был, по-ви димому насильственно, двинут Преобразователем. Было уже сказано, что Россия хотя медленно, но издавна подготовляема была царями к вступлению на этот путь. Когда для нее, нако нец, рухнули вековые преграды, движение государственной жизни, долго сдержанное, не могло сделаться стремительным; пробужденный внешнею силой, вызванный к чрезвычайным на пряжениям, народ хотя иногда и роптал, но смотрел на своего энергического царя с изумлением и любовью, и как бы бессозна тельно чувствовал великое значение наступившего времени. * Нартов. Анекд. 57. ** Пекарский. Т. I. С. 214, 227; Соловьев. С. 194.
Т. XVI. С. 19; Т. XVIII.
flemp Великий как просветитель России
313
Неотразимым свидетельством такого отношения народа к Петру служит большое число эпических песен, сложившихся в его царствование и недавно изданных в Москве г. Безносовым *. Несмотря на многие новые налоги, на тяжкие повинности и из нурительные работы, которым подвергся народ, он сочувствен но пел подвиги беспримерного Государя и его сподвижников. Вера в заботливость его о народе выражается, напр<имер>, в од ной из песен о правеже, в которой после опивания, как «били добраго молодца на жемчужном перекресточке во морозы во крещенские во два прутишка железные», вдруг является сам го сударь и спрашивает: «Вы за что добротнаго казните, Бьете, казните смертью смертною»? —
вымысел, показывающий, как ценил народ, что Петр входил во все нужды его, не чуждаясь общения с людьми всех состояний. В другой песне Петр, «свет наш батюшка, первый импера тор», едет в Сенат: Под ним лошади вороные, На самом на нем платье черно, Платье черное, да все кручинно.
Отчего же он в трауре? Приехав в Сенат, он пишет куда-то в чужую землю объявление войны. Здесь опять кроется та же мысль об участии Петра в судьбе подданных: он готовится к вой не, но заранее скорбит о народе и облекается в траур. Смерть Государя также вызвала несколько особых песен, но вое свидетельство глубокого впечатления, произведенного ею не только в высших сословиях, но и в простом народе по всей Рос сии. Есть известие, что когда в Успенском соборе в Москве пуб лично прочитан был манифест об этой кончине, особенно же во время панихиды, по всему храму раздались громкие вопли. «Во истину, — говорит свидетель, — такого ужаса народного от рождения моего я николи не видал и не слыхал, что, как слыш но, и по всем приходам и улицам и той же публикации чинилося» **. С той самой поры до нашего времени не было еще в жизни Русского народа минуты, в которую бы так единодушно и торже* Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 8. М., 1870. — Приве денные ниже отрывки — с. 33 и 212. ** Записки И<мператорской> Академии наук. Т. IV. Кн. I; Пекар ский. Совр<еменное> известие о кончине Петра В<еликого>. С. 66.
314
Я. К. ГРОТ
ственно выразилось сознание величия Петра и благоговение к его памяти. Никогда еще Россия и не могла оценить дел его как в царствование Государя, который по вступлении на престол прежде всего поспешил твердою рукою уничтожить важнейшее препятствие к полнейшему обновлению русской жизни. Без ос вобождения народа дальнейшее развитие петровских реформ становилось невозможным.^Этим великим делом, о котором мог ли едва только мечтать и Петр Великий, и Екатерина II, откры лась новая эпоха для самых предначертаний Петра, новая бу дущность для его просветительных, — сознаемся, еще далеко не достигнутых целей. Только теперь настала нужда в других сред ствах, нежели те, какие употреблял Петр Великий, и эти новые средства отчасти уже применяются. Русская жизнь потекла но вым путем, о котором и не помышляли современники Петра. Но пусть многие из примененных им способов для нашего века уже не пригодны; пусть в некоторых из них он и для своего времени ошибался; просветительные цели его достойны навеки остаться для русского народа святым заветом величайшего из русских людей. Многие из этих целей могут быть достигнуы только дружными усилиями всех и каждого. Сюда относится, между прочим, обязанность стараться о распространении в нашем об ществе, и особенно в молодом поколении, тех личных свойств, которыми в такой высокой степени обладал Петр I как чело век, — его трудолюбия, его энергии и стойкости во всяком пред приятии, его стремлении ко всему существенному, его уваже ния к истинному достоинству и основательному знанию. Если б эти драгоценные свойства Преобразователя России сделались более обыкновенными в ней явлениями, — каких бы громадных результатов нельзя было бы ожидать от даровитого русского на рода в культурном отношении! Великая личность Петра должна становиться более и более знакомою и близкою всем классам на рода, и в самом отдаленном потомстве она не утратит своего вос питательного значения. Такой же смысл должно иметь и ны нешнее всенародное торжество, связывающее между собою две славные эпохи в истории образования России. Пусть русский на род гордится своим Просветителем не в удовлетворение своего суетного национального самолюбия, но в назидание самому себе. Что, если б в истории этого народа повторилась история жизни этого Государя и вышел бы русский народ, подобно Петру, победителем из борьбы с недостатками своего исконного воспи тания? Как детские потехи Петра обратились позднее в грозную воинскую силу, так, может быть, и легкие начатки русского за имствованного образования перейдут в серьезное, самостоятель-
Петр Великий
как просветитель
России
315
ное дело: Россия процветет наукою, и, кто знает, может статься, займет по своим культурным успехам первенствующее место между народами мира и сделается, как некогда ее Преобразова тель, провозвестницею просветительных идей и духовного могу щества. Только тогда Россия будет истинно великою державою, когда к ее сильному материальному росту присоединится сораз меренное внутреннее развитие. Вот чего желал, о чем заботился Петр. И только под условием сознания этой истины и стремле ния осуществить ее торжество в память развития великого Про светителя может быть по справедливости признано торжеством русского народа. <
^
^
^ 5 ^
К. Д . КАВЕЛИН Мысли и заметки о русской истории <фрагмент> ш Внутренний быт России в том виде, как он сложился в XVII веке, представлял округленное и законченное целое. Мос ковское государство было азиатской монархией в полном смыс ле слова. Односложная формация осуждала его на совершенную неподвижность, впредь до покорения другим народом, или до внутреннего распадения вследствие собственной дряхлости. Остановись мы на этой точке и не иди далее — трудно было бы сказать, что выиграла Великороссия перед Западной Россией и прочими славянами, покоренными чужеземным игом или при нявшими исподволь нравы и язык других народов, более образо ванных. Самостоятельность на манер персидской или китайской едва ли чем лучше несамостоятельного участия в жизни других народов, которые играют роль во всемирной истории и общем ходе культуры. Но к концу XVII века замечается в Московском царстве бро жение, какого в нем прежде не бывало. Прежние смуты были вызваны столкновением внутри государства туземных элемен тов с чуждыми, внесенными извне в его состав. Волнения и не устройства, предшествовавшие Петру Великому, были совсем другого рода. Они свидетельствовали о расслаблении связей, ко торыми до тех пор крепко держалось все общество. Появляется хаос в головах и действительности. Никто не знает, как при няться за исправление непорядков, которые все усиливаются и вырождаются в бунты, грозящих опасностью даже целости и единству государственной власти. Видимо, внутренние, органи ческие причины колеблют государство. И вот посреди этой не урядицы является Петр, с необыкновенной энергией и жестоко-
Мысли
и заметки
о русской
истории
317
стью подавляет смуты, преобразует внешним образом все формы быта и придает стране наружный вид европейской монархии того времени. Если б остановилась со смертью Петра Великого, то не могло бы оставаться сомнения в том, что Московское государство при надлежит к азиатской, а не европейской группе. Мало ли было брожений и великих государей на Востоке! Единичные явления сами по себе ничего не значат и подтверждают, а не опровергают общее правило. Внешний характер петровского преобразования служил бы в таком случае новым доказательством, что мы ази атский народ. Но в том-то и сила, что дело Петра не умерло после него на русской почве; напротив того, оно, несмотря на крайне неблагоприятные обстоятельства, пустило корни и продолжа лось почти полтора века, вплоть до нашего времени. Вместо того, чтоб ослабить Россию, реформа вызвала к деятельности дремавшие в ней огромные силы и развила их в невиданных раз мерах. Вот почему нельзя не признать реформы Петра органи ческим явлением великорусской жизни, — явлением, которое по своей своеобразности и необычайности требует самого внима тельного рассмотрения. Зная судьбы преобразования в России, мы не вправе говорить свысока, с пренебрежением о полувосточ ном характере брожения, которое предшествовало эпохе Петра, о крутом, насильственном, внешнем характере его реформы: все это имеет свое значение и свой определенный смысл, есть харак теристика приготовления обстановки событий, которым нет по добных в истории. Спрашивается: какие внутренние, органические причины вызвали переворот? Чтоб правильно разрешить этот вопрос, по стараемся уяснить себе, чем собственно отличаются направле ние и характер нашей внутренней жизни до Петра и после Пет ра? Что представляет она в этом отношении нового в последние полтора века, сравнительно с тем, что было до реформы? Перемена, если в нее вдуматься хорошенько, поразительна. Наша жизнь усложнилась новым фактором; в нее внесен евро пейский идеал, во имя которого меньшинство русских людей стало расходиться с окружающей действительностью, относить ся к ней отрицательно, иногда враждебно, и во всяком случае критически и свободно. Каков бы ни был этот идеал, но он пред ставляет новую силу, введенную в нашу жизнь со времени Петра Великого. С тех пор в ней выступает на первый план личная Инициатива, индивидуальность выдается вперед из народной Массы, в которой она стушевывалась. Древняя русская история, По своей простоте и правильному развитию, принадлежит как
318
К.Д.КАВЕЛИН
бы к области естественной истории. Мысль не забегает вперед событий; ее вызывает необходимый ход вещей; человек только следует за ним, отражает его*на себе, становится его орудием. Поэтому нет и разлада между действительностью и мыслью, нет внутренних противоречий в человеке и обществе: все однообраз но, односложно и просто. Подумаешь, что не люди делают исто рию, а она делается сама собою, без всякого участия человека, по своим органическим, внутренним, непреложным законам; человека как будто нет вовсе, а действуют одни элементы и силы природы, движимые собственным естеством. Все это изменилось с преобразованием Петра. Точно в жизнь вошел новый деятель, призванный всюду и во всем произвести разлад. В русском народе, односложном по своему составу, по складу жизни, по единству социального типа, выделяется целая среда, — образованный класс, — которая живет чужой жизнью, принимает чужие нравы, меняет свой язык на чужой, прилеп ляется к идеалам, взглядам, требованиям, выработанным чу жой жизнью. В древней России человек, отрешившийся от свое го быта, бежал из него вон, на простор; никакого определенного образа гражданского и государственного существования он не умел и не мог противопоставить тому быту, который отрицал, и потому менял его на леса и степи, где не было никакого устроен ного человеческого общества. Теперь среда, выделившаяся из народа, остается посреди его, отрицает установившийся народ ный быт не во имя какой-то безграничной, не существующей нигде свободы и разгула, а во имя идеала другого, высшего, луч шего быта и стремится водворить его в народной жизни, переде лать ее по этому идеалу, пересоздать согласно с ним обычаи и нравы. Если б такая среда была внесена в русскую жизнь отку да-нибудь извне, представляла чуждый нам этнографический и исторический элемент, то у нее был бы один такой идеал; но пре образующая среда возникла у нас, между нами, и нами же по полнялась; русская голова и русская душа приняла чужие идеа лы, во имя которых переделывается наш внутренний строй, и потому было множество различных идеалов, смотря по времени, по обстоятельствам, обстановке и тысяче случайным условиям действовавших лиц. Отсюда разлад во всем. Быт перестраивался не всегда согласно с его внутренними требованиями, идеал осу ществлялся не всегда отвечая условиям действительности. Есте ственный, нормальный ход жизни был нарушен: мысль то опе режала ее, то от нее отставала; действительные потребности то оставлялись без внимания, потому что не подходили под идеал, то удовлетворялись не так, как следовало, потому что на них
Мысли и заметки о русской истории
319
смотрели не прямо, а сквозь предвзятую мысль. Появилось мно жество неестественных сочетаний, причудливых комбинаций в мысли и в самых фактах; создалась искусственная жизнь, искус ственная действительность, которая, в свою очередь, вызывала искусственную мысль. Мало-помалу призраки перемешались с действительностью, иллюзии — с трезвой мыслью. Возник, по среди действительной жизни, целый мир фантазий и миражей, и различить их между собою не было сил. Смесь их опутывала человека и не выпускала из своего заколдованного круга. Заман чивая и обстоятельная ткань, в которой ложь вплеталась в прав ду, истина в вымысел, ослепляла умственное зрение, лишала его даже способности замечать между ними разницу. Теперь эта удивительная эпоха, похожая на арабскую сказку, подходит к концу. На это указывают несомненные признаки. Пристрастие к иностранному и чужому видимо сменяется в об разованных слоях нашего общества охлаждением к Европе, даже не всегда справедливым предубеждением против европей ского; национальное чувство растет быстро; идеалы и идеальное направление в решительном пренебрежении, даже больше, чем бы следовало; мысль становится трезвее, получает практиче ский склад, обращается к практическим интересам; стараются, как бы нарочно, окоротить ее полет и держаться исключительно в кругу ближайших, фактических условий действительности: в этом тоже заметна своего рода крайность, суживающая горизонт зрения. Такая перемена в направлении запечатлена духом реак ции против прежнего; но это обстоятельство именно и доказыва ет, что эпоха, начатая Петром Великим, уходит в прошедшее. Что выражала оно собою? Возраст или степень развития, че рез которую проходит в той или другой форме каждый человек и каждый народ. В жизни человека это называется юностью; в жизни народов — героическим периодом. Главной движущей пружиной этого возраста является пробудившаяся умственная и нравственная деятельность, которая становится самостоятель ным органом в судьбах человека и народа. На первых порах этот новый двигатель преисполнен сознанием своего всемогущества н неудержимо стремится подчинить себе все, даже самую приро ду и ее неизменные законы. Отсюда, в эту пору жизни, необык новенное развитие сил, рвущихся проявиться наружу, упразд нить действительность, как она есть, и переделать ее на другой Ла Д, не соображаясь с тем, возможно ли это, допускают ли это 3 &коны природы. Ясное понимание свойства этой силы, ее при д а н и я и назначения, ее пределов и отношений к действительно му миру наступает позднее, и тогда она вступает в гармониче-
320
К.Д.КАВЕЛИН
ское сочетание с действительностью, которой не может побе дить, — из разрушительного, отрицательного элемента стано вится зиждительным условием осмысленной и правильно разви вающейся жизни. Наш героический век определился особенными обстоятель ствами и условиями, в которых мы находились к концу XVII ве ка. Если оно нам кажется не таким привлекательным, как бы мы того ожидали от героического возраста, то это не его вина, а наша: мы стоим к нему слишком близко, теряемся в деталях и упускаем из виду целое. Это ошибка зрения. Если б мы знали сухую, прозаическую истину о героическом периоде Греции, и притом с такой ужасающей подробностью, как знаем теперь даже Петра, — Бог знает, показался ли бы нам этот период та ким поэтическим, каким мы его себе воображаем сквозь леген ды и сказания, в которых он до нас дошел. Отступите подальше и взгляните в перспективе на Петра, на Екатерину II, на Алек сандра I — разве это не фигуры героев и полубогов древности? С точки зрения науки и исторической истины такая близость к героическому периоду имеет свою очень выгодную сторону: по нашей истории мы можем проследить почти шаг за шагом, как приготовлялся этот период, какие были его составные элемен ты, как он родился из недр старинной русской жизни. Формы его даны прошедшим и им объясняются, точно так же, как они, в свою очередь, бросают свет на предшествовавший период. Мы сказали выше, что московское государство к концу XVII века находилось в ненормальном состоянии. Это отлично обрисовано профессором Соловьевым в первой главе тринадца того тома его истории. Перед нами картина разложения, с од ной стороны, а с другой — слышится громкий протест против внутренних нестроений, искание выхода из растущих замеша тельств. Скрытая, но главная причина болезненного состояния общества заключалась в том, что простые, первобытные формы, которыми определялся старинный великорусский быт, оказыва лись уже недостаточными для возникавшей более сложной об щественности. Начальная социальная ячейка, двор или дом, и развившиеся из нее крепостное право становились узки и тесны для сравнительно более зрелого государственного и гражданско го быта. К московскому государству уже не шли формы вотчины и дедины, к московскому государю — формы домоначальника, отчича и дедича: это чувствовали уже Иван III и еще более Иван Грозный; точно также Ордин-Нащокин 1 , Одоевский 2 , Голицы ны, Матвеев не походили на холопей, а Посошков, Исаев — на царских сирот. Страшные, вопиющие злоупотребления доказьг
Мысли и заметки
о русской
истории
321
вали недостаточность системы управления, основанной на кре постном праве. В обществе стала появляться потребность обра зования — признак, что духовная жизнь пробуждалась если не в целой массе народа, то в некоторой, лучшей ее части. Словом, все, на что ни взглянем, к чему ни обратимся, показывает, что общество и государство уже переросли старые формы; противо речие между ними и назревающим содержанием и было главной причиной внутренних неустройств и брожения. Какой выход предстоял древней России из такого положе ния? Мы не разделяем фаталистических взглядов на историю и вовсе не думаем, чтоб можно было, как говаривалось прежде на философском жаргоне, «конструировать» Петра Великого — до казывать, что он необходимо должен был явиться и не мог не явиться. Такого рода роковой необходимости мы не видим ни в судьбах отдельного лица, ни в судьбах народов. Есть в складе и развитии каждого организма известные основные черты и на правления, которые с ним рождаются и сопровождают его до мо гилы: это типические свойства, которые могут быть исковерка ны, обезображены, но не истреблены; они будут отзываться и в своем искаженном виде, в разных ненормальных явлениях. Есть, далее, известные состояния или положения, обусловлива емые известной степенью развития, известными обстоятельства ми и обстановкою. Они — сложный продукт типических свойств, степени развития, наконец, внешних условий и случайностей, под влиянием которых организм живет. Такие положения сами по себе переходчивы и потому могут изменяться коренным обра зом, но не сразу, а постепенно, исподволь. Они-то и представля ют ближайшую, непосредственную, живую среду внешней исто рии и внешних событий. Раз в ней возникают явления самого разнообразного свойства, органические и случайные, на нее дей ствуют самые разнообразные внешние влияния, временные и постоянные. Глядя на причудливую и пеструю игру бесчислен ных сочетаний, которые вследствие того появляются и исчезают в этой среде, как в калейдоскопе, мы не можем предсказать, ка кое именно обстоятельство, событие или случайность изменяет Данное положение; но если глубоко его знаем и хорошо понимае М, то можем, не дожидаясь совершившихся фактов, заранее приблизительно определить, какие будут общее направление и Характер предстоящих изменений, потому что оба указываются Положением и средой, на которую события и случайности дей ствуют. И так можно, не будучи пророком, предугадывать вооб ще склон, течение жизни; изучая историческую эпоху, можно
322
К.Д.КАВЕЛИН
точно так же указывать на общие черты, определившие даль нейший ее ход; но никакой обыкновенный человеческий ум не в состоянии предсказать деятелей, обстоятельства и события. Когда историк пробует «конструировать» лица и обстоятель ства, он только себя и других вводит в заблуждение, потому что история не есть раскрытие алгебраической формулы. Попробуем применить эти мысли к нашей эпохе преобразова ния, а для того забудем на минуту, что был Петр Великий, и огра ничимся одним тем, что знаем о московском государстве, и на основании только этих сведений попытаемся определить, како вы могли быть характер и направление предстоявшего ему выхо да из того положения, в каком оно находилось в конце XVII века. При разрешении этого вопроса нам естественно представятся вот какие соображения. В обществах со сложным внутренним составом образуются слои, которые под влиянием вековой борьбы между собою смы каются в корпорации, сословия и вырабатывают каждое свой идеал общественности. Эти идеалы — взгляд корпорации или сословия на то, как должно быть устроено общество с точки зре ния того сословия или той корпорации. Каждая усиливается оспорить у другой власть и влияние на ход государственных дел и провести свой идеал, свои взгляды. Таким образом, общество сложного состава вырабатывает идеал нового порядка дел из себя. Когда существующий порядок, построенный по идеалу одной корпорации, оказывается недостаточным и неудовлетво рительным, на смену его, изнутри того же самого общества, яв ляется другой, выработанный другой корпорацией. В какой сте пени он удовлетворяет требованиям всех составных элементов общества и пользам целого государства — это другой вопрос; но довольно, что идеал уже готов и что он родился в самом обще стве. Возьмем теперь государство с односложным составом, каким было московское. Литовско-польские элементы, внесенные в него, начиная с Ивана III, имели свой идеал и пытались водво рить его у нас; но эти элементы истреблены, частью при Гроз ном, частью во время последующих смут; к концу XVII века они совсем исчезли. Затем, как и прежде, весь внутренний быт мос ковского государства был в XVII веке сверху донизу, построен по одному типу или идеалу. Не из чего было образоваться кор порациям, сословиям с особыми стремлениями; ничего подобно го и не было, а были разряды или «чины» царской службы, правда, отделенные друг от друга, но не имевшие внутренней замкнутости и организации; оттого не было между ними ника-
Мысли и заметки
о русской
истории
323
кой борьбы и они не имели своих корпоративных идеалов. Отсю да следует, что когда в таком обществе вековой исторический тип отживает свое время, ему нельзя заменить его другим идеа лом, взятым из недр собственной жизни, а придется по необхо димости искать его вне себя, у других народов. Далее, потребность в идеале, взятом из чужой жизни, почув ствуют сперва только те слои и стороны общества, которые, вследствие разных причин, важных или неважных, постоянных или мимолетных и случайных, практически натолкнутся на неудовлетворительность существующего и необходимость заме нить его новым, чужим. Таким образом, потребность преобразо вания всего сильнее будет чувствоваться на первых порах мень шинством высших слоев общества и в правительственных сферах, которые более доступны влиянию чужих стран, ближе видят и лучше понимают практический ход государственных и административных дел, чем остальная масса народа. Итак, пре образование пойдет неизбежно сверху вниз, а не снизу вверх. В обществе неразвитом, без культуры, с одними природными наклонностями и инстинктами и внешней дисциплиной чужой идеал будет представляться со стороны внешних его форм и об становки, да и вводиться он будет внешним образом. Чем мень ше развития и культуры в народе, тем он полнее, безотчетнее подчинится влиянию чужого идеала, примет его за образец себе и во всем. Когда раз чужой идеал будет внесен в жизнь народа, в ней произойдет внутренний разлад: явится партия нововводителей и партия приверженцев старого порядка. Иностранный образец послужит такой же закваской для внутреннего развития одно сложного общества, какою у других народов служит присут ствие в их составе нескольких разнородных элементов. Около борьбы между защитниками нового и старого сгруппируются Умственные силы страны; эта борьба сделается центром и двига телем духовного развития; обе стороны должны будут все под робнее, глубже и точнее определять свои взгляды и программы, в Ь1яснять свои идеалы. Чем дальше, тем эта борьба будет станов Иться шире, обнимать больший круг интересов, распростра нится на все стороны жизни. Внутренняя борьба поведет к более т °чному определению и усилению государственного единства и Центральной власти. Чужой идеал мы могли взять в конце XVII века только из За видной Европы. Это указывалось и внутренними признаками, и в Нешними обстоятельствами. Уже с Ивана III правительство Ст ало обращаться к Европе за художниками, медиками, войс-
324
К.Д.КАВЕЛИН
ком, мастерами всякого рода. Некоторые заезжие европейцы по пали в большое доверие к царю Ивану Васильевичу. Число евро пейских выходцев к нам все увеличивалось, и при Алексее Ми хайловиче они считались в Москве тысячами. Сношения с европейскими государствами, начавшиеся тоже с Ивана III, по знакомили высшие слои тогдашнего нашего общества с европей ским бытом и нравами в самой Европе на местах. С Остзейским краем, принадлежавшим тогда Швеции, мы находились в непо средственном соседстве. Вследствие всего этого влияние Европы на высшие слои московского общества становилось в XVII веке заметным. Князю Хворостинину 3 еще при Михаиле Федоровиче стало скучно в Москве, и он собирался бежать в Италию, а если можно, и дальше; дьяк Котошихин, оевропеившийся русский, бежал в Швецию. В книге профессора Соловьева собраны любо пытные факты о влиянии европейских нравов и обычаев на луч ших русских людей перед эпохой преобразования. Итак, путь к заимствованиям из Европы был уже проложен до Петра. Да и откуда же было нам заимствовать, как не оттуда? Византийская империя уже не существовала; из Польши нам мало что прихо дилось тогда занимать; притом же тамошние государственные порядки, приведшие ее к упадку, не представляли образца, до стойного подражания: весь наш государственный и общест венный строй был совершенно противоположен польскому, и к концу XVII века итоги сводились в нашу пользу, а не в пользу поляков. Только Европа с ее внутренним благоустройством и высокой культурой могла быть для нас предметом удивления и служить образцом, достойным подражания. Итак, по состоянию московского государства в конце XVII ве ка можно было предугадывать, что если ему только предстоит обновиться, то такое обновление может произойти разве вслед ствие внешних влияний, всего вероятнее из Европы; что влия ние ее должно начаться с высших слоев и правительственных сфер, через которые и будет проникать в народ; что до низкой степени культуры в московском государстве, влияние на него Европы будет сперва, конечно, только наружное, вызовется практической потребностью лучших форм жизни и быта, и уже потом, впоследствии, пробудит к самостоятельной деятельности живые силы страны и народа. Все это можно было предвидеть и предсказать заранее. Так и смотрели иностранцы не только в XVII, а даже еще в XVI веке. Но никто в мире не мог предвидеть и предсказать, что преобра зователем будет прирожденный царь и что этот царь будет вдо бавок необыкновенный, великий человек. Ходу и направлению
Мысли и заметки
о русской
истории
325
внутренней жизни России, намеченному всей нашей историей и развитием, он придал еще свой личный характер, наложил на них свою печать. Вот именно в этом, как нам кажется, и лежит источник глубоких недоразумений при всех суждениях о Петре Великом и эпохе преобразования. Не различая того, что опреде лялось обстоятельствами, от личного действия Петра, мы, смот ря по взгляду на вещи, или считаем его творцом и созидателем России, как будто до него она вовсе не существовала, или, наобо рот, видим в преобразовании горестный результат его гениаль ного произвола, неестественный и горький плод его самовлас тия, не имеющий ничего общего с предыдущим ходом нашей внутренней жизни. В сущности, оба взгляда очень сходны меж ду собою; ни тот, ни другой не признает никакого самостоятель ного значения древней России; оба полагают всю силу, весь смысл и успех преобразования в одной личности Петра. Очень понятно, отчего это произошло. Петр Великий, как верно заме тил г. Погодин, заслонил от нас своей огромной фигурой древнюю Россию. Новое направление русской жизни слилось в нашем представлении с именем Петра, как будто в нем воплотилось. Видя его везде на первом плане, неизмеримо выше всех спо движников, главным орудием преобразования, душой нового дела, мы приписываем одной его личной деятельности то, что только в его лице выразилось ярко, выпукло, гениально. Когда новое направление проводится неограниченным государем и та ким необыкновенным, каким был Петр, невольно забывается ес тественный ход вещей, который подготовил его подвиг и сделал событие неизбежным в той или другой форме. Все это очень по нятная и естественная ошибка зрения, оптический обман; но нельзя на такой ошибке строить историческую теорию, которая спутывает все понятия и делает правильную оценку предыду щей истории решительно невозможно. Петр Великий и его эпоха есть начало нашего героического в ека. Не прошло еще и двух столетий, а величавый, удивитель ный образ его стал уже облекаться в мифическое сказание. Не "УДь у нас под руками несомненных исторических свидетельств, Нельзя было бы поверить, что перед нами живое лицо, а не ска зочный богатырь. Даже достоверная повесть о его ранней моло дости дышит легендой и мифом. Он готовится к своему подвигу, Но меткому выражению профессора Соловьева, не в старой Росеи и , а подле нее, вне обычной тогда обстановки царственных деГе И, между потешными и в Немецкой слободе4. Обстоятельства йг ° как будто нарочно для того вырастили вдали от двора, чтобы поставить в совершенную независимость от той среды и нравов,
326
К.Д.КАВЕЛИН
которые он призван был преобразовать. Около него с юности со ставляется особая атмосфера, чуждая остальному. Грозный тоже уезжает на время из Москвы в Александровскую слободу5, но снова возвращается в центр старинной русской жизни; Петр с детства чужд Москве, хотя и находится в ней, а потом оставляет ее совсем, бывает в ней наездом, изредка, а живет в Петербурге, который сам построил на новом месте. Какая быль больше похо жа на сказку? Петр Великий с головы до ног — великорусская натура, вели корусская душа. Удивительная живость, подвижность, сметли вость; склад ума практический, без всякой тени мечтательнос ти, резонерства, отвлеченности и фразы; находчивость в беде; рядом с тем неразборчивость в средствах, для достижения прак тических целей; безграничный разгул, отсутствие во всем меры — и в труде, и в страстях, и в печали. Кто не узнает в этих чертах близкую и родную нам природу великоросса? Но в каких громадных, ужасающих размерах она в нем высказалась! Не смотря ни на какие свидетельства, все как-то не верится и до сих пор, чтоб в самом деле мог жить на свете такой человек! Раз по чуявши свое дело, свое призвание, — а до этого он дошел не че рез книгу или раздумье, а практикой, опытом — Петр отдался ему всей душой, всем помыслом, без колебаний и оглядки, на всю жизнь. Труженик, в благороднейшем смысле слова, он не знал устали и только перед смертью догадался, «коль слабое творение есть человек». Невозможного для него не было; все ка залось ему возможным, чего он хотел, а хотел он ни больше, ни меньше как пересоздать московское царство в европейскую мо нархию, с европейским государственным устройством, админис трацией, науками, искусствами, промышленностью, ремеслами, торговлей, сухопутными и морскими силами, даже с европей ской общественностью, нравами и формами, — и рассчитывал выполнение этого плана не на сотни лет, а на свой век, желал сам насладиться плодами своего «насаждения». С этой стороны Петр Великий есть полнейший представитель своей эпохи и ее преобразовательных стремлений. Формы, в ко торых они осуществились, принадлежат безраздельно времени, в которое он жил; Петру принадлежит необычайная сила, энер гия, с которой велось дело, страстность, если можно так выра зиться, темперамент реформы. О преобразованиях на заграничный лад думали и до Петра; кое-что уже было сделано в этом направлении; но никогда еще до него преобразование не было вводимо в принцип: никто до него не проникался так всецело идеалом европейского государ-
Мысли
и заметки
о русской
истории
327
ства и быта; а те, которые проникались им, не выдерживали сравнения идеала с действительностью, не думали с нею бороть ся, чтоб переделать ее, а покидали страну. Петр внес этот идеал в русскую жизнь, вступил во имя его в борьбу с тогдашней дей ствительностью. В этом смысле он довершил старое время и на чал новое. Разрыв между стремлениями и действительностью был им доведен до последних пределов, но стремления получили цель, им придана сила и власть, цели подчинены жизнь и ее условия. В отрицательном взгляде Петра Великого на старинный быт и нравы иные подозревают нелюбовь его к России. Но такой уп рек относится к разряду тех странных, удивительных недоразу мений, которыми преисполнены наши суждения об этой эпохе. Петр любил Россию по идеалу, который о ней составил, разли чал в ней ту, какою ее застал, от той, какою желал видеть, и ста рался приблизить ее к этому идеальному образу. Можно не одоб рять его взгляда — это другой вопрос; но как подозревать его в нелюбви к России, когда он посвятил все свои силы, весь свой труд, всю свою жизнь на то, чтоб она стала, какой ей следовало быть по его убеждению? Нельзя работать неустанно, всю жизнь, без веры в дело, без любви к нему. Петр так трудился, потому что верил в способность русского народа преобразиться в иде альный образ, который перед ним носился. Прочтите гневные его письма к царевичу Алексею Петровичу. О чем вся забота? О том, чтоб сохранить «насаждение и уже некоторое и возвра щенное» его «бедными и прочих истинных сынов российских равноревностных трудами». В чем главный упрек царевичу? В том, что царевич не помогает ему «в таких его несносных печа лях и трудах». «Ты, — пишет Петр царевичу, — ненавидишь Дел моих, которые я, для людей народа своего, не жалея здоро вья своего, делаю и, конечно, по мне разорителем оных бу дешь». Требуя от сына исправления, царь в первом письме гро зит ему лишением наследства. «И не мни себе, — прибавляет Петр — что один ты у меня сын и что я сие только в устрастку Пишу: воистину (Богу изволыпу) исполню, ибо я за мое отече ство и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу Те бя, непотребного, пожалеть? Лучше будь чужой добрый, неже св ой непотребный». Во втором письме царь опять требует от с ьща, чтоб он изменился или пошел в монахи, «ибо без сего, — прибавляет он, — дух мой спокоен быть не может, а особливо, Чт о ныне мало здоров стал». Во всем этом страшном, неслыхан ном деле Петр, сколько можно судить по тому, что мы теперь 3 Наем, был, кажется, обманут. Тайная интрига, веденная очень
328
К. Д. КАВЕЛИН
искусно, вооружила его против сына, который, по-видимому, не был умышленным врагом отца, а человеком неспособным и по средственным. Розыск и пытка не обнаружили заговора, а толь ко недовольство. Если сведения, которые дошли до нас, полны, то мучительная смерть царевича Алексея лежит на душе Петра Великого. Однако чем можно было довести Петра до такой край ности? — только внушая ему мысль, что дело его попадет после его смерти в недостойные руки и погибнет. Из-за одной этой мысли Петр Великий забывает все, даже династические интере сы, казнит сына и провозглашает начало, что царь имеет право назначить по себе преемника по духу, а не по плоти, не стесня ясь потомством. Как государственное учреждение этот закон не выдерживает критики и не пережил Петра, но он вполне харак теризует его личность и взгляд: все для дела, все для государ ства и России, все должно преклоняться перед ними, служить только им, а не лицу, не личным интересам. Сам он служил им наряду с другими. Оттого какая простота в жизни, в обращении, в переписке! Ошибки свои, — а кто не ошибается, — Петр при знает даже в печатных указах, просит извинения в письмах. Дело прежде всего, а лицо — даже сам Петр — после. Мысль о коренном преобразовании России по европейскому образцу созрела в Петре Великом, по-видимому, не вдруг, а по степенно. Как человек в высокой степени практический, Петр приведен был к тому наблюдениями, опытом и нуждой. К его времени мы уже вдвигались в круг европейских государств и принимали все большее участие в общих делах Европы. Сама сила вещей вынуждала нас облечься в европейские формы. Дав нишняя наша потребность приобрести Остзейский край вовлек ла нас в войну с Швецией, а это настоятельно потребовало преоб разования войска по европейскому образцу и создания флота; эти реформы, в свою очередь, вызывали нововведения и переме ны во внутреннем быте. Так, мало-помалу идеал европейской монархии слился у Петра Великого с мыслью о потребностях, нуждах и пользах России, которые стояли у него на первом пла не. Полезное, по его мнению, вводилось, несмотря ни на какие препятствия. Что оно не нравилось, еще не доказывало, что оно нехорошо. Мало ли что, замечает он в одном указе, принималось по принуждению, за что потом благодарили и что уже принесло плод? Вот чем объясняется принудительный характер преобра зования. Оно было по необходимости внешнее, вводилось со страстью, возведено в правительственную систему и излагалось не в назиданиях и книгах, а в законах и правительственных рас поряжениях. Какой же могло оно иметь характер, кроме прину
Мысли и заметки
о русской
истории
329
пительного? Как человек безгранично убежденный в своем деле и нетерпеливый, Петр действовал круто и жестоко. Одаренный страшной нравственной силой и энергией, он не понимал слабос ти, не допускал никаких уступок и сделок с обновляемой средой. Мысль о постепенности внутреннего развития, о переходных ме рах была ему вовсе чужда, да и не по тогдашнему времени. С лишком полвека спустя после него, во Франции, точно так же мало заботились о постепенном переходе от старого к новому. Учреждая в России новые порядки, Петр выписывал из-за границы иностранцев, давал им места в службе, водился с ними, ласкал их. Что могло быть естественнее? Они тогда лучше нас знали дело, и потому Петр употреблял их. Но отсюда упрек, буд то бы он предпочитал иностранцев русским. Какие же на это до казательства? Никаких, ни малейших. Напротив, иностранцы жалуются на Петра Великого, что он их дурно рассчитывает, не исполняет заключенных с ними условий, старается при первом благовидном предлоге от них отделаться. Он вызывает из Евро пы фабрикантов, заводчиков, мастеров, и одно из первых с ними условий — обучить тому мастерству, фабричному или заводско му делу русских. За исполнением этого условия строго смотрел царь и не исполнявших удалял из России. В коллегиях и при сутственных местах определялись чиновниками иностранцы и русские — в равном числе; первые должны были обучать после дних европейским административным порядкам, и за то получа ли больше жалованья. Что не пристрастие именно к немцам или голландцам руководило в этом случае Петра, доказывается тем, что он старался с тою же целью вербовать в службу преимуще ственно «шрейберов цесарской службы», австрийских славян, знающих новое дело, а между тем говорящих на родных нам языках. На высших военных и административных постах, кро ме Лефорта, не встречаем при Петре дни одного иностранца, — все до последнего русские. Зная иностранные языки, Петр писал и переписывался почти всегда по-русски. Другой упрек Петру, и самый распространенный, заключает ся в том, что он будто бы нарушил предание, разорвал русскую Историю и русскую жизнь на две, друг другу чуждые и даже в Раждебные половины; будто бы, благодаря Петру, мы утратили Чувство народности и оттого блуждаем теперь, не зная откуда и к УДа идем. Это обвинение относится, разумеется, к тому, что Петр Вели к и привил к нашей жизни идеал европейской монархии и б Ыта. Но вглядимся в дело поглубже, — не принадлежит ли и э Тот упрек к числу странных недоразумений?
330
К.Д.КАВЕЛИН
Мы уже сказали, что стремление к Европе и практическая не обходимость подражать ей, заимствовать от нее, появились в московском государстве задолго до Петра и заметно усилились перед началом преобразования. Значит, была уже в русской жизни наклонность в эту сторону. Стало быть, Петр Великий не создал направления, за которое его обвиняют; он лишь его уси лил, возвел в систему, не только он не нарушил традиции, а на против, следовал преданию московских государей с Ивана III и особенно с Ивана Грозного. Не должно также забывать следующего, очень важного, об стоятельства. Говоря, что Петр Великий насильственно привил русскому народу чужой идеал, мы, собственно говоря, сильно преувеличиваем. Не только огромное большинство народа оста лось совершенно чуждым и враждебным этому идеалу, но даже в высших слоях русского общества очень, очень немногие при стали к нему с убеждением. Борьба между привитым чужим и своим началась, если хотите, даже до Петра; при нем она стала ярче, продолжалась и после него, продолжается даже и теперь, изменив только свои формы. Следовательно, никак нельзя утверждать, что Петр убил в нас чувство народности, лишил нас связи с прошедшим; он только внес, правильнее сказать, только усилил элемент брожения, а вместе с тем и развития в нашей од носложной жизни. С его времени яснее выступила вперед внут ренняя борьба, которая, в других формах, по другим поводам, происходит у всех народов, играющих роль в истории. Где нет такой борьбы, там нет жизни и развития. Она необходима, чтоб выяснить народное самосознание, вызвать к деятельности на родные силы. Если у нас возникла теперь потребность отдать себе отчет в самих себе, понять себя, то это благодаря преобразо ванию, которое началось еще до Петра. Итак, дело реформы не было нарушением нормального хода нашей жизни, а напротив, естественным, необходимым ее продолжением. Наконец, нас смущает внешний, принудительный характер петровской реформы, и из него мы выводим, что если б Петр не вздумал так круто и насильственно вносить в нашу жизнь чуж дых элементов, то они бы вовсе в нее и не вошли. Но, во-первых, европейские элементы появились в России уже до Петра; а по том, — взглянем поближе, куда приведут нас подобные рассуж дения. Если мы могли обойтись без европейской закваски, то, значит, в ней не было никакой надобности; стало быть, старин ная русская жизнь имела уже в себе все необходимые условия и задатки для дальнейшего самостоятельного развития. Каким же чудом один человек, хотя бы и необыкновенный, гениальный,
лЛысли и заметки
о русской
истории
331
мог, всего в каких-нибудь четверть века, сдвинуть целый рус ский народ с его прямого пути, отклонить его от естественного, самостоятельного развития на целые полтораста лет? Делая упрек Петру Великому, мы этим как будто хотим возвысить зна чение древней России, а на самом деле только вторим тем, кото рые называют Петра творцом новой, низводим старую Русь на степень исторического материала, до такой степени мягкого и несамобытного, что гениальный человек мог вылепить из него, что ему было угодно. Мы думаем, что для объяснения внешнего и насильственного характера петровской реформы нет никакой необходимости прибегать к предположениям, из которых совсем не то следует, что они должны доказать. Дело, как мы сказали выше, объясняется гораздо проще. В конце XVII века потреб ность преобразования сильно чувствовалась в России. По одно сложности нашей жизни и по степени нашего развития в XVII ве ке мы были способны только к внешнему, а не к внутреннему преобразованию; а всякое внешнее действие есть по необходимо сти принудительное, насильственное; более или менее, это уже зависит от обстоятельств, характера деятелей, времени и нравов народа и тому подобных условий. Петр, по своему личному ха рактеру, провел реформу сильно, стремительно, жестоко и суро во. Не будем же терять из виду самого дела из-за его случайной обстановки. Наконец, рассуждая о реформе и ее последствиях, мы опуска ем из виду, что все образованное меньшинство русского обще ства бросилось в «прорубленное Петром Великим окно в Европу» и протеснялось туда наперерыв, неудержимо, с удивительной энергией, до нашего времени. Будь направление, данное Петром нашей жизни, неестественным, оно бы и кончилось с его смер тью, тем более, что большинство современников смотрели подо зрительно и враждебно на его нововведения, а ближайшие пре емники его власти не имели ни его гения, ни его силы, ни его взглядов. И что же мы видим? Несмотря ни на что, образованное Русское меньшинство с небывалым самоотречением бросается навстречу европейскому влиянию и идет по этому пути гораздо Далее Петра Великого, до отступничества от всего родного, до забвения родины и самого языка. Неужели можно приписать та кое течение мыслей, такое направление меньшинства русского °бщества в продолжение нескольких поколений одной подража тельности, угодливости, суетности, легкомыслию или случайноСт и, обратившейся потом в дурную привычку? Бесспорно, все это играло большую роль, точно так же, как и во всяком другом Историческом явлении, рядом с хорошими участвуют и дурные
332
К.Д.КАВЕЛИН
стороны человеческой природы. Но ведь мы знаем, что не одни льстецы и пустые люди шли у нас по этому пути. В сравнитель но малочисленном строе русского общества, который безраз дельно отдался европейскому влиянию, было много людей та лантливых, умов глубоких и светлых, людей, горячо любивших родину, искренно искавших правды. Эти люди, отрешавшиеся от России нередко до забвения русского языка, честно, с убежде нием, служили ей мечом и пером, честно умирали в битвах за ее независимость и достоинство. Таких людей было не мало, и мы их еще помним. Они доказывают своими делами и жизнью, что реформа на европейский лад при Петре не была случайностью или прихотью, а отвечала известной, живой потребности и по тому не была нарушением естественного течения русской жиз ни. Нам теперь она кажется такою потому, что отжила свой век. Но прошедшего нельзя мерить настоящим. Всему есть свое вре мя и своя мерка. От этих общих соображений обратимся к ближайшим, осяза тельным, практическим. Возьмем внешние и внутренние вопро сы, которые поднял и разрешил Петр, и посмотрим, отклонил ли он хоть один из них от его естественного, правильного тече ния, нарушил ли он в этом отношении традицию? Самое вни мательное изучение коренных русских вопросов того времени докажет совершенно противное: мы увидим, что все они разре шены Петром Великим в том самом смысле и направлении, в ка ком ставились перед преобразованием. Приведем в подтвержде ние несколько примеров. Говорят, Петр приложил последнюю печать к закрепощению народа. Мы не знаем и даже не можем догадаться, на чем осно ван этот упрек? Не на том ли, что при нем Поместный и Холо пий приказ слиты в один? Но проследите внимательно законы XVII века: к концу его поместные крестьяне стали такими же крепостными, как вотчинные: права владельцев на крестьян ни чем не отличались в это время от прав на холопей. Но допустим, что Петр действительно сделал новый, окончательный шаг к слитию этих различных разрядов несвободных людей в один: разве можно сказать, что он разорвал предание? Подобная мера в то время, когда все было подведено под форму крепостного права, не может ни в каком случае назваться нововведением, противным духу старинных учреждений. Находят, что смешение поместного права с вотчинным пока зывает грубое незнание нашего старинного юридического быта. Но мы хотели бы, чтоб нам показали, чем на исходе XVII века
Мысли и заметки
о русской
истории
333
поместья отличались от вотчин? Такого различия не существо вало уже до Петра. Оно удерживалось только по имени. Назовут, может быть, нововведением, противным духу стари ны, Табель о рангах, учреждение и устройство Сената? Но стоит только проследить историю местничества и постепенного упраз днения его, начиная с Ивана III, чтобы убедиться, что замеще ние мест по годности к службе, а не по роду было задачей, к раз решению которой московские государи стремились постоянно. Петр и разрешил ее в этом смысле. Преобразования Петра по духовному ведомству были довер шением начатого при Иване III, и особенно при Иване IV, и по следующих мер, принятых в течение XVII века. Сделанное Петром по этой части представляет весьма последовательное развитие задуманного задолго до него и оконченного его преем никами. Как мы уже видели, не Петр стал впервые приглашать на службу иностранцев; задолго до него начали это делать москов ские государи, уже со времен Ивана III. Первое начало регулярного войска положено Иваном IV в уч реждении стрельцов. Сообразно с общим характером древней России они из войска обратились в общественный и вместе слу жебный разряд, жили семьями в особых слободах и торговали, отправляя военную службу как повинность, подобно казакам. Около них возникали новые виды регулярных войск, сперва иноземных, потом, по образцу их, и русских. Петр только пре образовал эти войска, заменив ими все бывшие дотоле различ ные их роды. Называют нововведением татарским и ненавистным установ ление при Петре подушной подати; считают эту меру шагом на зад, сравнительно со старинной, когда существовало посошное тягло, или подать, определявшаяся по количеству и качеству земли. Но послушайте, что говорят современники; посмотрите, на что народ жалуется беспрестанно и горько в течение XVII ве ка: его тяготит именно раскладка повинностей по земле. Земли были обмерены Бог знает как. Вследствие тяжких податей люди, крестьяне и посадские, разбегались, а с оставшихся, час то очень немногим числом, правили, что следовало, на основа нии посошной раскладки. При таких обстоятельствах введение Подушного налога было благодеянием, разрешением вопроса, Поставленного стариной, и притом разрешением самым разум ным в то время, когда не земля, а рабочая сила имела цену. Коллегиальное устройство тоже не было нововведением. За родыши его находим уже в устройстве приказов.
334
К.Д.КАВЕЛИН
Судя по форме, установленный Петром, был не что иное, как организованный, определенный законом старинный суд судеб ных приказов. Жалобы на бесчисленные, вопиющие дела мос ковских судов XVII века вызывали не коренное их преобразова ние, а более точное определение судебного порядка, причем по возможности предусмотрены и устранены важнейшие и обыч ные в то время злоупотребления. Не вина Петра, что после него — и мы до сих пор не знаем, когда именно и как — старин ный словесный суд заменился письменным. Важнейшее дело и забота всего царствования Петра — завое вание и упрочение за Россией балтийского побережья — было задумано не им, а задолго до него, еще Иваном Грозным. Можно привести много других примеров в доказательство, что и во внешних, и внутренних делах Петр Великий продол жил начатое его предместниками, шел по пути, указанному всей нашей историей. Перерыва в ней никакого при нем не произош ло; только все старинные, вековые задачи сошлись в это цар ствование как в один фокус и сильно двинуты к развязке; дело столетий сжато и втиснуто в какие-нибудь четверть века. Повто ряем, нас вводит в заблуждение темперамент преобразования, оригинальная, своеобразная форма, приданная ей необыкновен ной личностью Петра. Вот, как нам кажется, существенная и единственная причина всех наших недоразумений. Говоря это, мы далеки от мысли оправдывать каждое дей ствие Петра Великого, каждую принятую им меру. Во многом он, разумеется, ошибался; многое из того, что он ввел, оказалось несостоятельным еще при его жизни или после него; зато другое пережило века и стоит до сих пор твердо; многое из задуманного им еще не осуществилось; к иному, пришедшему в упадок и за бытому, может быть, придется еще воротиться. Но дело вовсе не в том. Существенная сторона вопроса о Петре Великом и его эпо хе заключается не в критическом разборе его планов и их вы полнении, не в оценке практического достоинства его законов и распоряжений, а в определении места, занимаемого петровской реформой в нашем историческом развитии. Мы старались пока зать, что она есть органическое продолжение старины, вытекла из нее необходимо и естественно и представляется нам каким-то скачком потому только, что вводилась у нас одним из величай ших деятелей истории, который своею необыкновенною личнос тью и делами затмил обыденный ход нашей исторической жиз ни. Восстановить потерянное в сознании преемство внутреннего нашего развития, указать органическую связь там, где теперь представляются как будто порванные концы исторической ни-
Мысли и заметки
о русской
истории
335
— вот теперь главная, первая задача русской истории. Разре шить ее необходимо не только в видах удовлетворения историче ской любознательности, а для того, чтоб внести сколько-нибудь света и порядка в нашу мысль, блуждающую в невероятном хаосе и тьме. Все наши недоразумения, если их разобрать хорошень ко, сводятся — мы глубоко в этом убеждены — к тем, которые скопились около Петра Великого и его эпохи; а они, повторяем, произошли от смешения дела реформы с личностью Петра. Пре образование, по ходу древней русской жизни, было неизбежно, неотвратимо. Не явись Петр, оно приняло бы, вероятно, какиенибудь другие формы, но все-таки рано или поздно непременно бы совершилось. Петр дал только преобразованию известный вид, форму, темперамент, определил ее ход на последующие времена. Петр Великий принял титул императора и окружил царскую власть внешней обстановкой европейских монархий. Этим обо значалось окончательное вступление России в политическую и международную систему Европы. В общем ходе нашей истории и преобразования эти нововведения разумелись сами собой. Гораздо важнее было новое значение, которое Петр Великий придал царской власти внутри государства. Мы заметили выше, что с Алексея Михайловича наше внутреннее развитие, откло ненное от своего естественного хода приливом польско-литов ских элементов, снова восстановилось. С тех пор царская власть является вполне такой же, какой была при Иване Грозном и Го дунове и какая сложилась в представлениях великорусского на рода. Петр Великий только возводит ее в государственный прин цип, в идею, освобождает от исторически сложившихся и уже обветшавших форм, которые напоминали давно отжитый в госу дарственной сфере тип домоначальника. Принцип этот он прово дит по всем ступеням государственной иерархии. Некоторые считают Петра Великого основателем самодер жавной власти в России. Но это ошибка. Самодержавие роди лось с Великороссией. Андрей Боголюбский 6 был такой же само держец, как Всеволод Большое Гнездо 7 , как московские великие князья и цари до смутной эпохи. В этом отношении, как и все гда, ошибка происходит от того, что дело не различается от лица, у которого оно в руках, которое его представляет и ведет. Петр Великий выражает начало старинной царской власти го раздо резче, определеннее и сознательнее, чем все его предше ственники (исключая, впрочем, Ивана Грозного), потому толь ко» что он не только царь, но и преобразователь, что в его лице в Ыразилась и сосредоточилась реформа, что он был ее двигатетИ>
336
К.Д.КАВЕЛИН
лем и орудием. Борьба необходимо определяет точным образом принципы, приводит к ясному их сознанию. Иван III высказы вает новгородцам определительно и точно, чего требует от них московский великий князь, в чем сущность его власти; Василий Иванович — псковичам; царь Иван Васильевич Грозный форму лирует свою власть в борьбе с литовско-польской олигархией; точно так же и Петр Великий в борьбе со старинными государ ственными и общественными порядками в России, которые на чал преобразовывать, только выражает с совершенной опреде ленностью существо царской власти, которая испокон века принадлежала русским государям. Но, не создавая самодержавия, Петр придал ему своею дея тельностью, своей личностью, своей жизнью новый характер и в этом смысле определил весь последующий ход нашей истории. Преобразование, как мы сказали выше, возведено им в прави тельственную систему и вошло с его времени в число атрибутов верховной власти, вполне согласно с глубочайшими инстинкта ми русского народа. Служа государству и государственным пользам преданнее, неутомимее, бескорыстнее, вернее последне го из своих подданных, Петр своими «несносными печалями» и великими делами вписал навеки в наш государственный устав, что власть есть труд, подвиг, служба России, прежде всех и больше всех. Это был его завет и благословение потомству, пере жившие его армии и флоты, его «виктории» и учреждения, его слабости и ошибки. Оттого после Петра менялись правитель ственные системы, направления, взгляды, темпераменты, а власть осталась непоколебимой через весь последующий, тяже лый период нашей истории. Преобразование и служение русско му государству и русскому народу осталось ее знаменем и до на ших дней, когда, по-видимому, довершается дело Петра, прикладывается последний камень к его зданию и начинается новый период нашего исторического существования. Что Петр своим лицом и своей жизнью укрепил царскую власть, начавшую перед ним колебаться, поднял ее и придал вы сокое нравственное и народное значение, — в этом его величай шая, бессмертная заслуга перед Россией. Наступала пора глубо кого внутреннего перерождения, когда сильная центральная власть есть для народа вопрос существования. Ей предстояло у нас не только представлять с достоинством Россию при внутрен них смутах, при борьбе враждебных друг другу направлений, при олигархических стремлениях, при революционных движе ниях в Европе, подымавших против нас внешние бури, — но, что было несравненно труднее, ей по целому ходу нашей исто-
Мысли
и заметки
о русской
истории
337
рии выпадала на долю крайне трудная задача — продолжать в то же самое время начатое Петром Великим дело внутреннего нашего преобразования. Первый период нашей истории мы понимаем, если можно, еще менее, чем отношение Петра Великого и его эпохи к древней России. Европейские формы, в которые снаружи облеклась наша жизнь, спутывают все наши мысли и заслоняют от нас дей ствительность; а она между тем идет своим чередом, решая одну за другой задачи, поставленные всей нашей историей и которых истинного смысла мы не умеем себе объяснить. Реформа Петра была, как мы видели, внешняя. Он переме нил одни лишь наружные формы нашего внутреннего быта и за менил их иностранными, что, разумеется, не могло переродить нас в европейцев. Эти реформы были только новым условием на шей жизни, под влиянием которого она стала исподволь разви ваться далее. Ход этого развития представляет высокий, животрепещущий интерес. На поверхности русского общества замечается после Петра полная безурядица: тысячи стремлений и направлений, проникнутых европейскими задачами и интересами, страхами и надеждами и не имеющих прямой связи ни с народной жизнью, ни между собой. Рядом с ними и в пестром с ними смешении живут старинные взгляды, понятия, привычки и предрассудки, плод вековой жизни и опытов. Те и другие борются между со бой, но часто уживаются мирно в одном лице. Хаос совершен ный, приводящий в отчаяние, в котором ничего нельзя разоб рать. А между тем под этой разнохарактерной оболочкой соверша ется дело истории, медленно, в правильной постепенности. Ста ринных разрядов, служебных и общественных, Петр едва кос нулся и завещал их новому времени. Никакой внутренней организации он не мог им дать, потому что она не дается, а выра батывается самой жизнью. На почве «чинов», в старинном смыс ле слова, и крепостного права, исключавших всякую тень орга нической общественной жизни, нельзя было основать ничего п рочного. Всякие попытки придать правильный строй нашей общественности при такой почве не могли вести ни к чему. Петр №енял несколько раз учреждение городов и провинций, — и все Понапрасну. Те же заботы продолжаются и после него, при его Преемниках, и тоже не приводят ни к каким существенным, по ложительным результатам.
^в 5 ^^
€^^
В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ Курс русской истории <фрагмент> Лекция LX ПЕТР ВЕЛИКИЙ, ЕГО НАРУЖНОСТЬ, ПРИВЫЧКИ, ОБРАЗ ЖИЗНИ И МЫСЛЕЙ, ХАРАКТЕР
Петр Великий по своему духовному складу был один из тех простых людей, на которых достаточно взглянуть, чтобы понять их. Петр был великан, без малого трех аршин ростом, целой го ловой выше любой толпы, посреди которой ему приходилось когда-либо стоять. Христосуясь на Пасху, он постоянно должен был нагибаться до боли в спине. От природы он был силач; по стоянное обращение с топором и молотком еще более развило его мускульную силу и сноровку. Он мог не только свернуть в труб ку серебряную тарелку, но и перерезать ножом кусок сукна на лету. В свое время я уже говорил о династической хилости муж ского потомства патриарха Филарета 1 . Первая жена царя Алек сея не осилила этого недостатка фамилии 2 . Зато Наталья Ки рилловна 3 оказала ему энергичный отпор. Петр уродился в мать и особенно походил на одного из ее братьев, Федора 4 . У Нарыш киных живость нервов и бойкость мысли были фамильными чертами. Впоследствии из среды их вышел ряд остряков, а один успешно играл роль шута-забавника в салоне Екатерины II. Одиннадцатилетний Петр был живым, красивым мальчиком, как описывает его иноземный посол, представлявшийся в 1863 г. ему и его брату Ивану. Между тем как царь Иван в Мономаховой шапке, нахлобученной на самые глаза, опущенные вниз и ни на кого не смотревшие, сидел мертвенной статуей на своем серебря ном кресле под образами, рядом с ним на таком же кресле в д р у
Кире русской истории
339
гой мономаховой шапке, сооруженной по случаю двоецария, Петр смотрел на всех живо и самоуверенно, и ему не сиделось на месте. Впоследствии это впечатление портилось следами сильно го нервного расстройства, причиной которого был либо детский испуг во время кровавых кремлевских сцен 1682 г., либо слиш ком часто повторявшиеся кутежи, надломившие здоровье еще не окрепшего организма, а вероятно, и то и другое вместе. Очень рано, уже на двадцатом году, у него стала трястись голова и на красивом круглом лице в минуты раздумья или внутреннего волнения появлялись безобразившие его судороги. Все это вмес те с родинкой на правой щеке и привычкой на ходу широко раз махивать руками делало его фигуру всюду заметной. В 1697 г. в саардамской цирюльне по этим приметам, услужливо сообщен ным земляками из Москвы, сразу узнали русского царя в плот нике из Московии, пришедшем побриться. Непривычка следить за собой и сдерживать себя сообщала его большим блуждающим глазам резкое, иногда даже дикое выражение, вызывающее невольную дро&сь в слабонервном человеке. Чаще всего встреча ются два портрета Петра. Один написан в Англии по желанию короля Вильгельма III Кнеллером 5 . Здесь Петр с длинными вьющимися волосами весело смотрит своими большими круглы ми глазами. Несмотря на некоторую слащавость кисти, худож нику, кажется, удалось поймать неуловимую, веселую, даже по чти насмешливую мину лица, напоминающую сохранившийся портрет бабушки Стрешневой 6 . Другой портрет написан голланд цем Карлом Моором7 в 1717 г., когда Петр ездил в Париж, чтобы ускорить окончание Северной войны и подготовить брак своей 8-летней дочери Елизаветы с 7-летним французским королем Людовиком XV 8 . Парижские наблюдатели в том году изобража ют Петра повелителем, хорошо разучившим свою повелитель ную роль, с тем же проницательным, иногда диким взглядом, и вместе политиком, умевшим приятно обойтись при встрече с нужным человеком. Петр тогда уже настолько сознавал свое значение, что пренебрегал приличиями: при выходе из парижс кой квартиры спокойно садился в чужую карету, чувствовал с ебя хозяином всюду, на Сене, как на Неве. Не таков он у К. Мо°ра. Усы, точно наклеенные, здесь заметнее, чем у Кнеллера. Ь складе губ и особенно в выражении глаз, как будто болезнен ном, почти грустном, чуется усталость: думаешь, вот-вот челов ^к попросит позволения отдохнуть немного. Собственное вели кие придавило его; нет и следа ни юношеской самоуверенности, Ни зрелого довольства своим делом. При этом надобно вспом нить, что этот портрет изображает Петра, приехавшего из Пари-
340
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
жа в Голландию, в Спа, лечиться от болезни, спустя 8 лет его по хоронившей. Петр был гостем у себя дома. Он вырос и возмужал на дороге и на работе под открытым небом. Лет под 50, удосужившись оглянуться на свою прошлую жизнь, он увидел бы, что он вечно куда-нибудь едет. В продолжение своего царствования он иско лесил широкую Русь из конца в конец — от Архангельска и Невы до Прута, Азова, Астрахани и Дербента. Многолетнее бе зустанное движение развило в нем подвижность, потребность в постоянной перемене мест, в быстрой смене впечатлений. Тороп ливость стала его привычкой. Он вечно и во всем спешил. Его обычная походка, особенно при понятном размере его шага, была такова, что спутник с трудом поспевал за ним вприпрыж ку. Ему трудно было долго усидеть на месте: на продолжитель ных пирах он часто вскакивал со стула и выбегал в другую ком нату, чтобы размяться. Эта подвижность делала его в молодых летах большим охотником до танцев. Он был обычным и весе лым гостем на домашних праздниках вельмож, купцов, масте ров, много и недурно танцевал, хотя не проходил методически курса танцевального искусства, а перенимал его «с одной прак тики» на вечерах у Лефорта. Если Петр не спал, не ехал, не пи ровал или не осматривал чего-нибудь, он непрерывно что-ни будь строил. Руки его были вечно в работе, и с них не сходили мозоли. За ручной труд он брался при всяком представлявшем ся к тому случае. В молодости, когда он еще многого не знал, осматривая фабрику или завод, он постоянно хватался за наблю даемое дело. Ему трудно было оставаться простым зрителем чу жой работы, особенно для него новой: рука инстинктивно проси лась за инструмент; ему все хотелось сработать самому. Охота к рукомеслу развила в нем быструю сметливость и сноровку: зор ко вглядевшись в незнакомую работу, он мигом усвоял ее. Ран няя наклонность к ремесленным занятиям, к технической рабо те обратилась у него в простую привычку, в безотчетный позыв: он хотел узнать и усвоить всякое новое дело, прежде чем успевал сообразить, на что оно ему понадобится. С летами он приобрел необъятную массу технических познаний. Уже в первую загра ничную его поездку немецкие принцессы из разговора с ним вы вели заключение, что он в совершенстве знал до 14 ремесел. Впоследствии он был, как дома, в любой мастерской, на какой угодно фабрике. По смерти его чуть не везде, где он бывал, рас сеяны были вещицы его собственного изделия: шлюпки, стулья, посуда, табакерки и т. п. Дивиться можно, откуда только брался у него досуг на все эти бесчисленные безделки. Успехи в руко-
Kvvc русской истории
341
месле поселили в нем большую уверенность в ловкости своей руки: он считал себя и опытным хирургом, и хорошим зубным врачом. Бывало, близкие люди, заболевшие каким-нибудь неду гом, требовавшим хирургической помощи, приходили в ужас при мысли, что царь проведает об их болезни и явится с инстру ментами, предложит свои услуги. Говорят, после него остался целый мешок с выдернутыми им зубами — памятник его зубо врачебной практики. Но выше всего ставил он мастерство кора бельное. Никакое государственное дело не могло удержать его, когда представлялся случай поработать топором на верфи. До поздних лет, бывая в Петербурге, он не пропускал дня, чтобы не завернуть часа на два в адмиралтейство. И он достиг большого искусства в этом деле; современники считали его лучшим кора бельным мастером в России. Он был не только зорким наблюда телем и опытным руководителем при постройке корабля: он сам мог сработать корабль с основания до всех технических мелочей его отделки. Он гордился своим искусством в этом мастерстве и не жалел ни денег, ни усилий, чтобы распространить и упрочить его в России. Из него, уроженца континентальной Москвы, вы шел истый моряк, которому морской воздух нужен был, как вода рыбе. Этому воздуху вместе с постоянной физической дея тельностью он сам приписывал целебное действие на свое здоро вье, постоянно колеблемое разными излишествами. Отсюда же, вероятно, происходил и его несокрушимый, истино матросский аппетит. Современники говорят, что он мог есть всегда и везде; когда бы ни приехал он в гости, до или после обеда, он сейчас готов был сесть за стол. Вставая рано, часу в пятом, он обедал в 11—12 часов и по окончании последнего блюда уходил соснуть. Даже на пиру в гостях он не отказывал себе в этом сне и, осве женный им, возвращался к собеседникам, снова готовый есть и пить. Печальные обстоятельства детства и молодости, выбившие Петра из старых, чопорных порядков кремлевского дворца, пес трое и невзыскательное общество, которым он потом окружил се бя, самое свойство любимых занятий, заставлявших его по очередно браться то за топор, то за пилу или токарный станок, То за нравоисправительную дубинку, при подвижном, непоседНом образе жизни сделали его заклятым врагом всякого церемо ниала. Петр ни в чем не терпел стеснений и формальностей. Этот Растительный человек, привыкший чувствовать себя хозяином Всегда и повсюду, конфузился и терялся среди торжественной обстановки, тяжело дышал, краснел и обливался потом, когда *Щ приходилось на аудиенции, стоя у престола в парадном цар-
342
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
ском облачении, в присутствии двора выслушивать высокопар ный вздор от представлявшегося посланника. Будничную жизнь он старался устроить возможно проще и дешевле. Монарха, ко торого в Европе считали одним из самых могущественных и бо гатых в свете, часто видали в стоптанных башмаках и чулках, заштопанных собственной женой или дочерьми. Дома, встав с постели, он принимал в простом стареньком халате из китай ской нанки, выезжал или выходил в незатейливом кафтане из толстого сукна, который не любил менять часто; летом, выходя недалеко, почти не носил шляпы; ездил обыкновенно на одно колке или на плохой паре и в таком кабриолете, в каком, по за мечанию иноземца-очевидца, не всякий московский купец ре шился бы выехать. В торжественных случаях, когда, например, его приглашали на свадьбу, он брал экипаж напрокат у щеголя сенатского генерал-прокурора Ягужинского. В домашнем быту Петр до конца жизни оставался верен привычкам древнерусско го человека, не любил просторных и высоких зал и за границей избегал пышных королевских дворцов. Ему, уроженцу безбреж ной русской равнины, было душно среди гор в узкой немецкой долине. Странно одно: выросши на вольном воздухе, привыкнув к простору во всем, он не мог жить в комнате с высоким потол ком и, когда попадал в такую, приказывал делать искусствен ный низкий потолок из полотна. Вероятно, тесная обстановка детства наложила на него эту черту. В селе Преображенском, где он вырос, он жил в маленьком и стареньком деревянном домиш ке, не стоившем, по замечанию того же иноземца, и 100 талеров. В Петербурге Петр построил себе также небольшие дворцы, зим ний и летний, с тесными комнатками: царь не может жить в большом доме, замечает этот иноземец. Бросив кремлевские хо ромы, Петр вывел натянутую пышность прежней придворной жизни московских царей. При нем во всей Европе разве только двор прусского короля-скряги Фридриха Вильгельма 1 9 мог по спорить в простоте с петербургским; недаром Петр сравнивал себя с этим королем и говорил, что они оба не любят мотовства и роскоши. При Петре не видно было во дворце ни камергеров, ни камер-юнкеров, ни дорогой посуды. Обыкновенные расходы двора, поглощавшие прежде сотни тысяч рублей, при Петре не превышали 60 тысяч в год. Обычная прислуга царя состояла из 10—12 молодых дворян, большею частью незнатного происхож дения, называвшихся денщиками. Петр не любил ни ливрей, ни дорогого шитья на платьях. Впрочем, в последние годы Петра У второй его царицы был многочисленный и блестящий двор, уст роенный на немецкий лад и не уступавший в пышности любому
КУРС русской
истории
343
двору тогдашней Германии. Тяготясь сам царским блеском, Петр хотел окружить им свою вторую жену, может быть, для того, чтобы заставить окружающих забыть ее слишком про стенькое происхождение. Ту же простоту и непринужденность вносил и в свои отно шения к людям; в обращении с другими у него мешались при вычки старорусского властного хозяина с замашками бесцере монного мастерового. Придя в гости, он садился где ни попало, на первое свободное место; когда ему становилось жарко, он, не стесняясь, при всех скидал с себя кафтан. Когда его приглашали на свадьбу маршалом, т. е. распорядителем пира, он аккуратно и деловито исполнял свои обязанности; распорядившись угоще нием, он ставил в углу свой маршальский жезл и, обратившись к буфету, при всех брал жаркое с блюда прямо руками. Привыч ка обходиться за столом без ножа и вилки поразила и немецких принцесс за ужином в Коппенбурге. Петр вообще не отличался тонкостью в обращении, не имел деликатных манер. На заве денных им в Петербурге зимних ассамблеях, среди столичного бомонда, поочередно съезжавшегося у того или другого сановни ка, царь запросто садился играть в шахматы с простыми матро сами, вместе с ними пил пиво и из длиной голландской трубки тянул их махорку, не обращая внимания на танцевавших в этой или соседней зале дам. После дневных трудов, в досужие вечер ние часы, когда Петр по обыкновению или уезжал в гости или у себя принимал гостей, он бывал весел, обходителен, разговор чив, любил и вокруг себя видеть веселых собеседников, слы шать непринужденную беседу за стаканом венгерского, в кото рой и сам принимал участие, ходя взад и вперед по комнате, не забывая своего стакана, и терпеть не мог ничего, что расстраива ло такую беседу, никакого ехидства, выходок, колкостей, а тем паче ссор и брани; провинившегося тотчас наказывали, застав ляя «пить штраф», опорожнить бокала три вина или одного «орла» (большой ковш), чтобы «лишнего не врал и не задирал». На этих досужих товарищеских беседах щекотливых предметов, Конечно, избегали, хотя господствовавшая в обществе Петра не принужденность располагала неосторожных или чересчур пря модушных людей высказывать все, что приходило на ум. Флот ского лейтенанта Мишукова Петр очень любил и ценил за знание Морского дела и ему первому из русских доверил целый фрегат. Раз — это было еще до дела царевича Алексея — на пиру в Крон штадте, сидя за столом возле государя, Мишуков, уже порядочно в ьщивший, задумался и вдруг заплакал. Удивленный государь с Участием спросил, что с ним. Мишуков откровенно и во всеуслы-
344
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
шание объяснил причину своих слез: место, где сидят они, но вая столица, около него построенная, балтийский флот, множе ство русских моряков, наконец, сам он, лейтенант Мишуков, командир фрегата, чувствующий, глубоко чувствующий на себе милости государя, — все это — создание его, государевых рук; как вспомнил он все это да как подумал, что здоровье его, госу даря, все слабеет, так и не мог удержаться от слез. «На кого ты нас покинешь?»—добавил он. «Как на кого?»—возразил Петр, — у меня есть наследник-царевич». — «Ох, да ведь он глуп, все расстроит». Петру понравилась звучавшая горькой правдой откровенность моряка; но грубоватость выражения и неумест ность неосторожного признания подлежали взысканию. «Ду рак! — заметил ему Петр с усмешкой, треснув по голове, — это го при всех не говорят». Привыкнув поступать во всем прямо и просто, он и от других прежде всего требовал дела, прямоты и откровенности и терпеть не мог уверток. Неплюев рассказывает в своих записках, что, воротившись из Венеции по окончании выучки, он сдал экзамен самому царю и поставлен был смотри телем над строившимися в Петербурге судами, почему видался с Петром почти ежедневно. Неплюеву советовали быть растороп ным и особенно всегда говорить царю правду. Раз, подгуляв на именинах, Неплюев проспал и явился на работу, когда царь был уже там. В испуге Неплюев хотел бежать домой и сказаться больным, но передумал и решился откровенно покаяться в сво ем грехе. «А я уже, мой друг, здесь», — сказал Петр. «Виноват, государь, — отвечал Неплюев, — вчера в гостях засиделся». Ласково взяв его за плечи так, что тот дрогнул и едва удержался на ногах, Петр сказал: «Спасибо, малый, что говоришь правду; Бог простит: кто Богу не грешен, кто бабушке не внук? А теперь поедем на родины». Приехали к плотнику, у которого родила жена. Царь дал роженице 5 гривен и поцеловался с ней, велев то же сделать и Неплюеву, который дал ей гривну. «Эй, брат, вижу, ты даришь не по-заморски», — сказал Петр, засмеяв шись. «Нечем мне дарить много, государь: дворянин я бедный, имею жену и детей, и когда бы не ваше царское жалованье, то, живучи здесь, и есть было бы нечего». Петр расспросил, сколько за ним душ крестьян и где у него поместье. Плотник поднес гос тям по рюмке водки на деревянной тарелке. Царь выпил и заку сил пирогом с морковью. Неплюев не пил и отказался было от угощения, но Петр сказал: «Выпей, сколько можешь, не обижай хозяев» и, отломив ему кусок пирога, прибавил: «На, закуси, это родная, не итальянская пища». Но добрый по природе как человек, Петр был груб как царь, не привыкший уважать чело-
Кире русской
истории
345
века ни в себе, ни в других; среда, нам уже знакомая, в которой он вырос, и не могла воспитать в нем этого уважения. Природ ный ум, лета, приобретенное положение прикрывали потом эту прореху молодости; но порой она просвечивала и в поздние годы. Любимец Алексашка Меншиков в молодости не раз испы тывал на своем продолговатом лице силу петровского кулака. На большом празднестве один иноземный артиллерист, назой ливый болтун, в разговоре с Петром расхвастался своими позна ниями, не давая царю выговорить слова. Петр слушал-слушал хвастуна, наконец, не вытерпел и, плюнув ему прямо в лицо, молча отошел в сторону. Простота обращения и обычная весе лость делали иногда обхождение с ним столь же тяжелым, как и его вспыльчивость или находившее на него по временам дурное расположение духа, выражавшееся в известных его судорогах. Приближенные, чуя грозу при виде этих признаков, немедленно звали Екатерину, которая сажала Петра и брала его за голову, слегка почесывая. Царь быстро засыпал, и все вокруг замирало, пока Екатерина неподвижно держала его голову в своих руках. Часа через два он просыпался бодрым, как ни в чем не бывало. Но и независимо от этих болезненных припадков прямой и от кровенный Петр не всегда бывал деликатен и внимателен к по ложению других, и это портило непринужденность, какую он вносил в свое общество. В добрые минуты он любил повеселить ся и пошутить, но часто шутки его шли через край, становились неприличны или жестоки. В торжественные дни летом в своем летнем саду перед дворцом, в дубовой рощице, им самим раз веденной, он любил видеть вокруг себя все высшее общество столицы, охотно беседовал со светскими чинами о политике, с духовными о церковных делах, сидя за простыми столиками на деревянных садовых скамейках и усердно потчуя гостей, как радушный хозяин. Но его хлебосольство порой становилось хуже демьяновой ухи. Привыкнув к простой водке, он требовал, чтобы ее пили и гости, не исключая дам. Бывало, ужас прони мал участников и участниц торжества, когда в саду появлялись гвардейцы с ушатами сивухи, запах которой широко разносился По аллеям, причем часовым приказывалось никого не выпус кать из сада. Особо назначенные для того майоры гвардии обяза ны были потчевать всех за здоровье царя, и счастливым считал себя тот, кому удавалось какими-нибудь путями ускользнуть из с ада. Только духовные власти не отвращали лиц своих от горь кой чаши и весело сидели за своими столиками; от иных далеко °тдавало редькой и луком. На одном из празднеств проходившие Мимо иностранцы заметили, что самые пьяные из гостей были
346
Б. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
духовные, к великому удивлению протестантского проповедни ка, никак не воображавшего, что это делается так грубо и откры то. В 1721 г. на свадьбе старика-вдовца князя Ю. Ю. Трубецко го, женившегося на 20-летней Головиной, когда подали большое блюдо со стаканами желе, Петр велел отцу невесты, большому охотнику до этого лакомства, как можно шире раскрыть рот и принялся совать ему в горло кусок за куском и даже сам раскры вал ему рот, когда тот разевал его недостаточно широко. В то же время за другим столом дочь хозяина, пышная богачка и модни ца княжна Черкасская, стоя за стулом своего брата, хорошо об разованного молодого человека, бывшего дружкой на свадьбе отца, по знаку сидевшей тут императрицы принималась щеко тать его, а тот ревел, как теленок, которого режут, при дружном хохоте всего общества, самого изящного в тогдашнем Петербурге. Такой юмор царя сообщал тяжелый характер увеселений, ка кие он завел при своем дворе. К концу Северной войны составил ся значительный календарь собственно придворных ежегодных праздников, в состав которого входили викториальные торже ства, а с 1721 г. к ним присоединилось ежегодное празднование Ништадтского мира. Но особенно любил Петр веселиться по слу чаю спуска нового корабля: новому кораблю он был рад, как но ворожденному детищу. В тот век пили много везде в Европе, не меньше, чем теперь, а в высших кругах, особенно придворных, пожалуй, даже больше. Петербургский двор не отставал от сво их заграничных образцов. Бережливый во всем, Петр не жалел расходов на попойки, какими вспрыскивали новосооруженного пловца. На корабль приглашалось все высшее столичное обще ство обоего пола. Это были настоящий морские попойки, те, к которым идет или от которых идет поговорка, что пьяным по колено море. Пьют, бывало, до тех пор, пока генерал-адмирал старик Апраксин начнет плакать-разливаться горючими слеза ми, что вот на старости лет остался сиротою круглым, без отца, без матери, а военный советник светлейший князь Меншиков свалится под стол и прибежит с дамской половины его испуган ная княгиня Даша отливать и оттирать бездыханного супруга. Но пир не всегда заканчивался так просто: за столом вспылит на кого-нибудь Петр и раздраженный убежит на дамскую полови ну, запретив собеседникам расходиться до его возвращения, и солдата приставит к выходу; пока Екатерина не успокаивала расходившегося царя, не укладывала его и не давала ему выс паться, все сидели по местам, пили и скучали. Заключение Ништадтского мира праздновалось семидневным маскарадомПетр был вне себя от радости, что кончил бесконечную войну, и,
Курс русской
истории
347
забывая свои годы и недуги, пел песни, плясал по столам. Тор жество совершалось в здании Сената. Среди пира Петр встал изза стола и отправился на стоявшую у берега Невы яхту соснуть, приказав гостям дожидаться его возвращения. Обилие вина и шума на этом продолжительном торжестве не мешало гостям чувствовать скуку и тягость от обязательного веселья по наряду, даже со штрафом за уклонение (50 рублей, около 400 рублей на наши деньги). Тысяча масок ходила, толкалась, пила, плясала целую неделю, и все были рады-радешеньки, когда дотянули служебное веселье до указанного срока. Эти официальные празднества были тяжелы, утомительны. Но еще хуже были увеселения, тоже штатные и непристойные до цинизма. Трудно сказать, что было причиной этого, потреб ность ли в грязном рассеянии после черной работы или непри вычка обдумывать свои поступки. Петр старался облечь свой разгул с сотрудниками в канцелярские формы, сделать его по стоянным учреждением. Так возникла коллегия пьянства, или «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор». Он состоял под председательством набольшего шута, носившего ти тул князя-папы, или всешумнейшего и всешутейшего патриар ха московского, кокуйского и всея Яузы. При нем был конклав 12 кардиналов, отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же архимандритов и других духовных чинов, но сивших прозвища, которые никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати. Петр носил в этом соборе сан прото дьякона и сам сочинил для него устав, в котором обнаружил не менее законодательной обдуманности, чем в любом своем регла менте. В этом уставе определены были до мельчайших подробно стей чины избрания и постановления папы и рукоположения на разные степени пьяной иерархии. Первейшей заповедью ордена было напиваться ежедневно и не ложиться спать трезвыми. У собора, целью которого было славить Бахуса питием непомер ным, был свой порядок пьянодействия, «служения Бахусу и честнаго обхождения с крепкими напитками», свои облачения, молитвословия и песнопения, были даже всешутейшие материархиерейши и игуменьи. Как в древней церкви спрашивали креЩаемого: «Веруеши ли?», так в этом соборе новопринимаемому члену давали вопрос: «Пиеши ли?». Трезвых грешников отлуча ли от всех кабаков в государстве; инако мудрствующих еретиКов-пьяноборцев предавали анафеме. Одним словом, это была Неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного бог °служения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему — путь к венцу муче-
348
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
ническому. Бывало, на святках компания человек в 200 в Моск ве или Петербурге на нескольких десятках саней на всю ночь до утра пустится по городу «славить»; во главе процессии шутовс кой патриарх в своем облачении, с жезлом и в жестяной митре; за ним сломя голову скачут сани, битком набитые его сослужителями, с песнями и свистом. Хозяева домов, удостоенных посе щением этих славелыциков, обязаны были угощать их и платить за славление; пили при этом страшно, замечает современный на блюдатель. Или, бывало, на первой неделе великого поста его всешутейство со своим собором устроит покаянную процессию: в назидание верующим выедут на ослах и волах или в санях, зап ряженных свиньями, медведями и козлами, в вывороченных по лушубках. Раз на масленице в 1699 г. после одного пышного придворного обеда царь устроил служение Бахусу 10 ; патриарх, князь-папа Никита Зотов, знакомый уже нам бывший учитель царя, пил и благословлял преклонявших перед ним колена гос тей, осеняя их сложенными накрест двумя чубуками, подобно тому, как делают архиереи дикирием и трикирием; потом с по сохом в руке «владыка» пустился в пляс. Один только из при сутствующих на обеде, да и тот иноземный посол, не вынес зре лища этой одури и ушел от православных шутов. Иноземные наблюдатели готовы были видеть в этих безобразиях политиче скую и даже народовоспитательную тенденцию, направленную будто бы против русской церковной иерархии и даже самой цер кви, а также против порока пьянства: царь-де старался сделать смешным то, к чему хотел ослабить привязаность и уважение; доставляя народу случай позабавиться, пьяная компания при учала его соединять с отвращением к грязному разгулу презре ние к предрассудкам. Трудно взвесить долю правды в этом взгляде; но все же это — скорее оправдание, чем объяснение. Петр играл не в одну церковную иерархию или в церковный об ряд. Предметом шутки он делал и собственную власть, величая Ф. Ю. Ромодановского королем, государем, «вашим пресветлым царским величеством», а себя «всегдашним рабом и хо лопом Piter'oM», или просто по-русски Петрушкой Алексеевым. Очевидно, здесь больше настроения, чем тенденции. Игривость досталась Петру по наследству от отца, который тоже любил по шутить, хотя и остерегался быь шутом. У Петра и его компании было больше позыва к дурачеству, чем дурацкого творчества. Они хватали формы шутовства откуда ни попало, не щадя ни преданий старины, ни народного чувства, ни собственного досто инства, как дети в играх пародируют слова, отношения, даже гримасы взрослых, вовсе не думая их осуждать или будировать.
Курс русской
истории
349
В пародии церковных обрядов глумились не над церковью, даже не над церковной иерархией как учреждением: просто срывали досаду на класс, среди которого видели много досадных людей. Можно не дивиться крайней беззаботности о последствиях, о впечатлении от оргий. Хотя Петр жаловался, что ему приходит ся иметь дело не с одним бородачом, как его отцу, а с тысячами, но с этой стороны можно было ждать больше неприятностей, чем опасностей. К большинству тогдашней иерархии был прило жим укор, обращенный противниками нововведений на послед него патриарха Адриана, что он живет из куска, спать бы ему да есть, бережет мантии для клобука белого, затем и не обличает. Серьезнее был ропот в народе, среди которого уже бродила мол ва о царе-антихристе; но и с этой стороны надеялись на охрани тельную силу кнута и застенка, а об общественной стыдливости в тогдашних правящих сферах имели очень слабое помышле ние. Да и народные нравы если не оправдывают, то частью объясняют эти непристойные забавы. Кому неизвестна русская привычка в веселую минуту пошутить над церковными предме тами, украсить праздное балагурство священным изречением? Известно также отношение народной легенды к духовенству и церковному обряду. В этом повинно само духовенство: строго требуя наружного исполнения церковного порядка, пастыри не умели внушить должного к нему уважения, потому что сами не достаточно его уважали. И Петр был несвободен от этой церковно-народной слабости: он был человек набожный, скорбел о не вежестве русского духовенства, о расстройстве церкви, чтил и знал церковный обряд, вовсе не для шутки любил в праздники становиться на клиросе в ряды своих певчих и пел своим силь ным голосом — и, однако же, включил в программу празднова ния Ништадтского мира в 1721 г. непристойнейшую свадьбу князя-папы, старика Бутурлина 11 , со старухой, вдовой его пред шественника Никиты Зотова, приказав обвенчать их в присутст вии двора при торжественно-шутовской обстановке в Троицком соборе. Какую политическую цель можно найти в этой непри стойности, как и в ящике с водкой, формат которого напоминал пьяной коллегии Евангелие? Здесь не тонкий или лукавый противоцерковный расчет политиков, а просто грубое чувство власт ных гуляк, вскрывавшее общий факт, глубокий упадок церков ного авторитета. При господстве монашества, унизившем более Духовенство, дело церковно-пастырского воспитания нравствеНого чувства в народе превратилось в полицию совести. Но Петр от природы не был лишен средств создать себе более Приличные развлечения. Он, несомненно, был одарен здоровым
350
В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ
чувством изящного, тратил много хлопот и денег, чтобы доста вать хорошие картины и статую в Германии и Италии: он поло жил основание художественой коллекции, которая теперь поме щается в петербургском Эрмитаже. Он имел вкус особенно к архитектуре; об этом говорят увеселительные дворцы, которые он построил вокруг своей столицы и для которых выписывал за дорогую цену с Запада первоклассных мастеров, вроде, напри мер, знаменитого в свое время Леблона 12 , «прямой диковины», как называл его сам Петр, сманивший его у французского двора за громадное жалованье. Построенный этим архитектором пе тергофский дворец Монплезир, со своим кабинетом, украшен ным превосходной резной работой, с видом на море и тенистыми садами, вызывал заслуженные похвалы от посещавших его ино странцев. Правда, незаметно, чтобы Петр был любителем клас сического стиля: он искал в искусстве лишь средства для под держания легкого, бодрого расположения духа; упомянутый его петергофский дворец украшен был превосходными фламандски ми картинами, изображавшими сельские и морские сцены, большей частью забавные. Привыкнув жить кое-как, в черной работе, Петр, однако, сохранил умение быть неравнодушным к иному ландшафту, особенно с участием моря, и бросал большие деньги на загородный дворец с искусственными террасами, кас кадами, хитрыми фонтанами, цветниками и т. п. Он обладал сильным эстетическим чутьем; только оно развивалось у Петра несколько односторонне, сообразно с общим направлением его характера и образа жизни. Привычка вникать в подробности дела, работа над техническими деталями создала в нем геомет рическую меткость взгляда, удивительный глазомер, чувство формы и симметрии; ему легко давались пластические искусст ва, нравились сложные планы построек; но он сам признавался, что не любит музыки, и с трудом переносил на балах игру оркес тра. По временам на шумных увеселительных собраниях Петро вой компании слышались и серьезные разговоры. Чем шире раз вертывались дела войны и реформы, тем чаще Петр со своими сотрудниками задумывался над смыслом своих деяний. Эти бе седы любопытны не столько взглядами, какие в них высказыва лись, сколько тем, что позволяют ближе всмотреться в самих со беседников, в их побуждения и отношения, и притом смягчают впечатление от их нетрезвой и беспорядочной обстановки. Сквозь табачный дым и звон стаканов пробивается политиче ская мысль, освещающая этих дельцов с другой, более привле кательной стороны. Раз в 1722 г., в веселую минуту, под влия-
Курс русской
истории
351
нием стаканов венгерского, Петр разговорился с окружавшими его иностранцами о тяжелых первых годах своей деятельности, когда ему приходилось разом заводить регулярное войско и флот, насаждать в своем праздном, грубом народе науки, чув ства храбрости, верности, чести, что сначала все это стоило ему страшных трудов, но это теперь, слава Богу, миновало и он мо жет быть спокойнее, что надобно много трудиться, чтобы хоро шо узнать народ, которым управляешь. Это были, очевидно, давние, привычные помыслы Петра; едва ли не он сам начал продолжавшуюся и после него обработку легенды о своей твор ческой деятельности. Если верить современникам, эта легенда у него стала даже облекаться в художественную форму девиза, изображающего ваятеля, который высекает из грубого куска мрамора человеческую фигуру и почти до половины окончил свою работу. Значит, к концу шведской войны Петр и его со трудники сознавали, что достигнутые военные успехи и испол ненные реформы еще не завершают их дела, и их занимал воп рос, что предстоит еще сделать. Татищев в своей «Истории Российской» передает рассказ об одной застольной беседе, слы шанной, очевидно, от собеседников. Дело было в 1717 г., когда блеснула надежда на скорое окончание тяжкой войны. Сидя за столом на пиру со многими знатными людьми, Петр разговорил ся о своем отце, об его делах в Польше, о затруднениях, какие наделал ему патриарх Никон. Мусин-Пушкин принялся выхва лять сына и унижать отца, говоря, что царь Алексей сам мало что делал, а больше Морозов 13 с другими великими министра ми; все дело в министрах: каковы министры у государя, таковы и его дела. Государя раздосадовали эти речи; он встал из-за сто ла и сказал Мусину-Пушкину: «В твоем порицании дел моего отца и в похвале моим больше брани на меня, чем я могу стер петь». Потом, подошедши к князу Я. Ф. Долгорукому, не бояв шемуся спорить с царем в Сенате, и, став за его стулом, говорил ему: «Вот ты больше всех меня бранишь и так больно досажда ешь мне своими спорами, что я часто едва не теряю терпения; а как рассужу, то и увижу, что ты искренно меня и государство любишь и правду говоришь, за что я внутренне тебе благодарен; я теперь я спрошу тебя, как ты думаешь о делах отца моего и Моих, и уверен, что ты нелицемерно скажешь мне правду». Дол горукий отвечал: «Изволь, государь, присесть, а я подумаю». Петр сел подле него, а тот по привычке стал разглаживать свои Длинные усы. Все на него смотрели и ждали, что он скажет. По молчав немного, князь говорил так: «На вопрос твой нельзя от ветить коротко, потому что у тебя с отцом дела разные: в одном
352
Б. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
ты больше заслуживаешь хвалы и благодарности, в другом — твой отец. Три главные дела у царей: первое — внутренняя рас права и правосудие; это ваше главное дело. Для этого у твоего отца было больше досуга, а у тебя еще и времени подумать о том не было, и потому в этом отец твой больше тебя сделал. Но когда ты займешься этим, может быть, и больше отцова сделаешь. Да и пора уж тебе о том подумать. Другое дело — военное. Этим де лом отец твой много хвалы заслужил и великую пользу государ ству принес, устройством регулярных войск тебе путь показал; но после него неразумные люди все его начинания расстроили, так что ты почти все вновь начинал и в лучшее состояние при вел. Однако, хоть и много я о том думал, но еще не знаю, кому из вас в этом деле предпочтение отдать: конец войны прямо нам это покажет. Третье дело — устройство флота, внешние союзы, от ношения к иностранным государствам. В этом ты гораздо боль ше пользы государству принес и себе чести заслужил, нежели твой отец, с чем, надеюсь, и сам согласишься. А что говорят, якобы каковы министры у государей, таковы и дела их, так я думаю о том совсем напротив, что умные государи умеют и ум ных советников выбирать и верность их наблюдать. Потому у мудрого государя не может быть глупых министров, ибо он мо жет о достоинстве каждого рассудить и правые советы отли чить». Петр выслушал все терпеливо и, расцеловав Долгоруко го, сказал: «Благий рабе верный! В жале был ecu мне верен, над многими тя поставлю». «Меншикову и другим сие весьма было прискорбно, — так заканчивает свой рассказ Татищев, — и они всеми мерами усиливались озлобить его государю, но ничего не успели». Петр прожил свой век в постоянной и напряженной физиче ской деятельности, {вечно вращаясь в потоке внешних впечатлений, и потом развил в себе внешнюю восприимчивость, удиви/г' тельную наблюдательность и практическую сноровку. Но он не \ был охотник до досужих общих соображений; во всяком деле I ему легче давались подробности работы, чем ее общий план; он О лучше соображал средства и цели, чем следствия; во всем он был ^ б о л ь ш е делец, мастер, чем мыслитель] Такой склад его ума отра з и л с я и на его политическом и нравственном характере. Петр вырос в среде, совсем неблагоприятной для политического раз вития. То были семейство и придворное общество царя Алексея, полные вражды, мелких интересов и ничтожных людей. При дворные интриги и перевороты были первоначальной полити~ ческой школой Петра. Злоба сестры выбросила его из царской обстановки и оторвала от сросшихся с ней политических поня-
ffupc русской
истории
353
тий. Этот разрыв сам по себе не был большой потерей для Петра: политическое сознание кремлевских умов XVII в. представляло беспорядочный хлам, составившийся частью из унаследованных от прежней династии церемониальных ветошей и вотчинных привычек, частью из политических вымыслов и двусмыслиц, мешавших первьпущарям новой династии понять свое положе ние в государстве.! Несчастье Петра было в том, что он остался без всякого политического сознания, с одним смутным и бессо держательным ощущением, что у его власти нет границ, а есть только опасности^Эта безграничная пустота сознания долго ни чем не наполнялась. Мастеровой характер усвоенных с детства занятий, ручная черная работа мешала размышлению, отвлека ла мысль от предметов, составляющих необходимый материал политического воспитания, и|в Петре вырастал правитель без правил, одухотворяющих и оправдывающих власть, без элемен тарных политических понятий и общественных сдержек. Недо статок суждения и нравственная неустойчивость при гениаль ных способностях и обширных технических познаниях резко бросались в глаза и заграничным наблюдателям 25-летнего Пет ра, и им казалось, что природа готовила в нем скорее хорошего плЬтника, чем великого государя. С детства плохо направлен ный нравственно и рано испорченный физически, невероятно грубый по воспитанию и образу жизни и бесчеловечный по ужасным обстоятельствам молодости, он при этом был полон энергии, чуток и наблюдателен по природе. Этими природными качествами несколько сдерживались недостатки и пороки,навя занные ему средой и жизнью.jyже в 1698 г. английский епископ Вернет заметил, что Петр (Гболыпими усилиями старается побе дить в себе страсть к вину. Как ни мало был Петр внимателен к политическим порядкам и общественным нравам Запада, он при своей чуткости не мог не заметить, что тамошние рароды воспи тываются и крепнут не кнутом и застенком, а жесткие уроки, Данные ему под первым Азовом, под Нарвой и на Пруте, посте пенно указывали ему на его политическую неподготовленность, и по мере этого .начиналось и усиливалось его политическое самообразование!он стал понимать крупные пробелы своего вос питания и вдумываться в понятия, вовремя им не продуманные, 0 Го 5£Д а Р с тве, народе, праве и долге, о государе и его обязаннос тях^ Он умел свое чувство царственного долга развить до самоот верженного служения, он не мог уже отрешиться от своих при вычек! и если несчастья молодости помогли ему оторваться от к РеЩщвского политического жеманства, то он не сумел очистить с Вою кровь от единственного крепкого направителя московской
354
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
политики, от инстинкта произвола^ До конца он не мог понять ни исторической логики, ни физиологии народной жизни ./Впро чем, нельзя слишком винить его за это: с трудом понимал это и мудрый политик и советник Петра Лейбниц, думавший и, кажет ся, уверявший Петра, что в России тем лучше^мржно насадить науки, чем меньше она к тому подготовлена.!Вся преобразова тельная его деятельность направлялась мыслью о необходимос ти и всемогуществе властного принуждения: он надеялся только силой навязать народу недостающие ему блага и, следовательно, верил в возможность своротить народную жизнь с ее историче ского русла и вогнать в новые берега. Потому, радея о народе, он до крайности напрягал его труд, тратил людские средства и жизни безрасчетно, без всякой бережливости. Петр был честный и искрений человек, строгий и взыскательный к себе, справед ливый и доброжелательный к другим; но по направлению своей деятельности он больше привык обращаться с вещами, с рабочи ми орудиями, чем с людьми, а потому и с людьми обращался, как с рабочими орудиями, умел пользоваться ими, быстро уга дывал, кто на что годен, но не умел и не любил входить в их по ложение, беречь их силы, не отличался нравственной отзывчи востью своего отца. Петр знал людей, но не умел или не всегда хотел понимать их^Эти особенности его характера печально от разились на его семейных отношениях. Великий знаток и устро итель своего государства, Петр плохо знал один уголок его — свой собственный дом, свою семью, где он бывал гостем. Он не ужился с первой женой, имел причины жаловаться на вторую и совсем не поладил с сыном, не уберег его от враждебных влия ний, что привело к гибели царевича и подвергло опасности са мое существование династии. Так Петр вышел не похож на своих предшественников, хотя между ними и можно заметить некоторую генетическую связь, историческую приемственность ролей и типов. Петр был вели кий хозяин, всего лучше понимавший экономические интересы, всего более чуткий к источникам государственного богатства. Подобными хозяевами были и его предшественники, цари ста рой и новой династии, но те были хозяева-сидни, белоручки, привыкшие хозяйничать чужими руками, а из Петра вышел подвижной хозяин-чернорабочий, самоучка, царь-мастеровой. ^
S
^
< £ ^
В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ Петр Великий среди своих сотрудников i Мы привыкли представлять себе Петра Великого более дель цом, чем мыслителем, таким обыкновенно видали его и со временники. Жизнь Петра так сложилась, что давала ему мало досуга заранее и неторопливо обдумывать план действий, а тем перамент мало внушал и охоты к тому. Спешность дел, неуме ние, а иногда и невозможность выжидать, подвижность ума, необычайно быстрая наблюдательность — все это приучило Пет ра задумывать без раздумья, без колебания решаться, обдумы вать дело среди самого дела и, чутко угадывая требования мину ты, на ходу соображать средства исполнения. В деятельности Петра все эти моменты, так отчетливо различаемые досужим размышлением и как бы рассыпающиеся при раздумьи, шли Дружно вместе, точно вырастая один из другого, с органическижизненной неразделимостью и последовательностью. Петр яв ляется перед наблюдателем в вечном потоке разнообразных дел, в постоянном деловом общении со множеством людей, среди не прерывной смены впечатлений и предприятий; всего труднее во образить его наедине с самим собой, в уединенном кабинете, а не в людной и шумной мастерской. Это не значит, что jy Петра не было тех общих руководящих Яоняти!^ из которых составляется образ мыслей человека; толь ко У Петра этот образ мыслей выражался несколько по-своему, йе как подробно обдуманный план действий или запас готовых ответов на всевозможные запросы жизни, а являлся случайной Импровизацией, мгновенной вспышкой постоянно возбужденой ^Ысли, ежеминутно готовой отвечать на всякий запрос жизни ^Ри первой с ним встрече. Мысль его вырабатывалась на мелких
356
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
подробностях, текущих вопросах практической деятельности, мастеровой, военной, правительственной. Он не имел ни досуга, ни привычки к систематическому размышлению об отвлечен ных предметах, а воспитание не развило в нем и наклонности к этому. Но когда среди текущих дел ему встречался такой пред мет, он своей прямой и здоровой мыслью составлял о нем сужде ние так же легко и просто, как его зоркий глаз схватывал струк туру и назначение впервые встреченной машины.Шо у него всегда были наготове две основы его образа мыслей и действий, прочно заложенные еще в ранние годы под неуловимыми для нас влияниями: это — неослабное чувство долга и вечно напря женная мысль об общем благе Отечества, в служении которому и состоит этот долг] На этих основах держался и его взгляд на свою царскую власть, совсем непривычный древнерусскому об ществу, но бывший начальным, исходным моментом его дея тельности и вместе основным ее регулятором. В этом отношении древнерусское политическое сознание испытывало в лице Петра Великого крутой перелом, решительный кризис. Ближайшие предшественники Петра, московские цари новой династии, родоначальник которой сел на московский престол не по отцовскому завещанию, а по всенародному избранию, конеч но, не могли видеть в управляемом ими государстве только свою вотчину, как смотрели на него государи прежней династии. Та династия построила государство из своего частного удела и мог ла думать, что государство для нее существует, а не она для го сударства, подобно тому, как дом существует для хозяина, а не наоборот. Избирательное происхождение новой династии не до пускало такого удельного взгляда на государство, составлявше го основу политического сознания государей Калитина племени. Соборное избрание дало царям нового дома новое основание и новый характер их власти. Земский собор 1 просил Михаила на царство, а не Михаил просил царства у Земского собора. Следо вательно, царь необходим для государства, и хотя государство существует не для государя, но без него оно существовать не мо жет. Идеей власти как основы государственного порядка, сум мой полномочий, вытекающих из этого источника, исчерпыва лось все политическое содержание понятия о государе. Власть исполняет свое назначение, если только не бездействует, незави симо от качества действия. Назначение власти править, а пра вить значит приказывать и взыскивать. Как исполнить приказ —' это дело исполнителей, которые и отвечают перед властью за ис полнение. Царь может спросить совета у ближайших исполните лей, своих советников, даже у советных людей всей земли, У
rjernp Великий
среди своих сотрудников
357
Земского собора. Это его добрая воля и много-много требование правительственного обычая или политического приличия. Дать совет, подать мнение о деле, когда его спрашивают, — это не по литическое право Боярской Думы или Земского собора, а их верноподданическая обязанность. Так понимали и так практи ковали свою власть первые цари новой династии; по крайней мере так понимал и практиковал ее второй из них, царь Алек сей, который даже не повторил тех неопределенных, нигде не обнародованных и ничем политически не обеспеченых обяза тельств, на которых целовал крест боярам — только боярам, а не Земскому собору, — его отец. И с 1613 по 1682 г. никогда ни в Боярской Думе, ни на Земском соборе не возникало вопроса о пределах верховной власти, потому что все политические отно шения устанавливались на основе положенной избирательным собором 1613 г. Сами просили на царство, сами давайте и сред ства царствовать — такова основная нота в грамотах новоизб ранного царя Михаила к собору. Конечно, и по происхождению нового царственого дома, и по общему значению власти в христианском обществе христиан ская мысль и в составе московского самодержавия XVII в. могла найти идею долга царя как блюстителя общенародного блага и идею если не юридической, то нравственой его ответственности не только перед Богом, но и перед землей; а здравый смысл ука зывал, что власть не может быть сама по себе ни целью, ни оправданием и становится непонятной, как скоро перестает ис полнять свое назначение — служить народному благу. Все это, вероятно, чувствовали и московские цари XVII в., особенно та кой благодушный и набожный носитель власти, как царь Алек сей Михайлович. Но они слабо давали чувствовать все это своим подданным, окруженные в своем дворце тяжелой церемониаль ной пышностью, при тогдашних, сказать мягко, суровых нравах и приемах управления, являясь перед народом земными богами в неземном величии каких-то царей ассирийских. Тот же благо желательный царь Алексей, может быть, и сознавал односто роннюю постановку своей власти; но у него недоставало сил про биться сквозь накопившуюся веками и плотно окутавшую его толщу условных понятий и обрядностей, чтобы вразумительно Показать народу и другую, оборотную сторону власти. Это и ли шало московских государей XVII в. того нравственно-воспитае льного влияния на управляемое общество, которое составляет Учщее назначение и высшее качество власти. Своим образом Равления, чувствами, какие они внушали управляемым, они Начительно дисциплинировали их поведение, сообщали им не-
358
Б. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
которую наружную выдержку, но слабо смягчали их нравы и еще слабее проясняли их политические и общественные понятия. В деятельности Петра Великого впервые ярко проявились именно эти народно-воспитательные свойства власти, едва за метно мерцавшие и часто совсем погасавшие в его предшествен никах. Трудно сказать, под какими сторонними влияниями или каким внутренним процессом мысли удалось Петру перевернуть в себе политическое сознание московского государя изнанкой налицо; только он в составе верховной власти всего яснее понял и особенно живо почувствовал «долженства», обязанности царя, которые сводятся, по его словам, к «двум необходимым делам правления»: к распорядку, внутреннему благоустройству и обо роне, внешней безопасности государства. В этом и состоит благо Отечества, общее благо родной земли, русского народа или го сударства — понятия, которые Петр едва ли не первый у нас усвоил и выражал со всей ясностью первичных, простейших основ общественного порядка. Самодержавие — средство для до стижения этих целей. Нигде и никогда не покидала Петра мысль об Отечестве; в радостные и скорбные минуты она ободря ла его и направляла его действия, и о своей обязанности служить Отечеству, чем только можно, он говорил просто, без пафоса, как о деле серьезном, но нравственом и необходимом. В 1704 г. русские войска взяли Нарву, смыв позор первого поражения. На радостях Петр говорил находившемуся в походе сыну Алексею, как необходимо ему, наследнику, для обеспечения торжества над врагом следовать примеру отца, не бояться ни труда, ни опасностей. «Ты должен любить все, что служит ко благу и чес ти Отечества, не щадить трудов для общего блага; а если советы мои разнесет ветер, я не признаю тебя своим сыном». Впослед ствии, когда возникла опасность исполнить эту угрозу, Петр пи сал царевичу: «За мое отечество и людей моих я живота своего не жалел и не жалею; как могу тебя, непотребного, пожалеть? Ты ненавидишь дела мои, которые я для людей народа своего, не жалея здоровья своего, делаю». Однажды какой-то знатный гос подин улыбнулся, видя, с каким усердием Петр, любя дуб как корабельное дерево, сажал желуди по петергофской дороге: «Глупый человек, — сказал ему Петр, заметив его улыбку и до гадавшись о ее значении, — ты думаешь, не дожить мне до мате рых дубов? Да ведь я не для себя тружусь, а для будущей пользы государства». В конце жизни, больным отправившись в дурную погоду осматривать работы на Ладожском канале и усилив бо лезнь этой поездкой, он говорил лейб-медику Блюментросту 2: «Болезнь упряма, природа знает свое дело; но и нам надлежит
Петр Великий среди своих сотрудников
359
дещись о пользе государства, пока силы есть». Сответственно характеру власти изменилась и ее обстановка: вместо кремлев ских палат, пышных придворных обрядов и нарядов — плохой домик в Преображенском и маленькие дворцы в новой столице, простенький экипаж, в котором, по замечанию очевидца, не вся кий купец решился бы показаться на столичной улице; на са мом — простой кафтан из русского сукна, нередко стоптанные башмаки со штопанными чулками — все платье, по выражению князя Щербатова, писателя екатеринина века, «было так про сто, что и беднейший человек того носить не станет». Жить для пользы и славы государства и Отечества, не жалеть здоровья и самой жизни для общего блага — такое сочетание по нятий было не вполне ясно для обычного сознания древнерус ского человека и мало привычно для обиходной житейской практики. Он понимал служение государству и обществу как службу по назначению правительства или по мирскому выбору, смотрел на это как на повинность или как средство для устрой ства личного и семейного благополучия. Он знал, что слово Божие заповедует любить ближнего, как самого себя, полагать душу свою за други своя. Но под ближними он разумел прежде всего своих семейных и родных, как самых близких и ближних; а друзами своими считал, пожалуй, и всех людей, но только как отдельных людей, а не как общества, в которые они соединены. В минуты всенародного бедствия, когда опасность грозила всем и каждому, он понимал обязанность и мог чувствовать в себе го товность умереть за Отечество, потому что, защищая всех, он за щищал и самого себя, как каждый из всех, защищая себя, защи щал и его. Он понимал общее благо как частный интерес каждого, а не как общий интерес, которому должно жертвовать частным интересом каждого. А Петр именно и не понимал част ного интереса, не совпадающего с общим, не понимал возможно сти замкнуться в кругу частных, домашних дел. «Что вы делаете Дома? — с недоумением спрашивал он иногда окружающих. — Я не знаю, как без дела дома быть», т. е. без дела общественного, государственного. «Горько нам! Он наших нужд не знает, — жал °вались на него в ответ на это люди, утомленные его служебны ми требованиями, постоянно отрывавшими их от домашних Дел. — Как бы присмотрел он хорошенько за своим домом да ^вИдел, что либо дров не хватает, либо другого чего, так бы и 3 Нал, что мы дома делаем». Вот это трудное для древнерусского ^а понятие об общем благе и усиливался выяснить ему своим ФйМером, своим взглядом на власть и ее отношение к народу и °сУдарству Петр Великий.
360
Б. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
II
Этот взгляд служил общей основой законодательства Петра и выражался всенародно в указах и уставах как руководящее пра вило его деятельности. Но особенно любил Петр высказывать свои взгляды и руководящие идеи в откровенной беседе с при ближенными, в компании своих «друзей», как он называл их. Ближайшие исполнители должны были знать прежде и лучше других, с каким распорядителем имеют дело и чего от них ждет и требует. То была столь памятная в нашей истории компания сотрудников, которых подобрал себе преобразователь, — до вольно пестрое общество, в состав которого входили и русские, и иноземцы, люди знатные и худородные, даже безродные, очень умные и даровитые, и самые обыкновенные, но преданные и ис полнительные. Многие из них, даже большинство и притом са мые видные и заслуженные дельцы, были многолетние и бли жайшие сотрудники Петра: князь Ф. Ю. Ромодановский, князь М. М. Голицын, Т. Стрешнев, князь Я. Ф. Долгорукий, князь Меншиков, графы Головины, Шереметев, П. Толстой, Брюс, Ап раксин. С ними он начинал свое дело; они шли за ним до послед них лет шведской войны, иные пережили Ништадтский мир и самого преобразователя. Другие, как граф Ягужинский, барон Шафиров, барон Остерман, Волынский 3 , Татищев, Неплюев, Миних 4 , постепенно вступали в редевшие ряды на место раньше выбывших князя Б. Голицына, графа Ф. А. Головина, Шеина, Лефорта, Гордона. Петр набирал нужных ему людей всюду, не разбирая звания и происхождения, и они сошлись к нему с раз ных сторон и из всевозможных состояний: кто пришел юнгой на португальском корабле, как генерал-полицеймейстер новой сто лицы Девиер, кто пас свиней в Литве, как рассказывали про первого генерал-прокурора Ягужинского, кто был сидельцем в лавочке, как вице-канцлер Шафиров, кто из русских дворовых людей, как архангельский вице-губернатор, изобретатель гербо вой бумаги Курбатов 5 , кто, как Остерман, был сыном вестфаль ского пастора; и все эти люди вместе с князем Меншиковым, когда-то, как гласила молва, торговавшим пирогами по москов ским улицам, встречались в обществе Петра с остатками русской боярской знати. Иноземцы и люди новые из русских, понимая дело Петра или нет, делали его, не входя в его оценку, по мере сил и усердия, по личной преданности преобразователю или по расчету. Из родовитых людей большинство не сочувствовало ни ему самому, ни его делу. Они тоже были люди преобразователь ного направления, только не такого, какое дал реформе Петр-
Петр Великий
среди своих
сотрудников
361
Они желали, чтобы реформа шла так, как повели было ее цари Алексей, Федор и царевна Софья, когда, по выражению князя Б. Куракина 6 , Петрова свояка, «политес восставлена была в ве ликом шляхетстве и других придворных с манеру польского и в экипажах, и в домовой строении, и в уборах, и в столах», с на уками греческого и латинского языка, с риторикой и священной философией, с учеными киевскими старцами. Вместо того они видели политес с манеру голландского, матросского, с нешля хетскими науками — артиллерией, навтикой, фортификацией, с заграничными инженерами, механиками да с безграмотным и безродным Меншиковым, который всеми ими, родословными боярами, командует, которому даже сам фельдмаршал Б. П. Ше реметев вынужден искательно писать: «Как прежде всякую ми лость получал через тебя, так и ныне у тебя милости прошу». Нелегко было сладить столь разнохарактерный набор в друж ную компанию для общей деятельности. Петру досталась труд ная задача не только подыскивать годных людей для исполне ния своих предприятий, но и воспитывать самих исполнителей. Неплюев впоследствии говорил Екатерине И: «Мы, Петра Ве ликого ученики, проведены им сквозь огонь и воду». Но в этой суровой школе применялись не одни только суровые воспита тельные приемы. Посредством раннего и прямого общения Петр приобрел большое умение распознавать людей даже по одной на ружности, редко ошибался в выборе, верно угадывал, кто на что годен. Но, за исключением иностранцев, да и то не всех, люди, подобранные им для своего дела, не становились на указанные им места готовыми дельцами. Это был добротный, но сырой ма териал, нуждавшийся в тщательной обработке. Подобно своему вождю, они учились на ходу, среди самого дела. Им нужно было все показать, растолковать наглядным опытом, собственным примером, за всяким присмотреть, каждого проверить, иного ободрить, другому дать хорошую острастку, чтоб не дремал, а смотрел в оба. Притом Петру нужно было приручать их к себе, стать к ним в простые и прямые отношения, чтобы личной к ним близостью вовлечь в эти отношения их нравственое чувство, по крайней Мере чувство некоторой стыдливости, хотя бы только перед ним °Дним, и таким образом получить возможность действовать не т олько на ощущение официального страха должностного холо да, но и на совесть как не лишнюю подпорку гражданского долГа Или, по крайней мере, общественного приличия. В этом отно шении, что касается долга и приличия, большинство русских 1от РУДников Петра вышло из старого русского быта с большими
362
В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ
недочетами, а в западноевропейской культуре, при первом зна комстве с ней, им больше всего пришлась по вкусу ее последняя прикладная часть, что ласкала чувства и возбуждала аппетиты. Из этой встречи старых пороков с новыми соблазнами вышла та кая нравственная неурядица, которая заставляла многих нераз борчивых людей думать, что реформа несет только крушение добрых старых обычаев и ничего лучше принести не может. Эта неурядица особенно ярко проявлялась в злоупотреблениях по службе. Свояк Петра князь Б. Куракин в записках о первых го дах его царствования рассказывает, что после семилетнего прав ления царевны Софьи, веденного «во всяком порядке и правосу дии», когда «торжествовало довольство народное», наступило «непорядочное» правление царицы Натальи Кирилловны, и тог да началось «мздоимство великое и кража государственная, что доныне (писано в 1727 г.) продолжается с умножением, а вывес ти сию язву трудно». Петр жестоко и безуспешно боролся с этой язвой. Многие из видных дельцов с Меншиковым впереди были за это под судом и наказаны денежными взысканиями. Сибир ский губернатор князь Гагарин 7 повешен, петербургский вицегубернатор Корсаков пытан и публично высечен кнутом, два се натора тоже подвергнуты публичному наказанию, вице-канцлер барон Шафиров снят с плахи и отправлен в ссылку, один следо ватель по делам о казнокрадстве расстрелян. Про самого князя Я. Долгорукова, сенатора, считавшегося примером неподкупно сти, Петр говорил, что и князь Яков Федорович «не без причи ны». Петр ожесточался, видя, как вокруг него играют в закон, по его выражению, словно в карты, и со всех сторон подкапыва ются под «фортецию правды». Есть известие, что однажды в Се нате, выведенный из терпения этой повальной недобросовестно стью, он хотел издать указ вешать всякого чиновника, укравшего хоть настолько, сколько нужно на покупку веревки. Тогда блюститель закона, «око государево», генерал-прокурор Ягужинский встал и сказал: «Разве ваше величество хотите цар ствовать один, без слуг и подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее другого». Человек снисходительный, доброжелательный и доверчивый, Петр в такой среде стал про никаться недоверием к людям и приобрел наклонность думать, что можно обуздывать только «жесточью». Он не раз повторял давидово слово, что всяк человек есть ложь, приговаривая: «Правды в людях мало, а коварства много». Такой взгляд отра зился и на его законодательстве, столь щедром на жестокие угро зы. Впрочем, дурных людей не переведешь. Раз в кунсткамере он говорит своему лейб-медику Арескину: «Я велел губернато-
Петр Великий
среди своих сотрудников
363
рам собирать монстры (уродов) и присылать к тебе; прикажи за готовить шкафы. Если бы я захотел присылать к тебе монстры человеческие не по виду телес, а по уродливым нравам, у тебя бы места для них не хватило; пускай шляются они во всенарод ной кунсткамере: между людьми они более приметны». Петр сам сознавал, как трудно очистить столь испорченную атмосферу одной угрозой закона, как бы суров он ни был, и вы нужден был нередко прибегать к более прямым и коротким спо собам действия. В письме к непобедимому упрямцу сыну он пи сал: «Сколько раз я тебя бранивал, и не только бранивал, но и бивал!». То же «отеческое наказание», как назван в манифесте об отречении царевича от престолонаследия такой способ ис правления в отличие от «ласки и укоризненого выговора», Петр применял и к своим сподвижникам. Нерасторопным губерна торам, которые в ведении своих дел «зело раку последуют», он назначал последний срок с угрозой, что потом станет уж «не сло вом, но руками с оными поступать». В этой ручной политической педагогике нередко появлялась в руках Петра его знаменитая дубинка, о которой так долго помнили и так много рассказыва ли по личному опыту или со слов испытавших ее на себе отцов русские люди XVIII в. Петр признавал в ней большие педагоги ческие способности и считал ее своей незаменимой помощницей в деле политического воспитания своих сотрудников, хотя знал, как трудна ее задача при неподатливости наличного воспита тельного материала. Воротясь из Сената, вероятно, после круп ного объяснения с сенаторами, и гладя увивающуюся около него любимую свою собачку Лизету, он говорил: «Когда бы упрямцы так же слушались меня в добром деле, как послушна мне Лизета, я не гладил бы их дубиною; собачка догадливее их, слушает ся и без побой, а в тех заматерелое упрямство». Это упрямство, как спица в глазу, не давало покоя Петру. Занимаясь в токарной и довольный своей работой, он спросил своего токаря Нартова: «Каково я точу?» — «Хорошо, ваше величество!» — «Так-то, Андрей, кости я точу долотом изрядно, а вот упрямцев обточить Дубиной не могу». С царской дубинкой близко знаком был и светлейший князь Меншиков, даже, пожалуй, ближе других сподвижников Петра. Этот даровитый делец занимал совершенно исключительное по ложение в кругу сотрудников преобразователя. Человек темноГо происхождения, «породы самой низкой, ниже шляхетства», 0 выражению князя Б. Куракина, едва умевший расписаться в Получении жалованья и нарисовать свое имя и фамилию, почти с Верстник Петра, сотоварищ его воинских потех в Преображен-
364
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
ском и корабельных занятий на голландских верфях, Меншиков, по отзыву того же Куракина, в милости у царя «до такого градуса взошел, что все государство правил, почитай, и был та кой сильный фаворит, что разве в римских гисториях находят». Он отлично знал царя, быстро схватывал его мысли, исполнял самые разнообразные его поручения, даже по инженерной час ти, которой совсем не понимал, был чем-то вроде главного на чальника его штаба, успешно, иногда с блеском командовал в боях. Смелый, ловкий и самоуверенный, он пользовался пол ным доверием царя и беспримерными полномочиями, отменял распоряжения его фельдмаршалов, не боялся противоречить ему самому и оказал Петру услуги, которых он никогда не забы вал. Но никто из сотрудников не огорчал его больше, чем этот «мейн липсте фринт» (мой любимый друг) или «мейн герцбрудер» (мой сердечный брат), как называл его Петр в письмах к нему. Данилыч любил деньги, и ему нужно было много денег. Сохранились счета, по которым с конца 1709 по 1711 г. он из держал лично на себя 45 тыс. руб., т. е. около 400 тыс. на наши деньги. И он не стеснялся в средствах добывать деньги, как по казывают известия о его многочисленных злоупотреблениях: бедный Преображенский сержант впоследствии имел состояние, которое современники определяли в 150 тыс. руб. поземельного дохода (около 1300 тыс. на наши деньги), не считая драгоцен ных камней на 1,5 млн руб. (около 13 млн) и многомилионных вкладов в заграничных банках. Петр не был скуп для заслужен ного любимца; но такое богатство едва ли могло составиться из одних царских щедрот да из барышей беломорской компании моржевого промысла, в которой Петр состоял пайщиком. «Зело прошу, — писал ему Петр в 1711 г. по поводу его мелких хище ний в Польше, — зело прошу, чтобы вы такими малыми прибыт ками не потеряли своей славы и кредита». Меншиков и старался исполнить эту просьбу царя, только уж слишком буквально: из бегал «малых прибытков», предпочитая им большие. Через не сколько лет следственная комиссия по делу о злоупотреблениях князя сделала на него начет более 1 млн руб. (около 10 млн на наши деньги). Петр сложил значительную часть этого начета. Но такая нечистота на руку выводила его из терпения. Царь предостерегал князя: «Не забывай, кто ты был и из чего сделал я тебя тем, каков ты теперь». В конце своей жизни, прощая ему новые вскрывшиеся хищения, он говорил всегдашней его за ступнице, императрице: «Меншиков в беззаконии зачат, в гресех родила его мать, и в плутовстве скончает живот свой; если не ис правится, быть ему без головы». Кроме заслуг, чистосердечного
rrernp Великий
среди своих сотрудников
365
раскаяния и ходатайства Екатерины, в таких случаях выручала Меншикова из беды и царская дубинка, покрывавшая забве нием грех наказанного. Но и царская дубинка о двух концах: исправляя грешника одним концом, она другим роняла его во мнении общества. Петру нужны были дельцы с авторитетом, ко торых бы уважали и слушались подчиненные; а какое уважение мог внушать битый царем начальник? Петр надеялся устранить это деморализующее действие своей исправительной дубинки, делая из нее строго келейное употребление в своей токарной. Нартов рассказывает, что он часто видал, как здесь государь знатных чинов людей потчевал за вины дубинкой, как они после того с веселым видом выходили в другие комнаты и в тот же день приглашаемы были к государеву столу, чтобы посторонние ничего не заметили. Не всякий виноватый удостаивался дубин ки: она была знаком известной близости, доверия к наказуемо му. Потому испытавшие такое наказание вспоминали о нем без горечи, как о милости, даже когда считали себя наказанными незаслуженно. А. П. Волынский после рассказывал, как во вре мя персидского похода, на Каспийском море Петр по наговорам недругов прибил его, бывшего тогда астраханским губернато ром, тростью, заменявшей дубинку в ее отсутствии, и только императрица «до больших побой милостиво довести не изволи ла». «Но, — добавлял рассказчик, — государь изволил наказать меня, как милостивый отец сына, своею ручкою и назавтра сам всемилостивейше изволил в том обмыслиться, что вины моей в том не было, милосердуя, раскаялся и паки изволил меня при нять в прежнюю свою высокую милость». Петр наказывал так лишь тех, кем дорожил и кого надеялся исправить этим сред ством. На доклад об одном корыстном поступке все того же Мен шикова Петр отвечал: «Вина не малая, да прежние заслуги боль ше ее», подверг князя денежному взысканию, а в токарной прибил его дубиной при одном Нартове и выпроводил со слова ми: «В последний раз дубина; впредь смотри, Александр, бере гись!». Но когда добросовестный делец ошибался, делал невольный промах и ждал грозы, Петр спешил утешить его, как утешают в Яесчастье, умаляя неудачу. В 1705 г. Б. Шереметев испортил по рученную ему стратегическую операцию в Курляндии против Левенгаупта и был в отчаянии. Петр взглянул на дело просто, Ка к на «некоторый несчастливый случай», и писал фельдмар шалу: «Не извольте о бывшем несчастии печальны быть, понеже всегдашняя удача многих людей ввела в пагубу, но забывать и ^аче людей ободривать».
366
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
III
Петр не успел стряхнуть с себя дочиста древнерусского чело века с его нравами и понятиями даже тогда, когда воевал с ними. Это сказывалось не только в отеческой расправе с людьми знатных чинов, но и в других случаях, например, в надежде ис коренить заблуждения в народе, выгоняя кнутом бесов из ложнобеснующихся — «хвост-де кнута длиннее хвоста бесовского» или в способе лечения зубов у жены своего камердинера Полубоярова. Камердинер жаловался Петру, что жена с ним не ласко ва, ссылаясь на зубную боль. «Хорошо, я полечу ее». Считая себя достаточно опытным в оперативной хирургии, Петр взял зубоврачебный прибор и зашел к камердинерше в отсутствие мужа. «У тебя, слышал я, зуб болит?» — «Нет, государь, я здо рова». — «Неправда, ты трусишь». Та, оробев, признала у себя болезнь, и Петр выдернул у нее здоровый зуб, сказав: «Помни, что жена да боится своего мужа, иначе будет без зубов». — «Вы лечил!» — с усмешкой заметил он мужу, воротившись во дво рец. При умении Петра обращаться с людьми, когда нужно, власт но или запросто, по-царски или по-отечески келейные поучения вместе с продолжительным общением в трудах,горях и радостях устанавливали известную близость отношений между ним и его сотрудниками; а участливая простота, с какой он входил в част ные дела близких людей, придавала этой близости отпечаток за душевной кроткости. После дневных трудов, в досужие вечер ние часы, когда Петр по обыкновению или уезжал в гости, или у себя принимал гостей, он бывал весел, обходителен, разговор чив, любил и вокруг себя видеть веселых собеседников, слы шать непринужденную, умную беседу и терпеть не мог ничего, что расстраивало такую беседу, никакого ехидства, выходок, колкостей, а тем паче ссор и брани; провинившегося тотчас на казывали, заставляли пить штраф — опорожнить бокала три вина или одного орла (большой ковш), чтоб «лишнего не врал и не задирал». П. Толстой долго помнил, как он принужден был выпить штраф за то, что принялся чересчур неосторожно рас хваливать Италию. Ему и в другой раз пришлось пить штраф, только уже за излишнюю осторожность. Некогда, в 1682 г., как агент царевны Софьи и Ивана Милославского, он сильно заме шался в стрелецкий бунт и едва удержал голову на плечах, но вовремя покаялся, получил прощение, умом и заслугами вошел в милость и стал видным дельцом, которым Петр очень доро жил. Однажды на пирушке у корабельных мастеров, подгуляв и
Петр Великий
среди своих
сотрудников
367
разблагодушествовавшись, гости принялись запросто выклады вать царю, что у каждого лежало на дне души. Толстой, неза метно уклонившийся от стаканов, сел у камелька, задремал, точно во хмелю, опустил голову и даже снял парик, а между тем, покачиваясь, внимательно прислушивался к откровенной болтовне собеседников царя. Петр, по привычке ходивший взад и вперед по комнате, заметил уловку хитреца и, указывая на него присутствующим, сказал: «Смотрите, повисла голова — как бы с плеч не свалилась». — «Не бойтесь, ваше величе ство, — отвечал вдруг очнувшийся Толстой, — она вам верна и на мне тверда». «А! Так он только притворился пьяным, — про должал Петр, — поднесите-ка ему стакана три доброго флина (гретого пива с коньяком и лимонным соком) — так он поравня ется с нами и так же будет трещать по-сорочьи». И, ударяя его ладонью по плеши, продолжал: «Голова, голова! Кабы не так умна ты была, давно б я отрубить тебя велел». Щекотливых предметов, конечно, избегали, хотя господствовавшая в обще стве Петра непринужденость располагала неосторожных или че ресчур прямодушных людей высказывать все, что приходило на ум. Флотского лейтенанта Мишукова Петр очень любил и ценил за знание морского дела и ему первому из русских доверил це лый фрегат. Раз — это было еще до дела царевича Алексея — на пиру в Кронштадте, сидя за столом возле государя, Мишу ков, уже порядочно выпивший, задумался и вдруг заплакал. Удив ленный государь с участием спросил, что с ним. Мишуков откро венно и во всеуслышание объяснил причину своих слез: место, где сидят они, новая столица, около него построенная, балтий ский флот, можество русских моряков, наконец, сам он, лей тенант Мишуков, командир фрегата, чувствующий, глубоко чувствующий на себе милости государя, — все это создание его государевых рук; как вспомнил он все это, да подумал, что здо ровье его, государя, все слабеет, так и не мог удержаться от слез. «На кого ты нас покинешь?» — добавил он. «Как на кого? — возразил Петр, — у меня есть наследник — царевич». — «Ох, да ведь он глуп, все расстроит». Петру понравилась звучавшая горькой правдой откровенность моряка, но грубоватость выра жения и неуместность неосторожного признания подлежали взысканию. «Дурак! — заметил ему Петр с усмешкой, треснув е го по голове, — этого при всех не говорят». Участники этих досужих товарищеских бесед уверяют, что самодержавный государь тогда как бы исчезал в веселом госте Или радушном хозяине, хотя мы, зная рассказы про вспыльчив °сть Петра, скорее расположены думать, что благодушные его
368
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
собеседники должны были чувствовать себя подобно путеше ственникам, любующимся видами с вершины Везувия, в ежеми нутном ожидании пепла и лавы. Случались, особенно в молодос ти, и грозные вспышки. В 1698 г. на пиру у Лефорта Петр едва не заколол шпагой генерала Шеина, вспылив на него за торгов лю офицерскими местами в своем полку. Лефорт, удержавший раздраженного царя, поплатился за это раной. Однако, несмот ря на подобные случаи, видно, что гости на этих собраниях всетаки чувствовали себя весело и непринужденно; корабельные мастера и флотские офицеры, подбадриваемые радушным потчеванием из рук развеселившегося Петра, запросто с ним обни мались, клялись ему в своей любви и усердии, за что получали соответственные выражения признательности. Частное, не офи циальное обхождение с Петром облегчалось одной новостью, за веденной еще во время потех в Преображенском и вместе со все ми потехами превратившейся незаметно в прямое дело. Верный рано усвоенному правилу, что руководитель должен прежде и лучше руководимых знать дело, в котором он ими руководит, и вместе с тем желая показать собственным примером, как надо служить, Петр, заводя регулярно армию и флот, сам проходил сухопутную и морскую службу с низших чинов: был барабанщи ком в роте Лефорта, бомбардиром и капитаном, дослужился до генерал-лейтенанта и даже до полного генерала. При этом он по зволял производить себя в высшие чины не иначе, как за дей ствительные заслуги, за участие в делах. Производство в эти чины было правом потешного короля, князя-кесаря Ф. Ю. Ромодановского. Современники описывают торжественное пожа лование Петра в вице-адмиралы за морскую победу при Гангуте в 1714 г., где он в чине контр-адмирала командовал авангардом и взял в плен командира шведской эскадры Эреншильда 8 с его фрегатом и несколькими галерами. Среди полного собрания Сената восседал на троне князь-кесарь. Позван был контр-ад мирал, от которого князь-кесарь принял письменный рапорт о победе. Рапорт был прочитан всему Сенату. Следовали устные вопросы победителю и другим участникам победы. Затем сена торы держали совет. В заключение контр-адмирал, «в рассужде нии верно оказанные и храбрые службы отечеству», единогласно провозглашен вице-адмиралом. Однажды на просьбу несколь ких военных о повышении их чинами Петр не шутя отвечал: «Постараюсь, только как заблагорассудит князь-кесарь. Види те, я и о себе просить не смею, хотя отечеству с вами послужил верно; надо выбрать удобный час, чтоб его величество ле прогне вать; но что ни будет, я за вас ходатай, хоть и рассердится; помо-
rjernp Великий
среди своих сотрудников
369
лимся прежде Богу, авось, дело сладится». Стороннему наб людателю все это могло показаться пародией, шуткой, если не шутовством. Петр любил мешать шутку с серьезным, дело с без дельем; только у него обыкновенно выходило при этом так, что безделье превращалось в дело, а не наоборот. У него ведь и регу лярная армия незаметно выросла из шуточных полков, в кото рые он играл в Преображенском и Семеновском. Нося армейские и флотские чины, он действительно служил, точно исполнял служебные обязанности и пользовался служебными правами, получал и расписывался в получении присвоенного чину жало ванья, причем говаривал: «Эти деньги мои собственные; я их заслужил и могу употреблять, как хочу; но с государственными доходами надо поступать осторожно: в них я должен дать отчет Богу». Службой Петра по армии и флоту с ее кесарским чино производством создавалась форма обращения, упрощавшая и облегчавшая отношения царя к окружающим. В застольной компании, в частных, внеслужебных делах, обращались к со служивцу, товарищу по полку и фрегату, «басу» (корабельному мастеру) или капитану Петру Михайлову, как звался царь по морской службе. Становилась возможна доверчивая близость без панибратства. Дисциплина не колебалась, напротив, получа ла опору во внушительном примере: опасно было шутить служ бой, когда ею не шутил сам Петр Михайлов. В своих воинских инструкциях Петр предписывал капитану с солдатами «братства не иметь», не брататься: это повело бы к поблажке, распущенности. Обращение самого Петра с окружаю щими не могло повести к такой опасности: в нем было слишком много царя для того. Близость к нему упрощала обхождение с ним, могла многому научить добросовестного и понятливого че ловека; но она не баловала, а обязывала, увеличивала ответ ственность приближенного. Он высоко ценил талант и заслугу и много грехов прощал даровитым и заслуженным сотрудникам. Но ни за какие таланты и заслуги не ослаблял он требований Долга; напротив, чем выше ценил он дельца, тем взыскательнее был к нему и тем доверчивее полагался на него, требуя не только точного исполнения своих распояжений, но, где нужно, и дей ствий на свой страх, по собственному соображению и почину, строго предписывая, чтобы в донесениях ему отнюдь не было привычного как изволишь. Никого из своих сотрудников не ува жал он больше эрестферского и гумельсгофского победителя Шведов Б. Шереметева, встречал и провожал его, по выражению очевидца, не как подданного, а как гостя-героя: но и тот нес на себе всю тяжесть служебного долга. Предписав осторожному и
370
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
медлительному, к тому же не совсем здоровому фельдмаршалу ускоренный марш в 1704 г., Петр не дает ему покоя своими письмами, настойчиво требуя: «Иди днем и ночью, а если так не учинишь, не изволь на меня впредь пенять». Сотрудники Петра хорошо понимали смысл такого предостережения. Потом, когда Шереметев, не зная, что делать за неимением инструкций, отве чал на запрос царя, что согласно указу никуда идти не смеет, Петр с укоризненной иронией писал ему, что он похож на слугу, который, видя, что хозяин его тонет, не решается его спасать, пока не справится, подписано ли у него в наемном контракте вытаскивать из воды утопающего хозяина. К другим генералам в случае их неисправности Петр обращался уже без всякой иро нии, с суровой прямотой. В 1705 г., задумав нападение на Ригу, он запретил пропускать туда Двиной товары. Князь Репнин по недоразумению пропустил лес и получил от Петра письмо с та кими словами: «Негг, сегодня получил я ведомость о вашем толь худом поступке, за что можешь шеею заплатить; впредь же, аще единая щепа пройдет, ей богом клянусь, без головы будешь». Зато и умел Петр ценить своих сподвижников. Он уважал в них столько же таланты и заслуги, сколько и нравственые каче ства, особенно преданность, и это уважение считал одной из пер вейших обязанностей государя. За своим обеденным столом он пивал тост «за здравие тех, кто любит Бога, меня и отечество», и сыну вменял в непременную обязанность любить верных совет ников и слуг, будут ли они свои или чужие. Князь Ф. Ю. Ромодановский, страшный начальник тайной полиции, «князь-ке сарь» в шуточной компанейской иерархии, «собою видом как монстра, нравом злой тиран», по отзыву современников, или просто «зверь», как величал его сам Петр в минуты недоволь ства им, не отличался особенно выдающимися способностями, только «любил пить непрестанно и других поить да ругаться»; но он был предан Петру, как никто другой, и за то пользовался его безмерным доверием и наравне с фельдмаршалом Б. П. Ше реметевым имел право входить в кабинет Петра без доклада — преимущество, которое не всегда имел даже сам «полудержав ный властелин» Меншиков. Уважение к заслугам своих сотруд ников иногда получало у Петра задушевно-теплое выражение. Раз в разговоре с лучшими своими генералами, Шереметевым, М. Голицыным и Репниным, о славных полководцах Франции он с одушевлением сказал: «Слава Богу, дожил я до своих Тю~ реннов 9 , только вот Сюллия 10 у себя еще не вижу». Генералы поклонились и поцеловали у царя руку, а он поцеловал их в лоб. Своих сподвижников Петр не забывал и на чужбине. В 1717 г.,
rjemp Великий среди своих сотрудников
371
осматривая укрепления Намюра в обществе офицеров, отличив шихся в войне за испанское наследство, Петр был чрезвычайно доволен их беседой, сам рассказывал им об осадах и сражениях, в которых участвовал, и с сияющим от радости лицом сказал ко менданту: «Словно я нахожусь теперь в отечестве среди моих друзей и офицеров». Вспомнив раз о покойном Шереметеве (умер в 1719 г.), Петр, вздохнув, с грустным предчувствием ска зал окружающим: «Нет уже Бориса Петровича, скоро не будет и нас; но его храбрость и верная служба не умрут и всегда будут памятны в России». Незадолго до своей смерти он мечтал соору дить памятники своим покойным военным сподвижникам — Лефорту, Шеину, Гордону, Шереметеву, говоря про них: «Сии мужи верностию и заслугами вечные в России монументы». Ему хотелось поставить эти памятники в Александро-Невском мона стыре под сенью древнего святого князя, невского героя. Рисун ки памятников были уже отправлены в Рим к лучшим скульп торам, но за смертью императора дело не состоялось. IV Воспитывая себе дельцов самым обхождением с ними, требо ваниями служебной дисциплины, собственным примером, нако нец, уважением к таланту и заслуге, Петр хотел, чтобы его со трудники ясно видели, во имя чего он требует от них таких усилий, и хорошо понимали как его самого, так и дело, которое вели по его указаниям, — хотя бы только понимали, если уж не могли в душе сочувствовать ни ему самому, ни его делу. Да и са мое это дело было настолько серьезно само по себе и так чувстви тельно всех задевало, что поневоле заставляло над ним задумы ваться. «Трехвременная жестокая школа», как называл Петр Длившуюся три школьных семилетия шведскую войну, приуча ла всех проходивших ее учеников, как и самого учителя, ни на минуту не выпускать из виду тяжелых задач, какие она ставила на очередь, отдавать себе отчет в ходе дел, подсчитывать добы тые успехи, запоминать и соображать полученные уроки и допу щенные ошибки. В досужие часы, иногда и за пиршественным с толом, в возбужденном и приподнятом настроении по случаю Какого-нибудь радостного события в обществе Петра и завязыва лись беседы о таких предметах, к каким редко обращаются в Минуты отдыха много занятые люди. Современники записали Почти только монологи самого царя, который обыкновенно и Заводил эти разговоры. Но едва ли где еще можно найти более
372
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
явственное выражение того, о чем хотел Петр заставить думать и как настроить свое общество. Содержание бесед было довольно разнообразно: говорили о Библии, о мощах, о безбожниках, о народных суевериях, Карле XII, о заграничных порядках. Иног да среди собеседников заходила речь и о предметах, более им близких, практических, о начале и значении того дела, которое они делали, о планах будущего, о том, что им предстоит еще сде лать. Тут-то и сказывалась в Петре та скрытая духовная сила, которая поддерживала его деятельность и обаянию которой во лей-неволей подчинялись его сотрудники. Видим, как война и возбуждаемая ею реформа поднимала их, напрягала их мысль, воспитывала их политическое сознание. Петр, особенно к концу царствования, очень интересовался прошлым своего Отечества, заботился о собирании и сохранении исторических памятников, говорил ученому Феофану Прокоповичу: «Когда же мы увидим полную историю России?», не однократно заказывал написать общедоступное руководство по русской истории. Изредка мимоходом вспоминал он в беседах, как начиналась его деятельность, и раз в этих воспоминаниях мелькнула древняя русская летопись. Казалось бы, какое учас тие могла принять в его деятельности эта летопись? Но в дело вом уме Петра каждое приобретаемое знание, каждое набегаю щее впечатление получало практическую обработку. Он начинал эту деятельность под гнетом двух наблюдений, вынесенных им из знакомства с положением России, как только он начал понимать его. Он видел, что Россия лишена тех средств внешней силы и внутреннего благосостояния, какие дают про свещенной Европе знание и искусство; он видел также, что шве ды и турки с татарами лишали ее самой возможности заимство вать эти средства, отрезав ее от европейских морей: «Разумным очам, — как писал он сыну, — к нашему нелюбозрению добрый задернули занавес и со всем светом коммуникацию пресекли». Вывести Россию из этого двойного затруднения, пробиться к ев ропейскому морю и установить непосредственое общение с обра зованным миром, сдернуть с русских глаз наброшенную на них неприятелем завесу, мешающую им видеть то, что им хочется видеть, — это было первая, хорошо выясненная и твердо постав ленная цель Петра. Однажды в присутствии гр. Шереметева и генерал-адмирала Апраксина Петр рассказывал, что в ранней молодости он читал летопись Нестора 11 и оттуда узнал, как Олег12 посылал на судах войско под Царьград. С этих пор запало в нем желание сделать то же против врагов христианства, вероломных турок, и ото-
Петр Великий
среди своих
сотрудников
373
мстить им за обиды, какие они вместе с татарами наносили Рос сии. Эта мысль окрепла в нем, когда в 1694 г., за год до первого азовского похода, обозревая течение Дона, он увидел, что этой рекой, взяв Азов, можно выйти в Черное море, и решил завести в пригодном месте кораблестроение. Точно так же первое поссещение города Архангельска породило в нем охоту завести и там строение судов для торговли и морских помыслов. «И вот те перь, — продолжал он, — когда при помощи Божией у нас есть Кронштадт и Петербург, а вашей храбростью завоеваны Рига, Ревель и другие приморские города, строящимися у нас кораб лями мы можем защищаться от шведов и других морских дер жав. Вот почему, друзья мои, полезно государю путешествовать по своей земле и замечать, что может служить к пользе и славе государства». В конце жизни, осматривая работы на Ладожском канале и довольный их ходом, он говорил строителям: «Видим, как Невой ходят к нам суда из Европы; а когда кончим вот этот канал, увидим, как нашей Волгой придут торговать в Петербург и азиаты». План канализации России был одной из ранних и блестящих идей Петра, когда это дело было еще новостью и на Западе. Он мечтал, пользуясь речной сетью России, соединить все моря, примыкающие к русской равнине, и таким образом сделать Россию торговой и культурной посредницей между дву мя мирами, Западом и Востоком, Европой и Азией. Вышнево лоцкая система, замечательная по остроумному подбору вошед ших в нее рек и озер, осталась единственным законченным при Петре опытом осуществления задуманного грандиозного плана. Он смотрел еще дальше, за пределы русской равнины, за Кас пий, куда посылал экспедицию князя Бековича-Черкасского 13 , между прочим, с целью разведать и описать сухой и водный, особенно водный, путь в Индию; за несколько дней до смерти вспомнил он давнюю свою мысль об отыскании дороги в Китай и Индию Ледовитым океаном. Уже страдая предсмертными при падками, он спешил написать инструкцию Камчатской экспеди ции Беринга 14 , которая должна была расследовать, не соединяет ся ли Азия на северо-востоке с Америкой, — вопрос, на который Давно уже и настойчиво обращал внимание Петра Лейбниц. Пе редавая документ Апраксину, он говорил: «Нездоровье застави ло меня сидеть дома; на днях я вспомнил, о чем думал давно, но к чему другие дела мешали, — о дороге в Китай и Индию. В пос леднюю поездку мою за границу ученые люди там говорили мне, Что найти эту дорогу возможно. Но будем ли мы счастливее анг личан и голландцев? Распорядись за меня, Федор Матвеевич, Вс е исполнить по пунктам, как написано в этой инструкции».
374
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
Чтобы быть умелой посредницей между Азией и Европой, России, естественно, надлежало не только знать первую, но и об ладать знаниями и искусствами последней. На беседах, разуме ется, заходила речь и об отношении к Европе, к иноземцам, при ходившим оттуда в Россию. Этот вопрос давно, чуть не весь XVII век, занимал русское общество. Петра с первых лет цар ствования по низвержении Софьи сильно осуждали за привязан ность к иноземным обычаям и к самим иноземцам. В Москве и Немецкой слободе было много толков о почестях, с какими Петр в 1699 г. хоронил Гордона и Лефорта. Он ежедневно навещал больного Гордона, оказавшего ему большие услуги в азовских походах и во второй стрелецкий мятеж 1697 г., сам закрыл гла за покойнику и поцеловал его в лоб; при погребении, бросив зем лю на опущенный в могилу гроб, Петр сказал предстоящим: «Я даю ему только горсть земли, а он мне дал целое пространство с Азовом». Еще с большей горестью хоронил Петр Лефорта: сам шел за гробом, обливался слезами, слушая надгробную пропо ведь реформатского пастора, восхвалявшего заслуги покойного адмирала, и прощался с ним в последний раз с сокрушением, вызвавшим крайнее удивление присутствовавших иностранцев; а на похоронном обеде сделал целую сцену русским боярам. Они не особенно скорбели о смерти царского любимца, и некоторые из них, пользуясь минутной отлучкой царя, пока накрывали по минальный стол, спешили убраться из дома, но на крыльце на ткнулись на возвращавшегося Петра. Он рассердился и. воротив их в зал, приветствовал речью, в которой говорил, что понимает их побег, что они боятся выдать себя, не надеясь выдержать за столом притворную печаль. «Какие ненавистники! Но я научу вас почитать достойных людей. Верность Франца Яковлевича пребудет в сердце моем, доколе я жив, и по смерти понесу ее с собою в могилу!» Но Гордон и Лефорт были исключительные иностранцы: Петр ценил их за преданость и заслуги, как потом ценил Остермана за таланты и знания. С Лефортом он был свя зан еще личной дружбой и преувеличивал достоинства «дебошана французского», как назвал его кн. Б.Куракин; готов был даже признать его начинателем своей военной реформы. «Он на чал, а мы довершили» — говаривал о нем Петр впоследствии (зато и пошел в народе слух, что Петр был сын « Лаферта да немки беззаконной», подкинутый царице Наталье). Но к иностранцам вообще Петр относился разборчиво и без увлечения. В первые годы деятельности, заводя новые дела военные и промышлен ные, он не мог обойтись без них как инструкторов, сведущих людей, каких не находил между своими, но при первой возмож-
jjernp Великий
среди своих
сотрудников
375
ности старался заменять их русскими. Уже в манифесте 1705 г. он прямо признается, что дорого стоившими наемными офи церами «желаемого не возмогли достигнуть», и предписывает более строгие условия приема их на русскую службу. Паткуль сидел в крепости за растрату денег, назначенных на русское вой ско; а с наемным австрийским фельдмаршалом Огильви, челове ком деловитым, но «дерзновенником и досадителем», как назы вал его Петр, он кончил тем, что приказал его арестовать и потом «с неприязнью» отослать обратно. Столь же расчетливо было отношение Петра и к иноземным обычаям, как оно сказывалось в беседах. Раз при шутливом столкновении с князем-кесарем из-за длинного бешмета, в ка ком Ромодановский приехал в Преображенское, Петр сказал, обращаясь к присутствовавшим гвардейцам и знатным госпо дам: «Длинное платье мешало проворству рук и ног стрельцов; они не могли ни работать хорошо ружьем, ни маршировать. Для того-то велел я Лефорту пообрезать сперва зипуны и зарукавья, а потом сделать новые мундиры по европейскому обычаю. Ста рая одежда больше похожа на татарскую, чем на сродную нам легкую славянскую; не годится являться на службу в спальном платье». Петру же приписывали и обращенные к боярам слова о брадобритии, отвечающие обычному тону его речи и образу мыс лей: «Наши старики по невежеству думают, что без бороды не войдут в царство небесное, хотя оно отверсто для всех честных людей, с бородами ли они или без бород, с париками или плеши вые». Петр видел только дело приличия, удобства или суеверия в том, чему старорусское общество придавало значение рели гиозно-национального вопроса, и ополчался не столько против самых обычаев русской старины, сколько против суеверных представлений, с ними соединенных, и упрямства, с каким их отстаивали. Это старорусское общество, так ожесточенно обвинявшее Петра в замене добрых старых обычаев дурными новыми, счита ло его беззаветным западником, который предпочитает все за падно-европейское русскому не потому, что оно лучше русского, а потому что оно не русское, а западно-европейское. Ему припи сывали увлечения, столь мало сродные его рассудительному ха рактеру. По случаю учреждения в Петербурге ассамблей, оче редных увеселительных собраний в знатных домах, кто-то при государе стал расхваливать парижские обычаи и манеры свет ского обхождения. Петр, видавший Париж, возразил: »Хорошо Перенимать у французов науки и художества, и я бы хотел ви деть это у себя; а в прочем Париж воняет». Он знал, что хорошо
376
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
в Европе, но никогда не обольщался ею, и то хорошее, что удалось перенять оттуда, считал не ее благосклонным даром, а милостью провидения. В одной собственноручной программе празднова ния годовщины Ништадтского мира он предписывал возможно сильнее выразить мысль, что иностранцы всячески старались не допустить нас до света разума, да проглядели, точно в глазах у них помутилось, и он признавал это чудом Божиим, содеянным для русского народа. «Сие пространно развести надлежит, — гласила программа, — и чтоб сенсу (смысла) было додвольно». Предание донесло отзвук одной беседы Петра с приближенными об отношении России к Западной Европе, когда он будто бы ска зал: «Европа нужна нам еще несколько десятков лет, а потом мы можем повернуться к ней задом». В чем сущность реформы, что она сделала и что ей предстоит еще сделать? Эти вопросы все более занимали Петра по мере того, как облегчалась тяжесть шведской войны. Военные опас ности всего более ускоряли движение реформы. Поэтому глав ное ее дело было военное, «чем мы от тьмы к свету вышли и прежде незнамые в свете ныне почитаемы стали», — как писал Петр сыну в 1715 г. А что дальше? На одной беседе, живо рисую щей отношение Петра к сотрудникам и сотрудников друг к дру гу, на этот вопрос пришлось отвечать кн. Я. Ф. Долгорукому, правдивейшему законоведу своего времени, нередко смело спо рившему с Петром в Сенате. За эти споры Петр иногда досадовал на Долгорукого, но всегда уважал его. Раз, воротившись из Се ната, он говорил про князя: «Кн. Яков в Сенате прямой мне по мощник: он судит дельно и мне не потакает, без краснобайства режет прямо правду, несмотря на лицо». В 1717 г. блеснула на конец надежда на скорое окончание тяжелой войны, чего Петр ждал нетерпеливо: в Голландии открылись предварительные пе реговоры о мире с Швецией, и был назначен конгресс на Аланд ских островах. В этом году раз, сидя за столом, на пиру со мно гими знатными людьми, Петр разговорился о своем отце, о его делах в Польше, о затруднениях, какие наделал ему патриарх Никон. Мусин-Пушкин принялся выхвалять сына и унижать отца, говоря, что царь Алексей сам мало что делал, а больше Морозов с другими великими министрами; все дело в мини страх: каковы министры у государя, таковы и его дела. Госуда ря раздосадовали эти речи; он встал из-за стола и сказал Муси ну-Пушкину: «В твоем порицании дел моего отца и в похвале моим больше брани на меня, чем я могу стерпеть». Потом, подошедши к князю Я. Ф. Долгорукому и став за его стулом, говорил ему: «Вот ты больше всех меня бранишь и так больно досажда-
Петр Великий
среди своих
сотрудников
377
ешь мне своими спорами, что я часто едва не теряю терпения; а как рассужу, то и увижу, что ты искренно меня и государство любишь и правду говоришь, за что я внутренно тебе благодарен. А теперь я спрошу тебя, как ты думаешь о делах отца моего и моих, и уверен, что ты нелицемерно скажешь мне правду». Дол горукий отвечал: «Изволь, государь, присесть, а я подумаю». Петр сел подле него, а тот по привычке стал разглаживать свои длинные усы. Все на него смотрели и ждали, что он скажет. По молчав немного, князь начал так: «На вопрос твой нельзя отве тить коротко, потому что у тебя с отцом дела разные: в одном ты больше заслуживаешь хвалы и благодарности, в другом — твой отец. Три главные дела у царей: первое — внутреняя расправа и правосудие; это —ваше главное дело. Для этого у отца твоего было больше досуга, а у тебя еще и времени подумать о том не было, и потому в этом отец твой больше тебя сделал. Но когда ты займешься этим, может быть, и больше отцова сделаешь. Да и пора уж тебе о том подумать. Другое дело — военное. Этим де лом отец твой много хвалы заслужил и великую пользу государ ству принес, устройством регулярных войск путь тебе показал; но после него неразумные люди все его начинания расстроили, так что ты почти все вновь начинал и в лучшее состояние при вел. Однако хоть и много я о том думал, но еще не знаю, кому из вас в этом деле предпочтение отдать; конец твоей войны прямо нам это покажет. Третье дело — устройство флота, внешние со юзы, отношения к иностранным государствам. В этом ты гораздо больше пользы государству принес и себе чести заслужил, неже ли твой отец, с чем, надеюсь, и сам согласишься. А что говорят, якобы каковы министры у государей, таковы и дела их, так я думаю о том совсем напротив, что мудрые государи умеют и ум ных советников выбирать, и верность их наблюдать. Потому у мудрого государя не может быть глупых министров, ибо он мо жет о достоинстве каждого рассудить и правые советы отли чить». Петр выслушал все терпеливо и, расцеловав Долгоруко го, сказал: «Благий рабе верный, в жале был ecu мне верен, над многими тя поставлю*. «Меншикову и другие сие весьма было прискорбно, — так заканчивает свой рассказ Татищев, — и они всеми мерами усиливались озлобить его государю, но ничего не Успели». Скоро представился и удобный к тому случай. В 1718 г. след ственное дело о царевиче вскрыло предосудительные сношения с ним одного из князей Долгоруких и дерзкие слова его о царе. Веда потерять доброе имя грозила фамилии. Но энергическое оправдательное письмо старшего в роде князя Якова к Петру,
378
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
уваженное царем, помогло провинившемуся избавиться от ро зыска, а фамилии — от бесчестия носить звание «злодейского рода». Петра занимало не соперничество с отцом, не счеты с прошед шим, а результаты настоящего, оценка своей деятельности. Он одобрил все, сказанное на пиру князем Яковом, согласился, что на ближайшей очереди реформы стало устройство внутренней расправы, обеспечение правосудия. Отдавая предпочтение в этом деле отцу, князь Долгорукий имел в виду его законодатель ство, особенно Уложение. Как практический законовед, он луч ше многих понимал и значение этого памятника для своего вре мени, и его устарелость во многом для настоящего. Но и Петр не хуже Долгорукого сознавал это и сам возбудил вопрос об этом задолго до беседы 1717г., еще в 1700 г. приказав пересмотреть и пополнить Уложение новоизданными узаконениями, а потом в 1718 г., вскоре после описанной беседы, предписал свести рус ское Уложение со шведским. Но ему не удалось это дело, как не удавалось оно и после него целое столетие. Князь Долгорукий не договаривал, говорил не все, что, по мысли Петра, было нужно. Законодательство — только часть предстоявшего дела. Пере смотр Уложения заставил обратиться к шведскому законода тельству в надежде найти там готовые нормы, выработанные на укой и опытом европейского народа. Так было и во всем: для удовлетворения домашних нужд спешили воспользоваться про изведениями знания и опыта европейских народов, готовыми плодами чужой работы. Но не все же брать готовые плоды чужо го знания и опыта, теории и техники, того, что Петр называл «науками и искусствами». Это значило бы вечно жить чужим умом, «подобно молодой птице в рот смотреть», по выражению Петра. Необходимо пересадить самые корни на свою почву, что бы они дома производили свои плоды, овладеть источниками и средствами духовной и материальной силы европейских наро дов. Это была всегдашняя мысль Петра, основная и плодотвор нейшая мысль его реформы. Она нигде и никогда не выходила у него из головы. Осматривая «вонючий» Париж, он думал о том, как бы видеть у себя такой же расцвет наук и искусств; рассмат ривая проект своей Академии наук, он при Блументросте, Брюсе и Остермане говорил Нартову, составлявшему проект Академии художеств: «Надлежит притом быть департаменту художеств, а паче механическому; желание мое насадить в столице сей рукомеслие, науки и художества вообще». Война мешала решительному приступу к исполнению этой мысли. Да и самая эта война была предпринята с целью открыть
Петр Великий
среди своих
сотрудников
379
прямые и свободные пути к тем же источникам и средствам. Мысль эта росла в уме Петра по мере того, как перед его глазами начинал светиться желанный конец войны. Передавая Апракси ну в начале января 1725 г. инструкцию Камчатской экспеди ции, написанную уже слабеющей рукой, он признался, что это его давняя мысль, что, «ограждая отечество безопасностию от неприятеля, надлежит стараться находить славу государству чрез искусство и науки». Беспокойно заботясь о будущем, не редко говоря о своих недугах и возможности скорой смерти, Петр едва ли надеялся прожить две жизни, чтобы по окончании войны исполнить и это второе свое великое дело. Но он верил, что оно будет сделано, если не им, то его преемниками, и эту веру высказал как в словах — если только они были сказаны — о нескольких десятках лет русской нужды в Западной Европе, так и по другому случаю. В 1724 г. лейб-медик Блументрост просил отправлявшегося по поручению Петра в Швецию Тати щева подыскивать там ученых для Академии пЬук, открытие которой он подготовлял как будущий ее президент. «Напрасно ищите семян, — возразил Татищев, — когда самой почвы для посева еще не приготовлено». Вслушавшись в этот разговор, Петр, по мысли которого учреждалась Академия, отвечал Тати щеву такой притчей. Некий дворянин хотел у себя в деревне мельницу построить, а воды у него не было. Тогда, видя обиль ные водой озера и болота у соседей, он начал с их согласия канал в свою деревню копать и материал для мельницы заготовлять, и хотя при жизни не успел этого к концу привести, но дети, жалея отцовых издержек, поневоле продолжали и доканчивали дело отца. Эта крепкая вера поддерживалась в Петре и со стороны та ким славным ученым, как Лейбниц, давно предлагавшим ему и учреждение высшей учебной коллегии в С.-Петербурге с много сложными научными и практическими задачами, и исследова ние границ между Азией и Америкой, и широкие планы водво рения наук и художеств в России с раскинутой по всей стране сетью академий, университетов, гимназий и, главное, с надеж дой на полный успех этого дела На взгляд Лейбница, это не беда, что здесь недоставало ни научных преданий и навыков, ни учеб ных пособий и вспомогательных учреждений, что Россия в этом отношении — белый лист бумаги, по выражению философа, или Непочатое поле, где надо все заводить вновь. Это даже лучше, Потому что, заводя все вновь, можно избегнуть недостатков и ошибок, каких наделала Европа, потому что при возведении но вого здания скорее можно достигнуть совершенства, чем при ис правлении и перестройке старого.
380
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
V
Трудно сказать, кем была внушена или как возникла в уме Петра мысль о круговороте наук, тесно связанная с его просве тительскими помыслами. Мысль эта высказана в приписке к черновому письму, которое Лейбниц писал Петру в 1712 г., но в письме, посланном царю, эта приписка опущена. «Провиде ние, — писал философ в этой приписке, — по-видимому, хочет, чтобы наука обошла весь земной шар и теперь перешла в Ски фию, и потому избрало ваше величество орудием, так как Вы мо жете и из Европы, и из Азии взять лучшее и усовершенствовать то, что сделано в обеих частях света». Может быть, эту мысль Лейбниц высказывал Петру в личной беседе с ним. Нечто похо жее на ту же мысль как бы вскользь высказано и в одном сочине нии славянского патриота Юрия Крижанича: после многих на родов древнего и нового мира, поработавших на поприще наук, очередь дошла, наконец, и до славян. Но это сочинение, писан ное в Сибири при царе Алексее, едва ли было известно Петру. Как бы то ни было, в одной превосходной беседе с сотруд никами Петр изложил ту же мысль по-своему, кстати восполь зовавшись ей, чтобы дать почувствовать некоторым из собесед ников, что ему слышен идущий вокруг него шепот не о пользе, даже не о бесполезности наук, а о прямом вреде их. В 1714 г., празднуя спуск военного корабля в Петербурге, царь был в са мом веселом расположении духа и за столом на палубе среди приглашенного на пир высшего общества много говорил об ус пешном ходе русского кораблестроения. Между прочим, он об ратился с целой речью прямо к сидевшим около него старым бо ярам, которые видели мало проку в опытности и знаниях, приобретенными русскими министрами и генералами, искренне преданных реформе. Надобно иметь в виду, что речь изложена бывшим на торжестве немцем, брауншвейгским резидентом Вебером, который всего месяца два как приехал в Петербург и едва ли был в состоянии уловить и точно передать ее оттенки, хотя и называет ее самой глубокомысленной и остроумной из всех ре чей, им слышанных от царя. Читая его изложение, легко заме тить, что некоторым мыслям царя он дал свою окраску и свое толкование. «Кому из вас, братцы мои, хоть бы во сне снилось лет 3 J тому назад, — так начал царь, — что мы с вами здесь, у Остзейского моря, будем плотничать и в одежде немцев, в завоеванной у них же нашими трудами и мужеством стране построим город, в кото ром вы живете, что мы доживем до того, что увидим таких храб-
Петр Великий
среди своих
сотрудников
381
рых и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сы нов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышлеными, что увидим у себя такое множество инозем ных художников и ремесленников, доживем до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи? Историки пола гают колыбель всех знаний в Греции, откуда по превратности времен они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распрост ранились было и по всем австрийским землям, но невежеством наших предков были приостановлены и не проникли далее Польши; а поляки, равно как и все немцы, пребывали в таком же непроходимом мраке невежества, в каком мы пребываем до селе, и только непомерными трудами правителей своих открыли глаза и усвоили себе прежние греческие искусства, науки и об раз жизни. Теперь очередь приходит до нас, если только вы под держите меня в моих важных предприятиях, будете слушаться без всяких отговорок и привыкнете свободно распознавать и изучать добро и зло. Это передвижение наук и приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со вре менем они оставят теперешнее свое местоприбывание в Англии, Франции и Германии, продержатся несколько веков у нас и за тем снова возвратятся в истинное отечество свое — в Грецию. Покамест советую вам помнить латинскую поговорку — Ora et labora (молись и трудись) и твердо надеяться, что, может быть, еще на нашем веку вы пристыдите другие образованные страны и вознесете на высшую ступень славу русского имени». — Да, да, правда! — отвечали царю старые бояре, в глубоком молчании слушавшие его слова и заявив ему, что они готовы и будут делать все, что он им повелит, снова обеими руками ухва тились за любезные им стаканы, предоставляя царю рассудить в глубине его собственных помышлений, насколько успел он убе дить их и насколько мог надеяться достигнуть конечной цели своих великих предприятий. Рассказчик придал этой беседе иронический эпилог. Петр огорчился бы, даже, пожалуй, сказал бы боярам другую, менее возвышенную и ласковую речь, если бы заметил, что они отнес лись к его словам так безучастно, себе на уме, как это предста вил иноземец. Ему известно было, как судили о его реформе в России и за границей, и эти суждения болезненно отзывались в ег о душе. Он знал, что там и здесь очень многие видели в его реФорме насильственное дело, которое он мог вести, только Пользуясь своей неограниченной и жестокой властью и привыч кой народа слепо ей повиноваться. Стало быть, он не европей ский государь, а азиатский деспот, повелевающий рабами, а не
382
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
гражданами. Такой взгляд оскорбляет его, как незаслуженная обида. Он столько сделал, чтобы придать своей власти характер долга, а не произвола; думал, что на его деятельность иначе и нельзя смотреть, как на служение общему благу народа, а не как на тиранию. Он так старательно устранял все унизительное для человеческого достоинства в отношениях подданного к госу дарю, еще в самом начале столетия запретил писаться умень шительными именами, падать перед царем на колени, зимой снимать шапки перед дворцом, рассуждая так об этом: «К чему унижать звание, безобразить достоинство человеческое? Менее низости, больше усердия в службе и верности ко мне и государ ству— таков почет, подобающий царю». Он устроил столько госпиталей, богаделен и училищ, «народ свой во многих воин ских и гражданских науках обучил», в Воинских статьях за претил бить солдата, писал наставление всем принадлежащим к русскому войску, «каковой ни есть веры или народа они суть, между собою христианскую любовь иметь», внушал с «против никами церкви с кротостью и разумом поступать по Апостолу, а не так, как ныне, жестокими словами и отчуждением», говорил, что господь дал царям власть над народами, но над совестью лю дей властен один Христос, — и он первый на Руси стал это пи сать и говорить, — а его считали жестоким тираном, азиатским деспотом. Об этом не раз заводил он речь с приближенными и говорил с жаром, с порывистой откровенностью: знаю, что меня считают тираном. Иностранцы говорят, что я повелеваю раба ми. Это неправда: не знают всех обстоятельств. Я повелеваю под данными, повинующимися моим указам; эти указы содержат в себе пользу, а не вред государству. Надобно знать, как управ лять народом. Английская вольность здесь не у места, как к сте не горох. Честный и разумный человек, усмотревший что-либо вредное или придумавший что полезное, может говорить мне прямо без боязни. Вы сами тому свидетели. Полезное я рад слу шать и от последнего подданного. Доступ ко мне свободен, лишь бы не отнимали у меня времени бездельем. Недоброхоты мои и отечеству, конечно, мной, недовольны. Невежество и упрямство всегда ополчались на меня с той поры, как задумал я ввести по лезные перемены и исправить грубые нравы. Вот кто настоящие тираны, а не я. Я не усугубляю рабство, обуздывая озорство упря мых, смягчая дубовые сердца, не жестокосердствую, переодевая подданных в новое платье, заводя порядок в войске и в граждан стве и приучая к людскости, не тиранствую, когда правосудие осуждает злодея на смерть. Пускай злость клевещет: совесть моя чиста. Бог мне судья! Неправые толки в свете разносит ветер».
Петр Великий
среди своих
сотрудников
383
VI
Защищая царя от обвинения в жесткости, любимый токарь его Нартов пишет: «Ах, если бы многие знали то, что известно нам, дивились бы снисхождению его. Если бы когда-нибудь слу чилось философу разбирать архив тайных дел его, вострепетал бы он от ужаса, что соделывалось против сего монарха». Эта «ар хива» уже разбирается и все яснее обнаруживает, по какой рас каленной почве шел Петр, ведя реформу со своими сотрудника ми. Все вокруг роптало на него, и этот ропот, начинаясь во дворце, в семье царя, широко расходился оттуда по всей Руси, по всем классам общества, проникая в глубь народной массы. Сын жаловался, что отец окружен злыми людьми, сам очень же сток, не жалеет человеческой крови, желал смерти отцу, и ду ховник прощал ему это грешное желание. Сестра, царевна Ма рья 15 , плакалась на бесконечную войну, на великие подати, на разорение народное, и «ее милостивое сердце снедала печаль от воздыханий народных». Ростовский архиерей Досифей, лишен ный сана по делу о бывшей царице Евдокии, говорил на соборе архиереям: «Посмотрите, что у всех в сердцах, извольте пустить уши в народ, что в народе говорят». А в народе говорили про царя, что он враг народа, оморок мирской, подкидыш, анти христ, и Бог знает, чего ни говорили про него. Роптавшие жили надеждой, авось либо царь скоро умрет, либо народ поднимется на него; сам царевич признался, что готов был пристать к заго вору против отца. Петр слышал этот ропот, знал толки и козни, против него направленные, и говорил: «Страдаю, а все за отече ство; желаю ему полезного, но враги пакости мне делают демон ские» . Он знал также, что было и на что роптать: народные тяго сти все увеличивались, десятки тысяч рабочих гибли от голода и болезней на работах в Петербурге, Кроншлоте, на Ладожском канале, войска терпели великую нужду, все дорожало, торговля падала. По целым дням Петр ходил мрачный, открывая все но вые злоупотребления и неудачи. Он понимал, что донельзя, до боли напрягает народные силы, но раздумье не замедляло дела; никого не щадя, всего менее себя, он все шел к своей цели, видя в ней народное благо: так хирург, скрепя сердце, подвергает му чительной операции своего пациента, чтобы спасти его жизнь. Зато по окончании шведской войны первое, о чем заговорил Петр с сенаторами, просившими его принять титул императо ра, — это «стараться о пользе общей, от чего народ получит об у ч е н и е » . Узнавая людей и вещи, как они есть, привыкнув к пробной, деятельной работе над крупными делами, за всем еле-
384
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
дя сам и всех уча собственным примером, он выработал в себе вместе с быстрым глазомером тонкое чутье естественной, дей ствительной связи вещей и отношений, живое, практическое по нимание того, как делаются дела на свете, какими силами и с какими усилиями поворачивается тяжелое колесо истории, то поднимая, то опуская судьбы человеческие. Оттого неудача не приводила его в уныние, а удача не внушала самонадеянности. Это, когда нужно, ободряло, а порой отрезвляло и сотрудников. Рассказывали, что после поражения под Нарвой он говорил: «Знаю, что шведы еще будут бить нас; пусть бьют; но они вы учат и нас бить их самих; когда же ученье обходится без потерь и огорчений?» Он не обольщался ни успехами, ни надеждами. В последние годы жизни, лечась олонецкими целебными вода ми, он говорил своему лейб-медику: «Врачую тело свое водами, а подданных примерами; в том и другом исцеление вижу медленое: все решит время». Он ясно видел все трудности своего поло жения, в котором из 13 правителей 12 опустили бы руки, и в са мую тяжелую пору своей жизни. Во время следствия над царевичем, описывал судьбу Толстому с сострадательной изоб разительностью сторонего наблюдателя: «Едва ли кто из госуда рей сносил столько бед и напастей, как я. От сестры (Софьи) был гоним до зела: она была хитра и зла. Монахине (первой жене) несносен: она глупа. Сын меня ненавидит: он упрям». Но Петр поступал в политике, как на море. Вся его бурная деятельность, как в миниатюре, изобразилась в одном эпизоде из его морской службы. В июле 1714 г., за несколько дней до победы при Гангуте, крейсируя со своей эскадрой между Гельсингфорсом и Алан дскими островами, он был в темную ночь застигнут страшной бурей. Все пришли в отчаяние, не зная, где берег. Петр с не сколькими матросами бросился в шлюпку, не слушая офицеров, которые на коленях умоляли его не подвергать себя такой опас ности, сам взялся за руль в борьбе с волнами, встряхнул опус кавших руки гребцов грозным окриком: «Чего боитесь? Царя везете! С нами Бог!», благополучно достиг берега, развел огонь, чтобы показать путь эскадре, согрел сбитнем полумертвых греб цов, а сам, весь мокрый, лег и, покрывшись парусиной, заснул у костра под деревом. Неослабное чувство долга, мысль, что этот долг — неуклонно служить общему благу государства и народа, беззаветное муже ство, с каким подобает проходить это служение, — таковы ос новные правила той школы, проводившей своих учеников сквозь огонь и воду, о которой говорил Неплюев Екатерине II. Эта школа способна была воспитывать не один страх грозной
роту Великий
среди своих сотрудников
385
власти, но и обаяние нравственного величия. Рассказы совре менников дают только смутно почувствовать, как это делалось; а делалось, кажется, довольно просто, как бы само собой, дей ствием неуловимых впечателений. Неплюев рассказывает, как с товарищами в 1720 г. по окончании заграничной выучки дер жал экзамен перед самим царем, в полном собрании адмирал тейской коллегии. Неплюев ждал представления царю, как страшного суда. Когда дошла до него очередь на экзамене, Петр сам подошел к нему и спросил: «Всему ли ты научился, для чего был послан?». Тот отвечал, что старался по всей своей возмож ности, но не может похвалиться, что всему научился, и, говоря это, стал на колени. «Трудиться надобно, — сказал на это царь и, оборотив к нему ладонью правую руку, прибавил, — видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли, а все для того — по казать вам пример и хотя бы под старость видеть себе достойных помощников и слуг отечеству. Встань, братец, и дай ответ, о чем тебя спросят, только не робей; что знаешь, сказывай, а чего не знаешь, так и скажи». Царь остался доволен ответами Неплюева и потом, ближе узнав его на корабельных постройках, отзывал ся о нем: «В этом малом путь будет». Петр заметил дипломати ческие способности в 27-летнем поручике галерного флота и в следующем же году прямо назначил его на трудный пост рези дента в Константинополе. При отпуске в Турцию Петр поднял упавшего ему в ноги со слезами Неплюева и сказал: «Не кланяй ся, братец! Я вам от Бога приставник, и должность моя смот реть, чтобы недостойному не дать, а у достойного не отнять. Бу дешь хорошо служить, не мне, а более себе и отечеству добро сделаешь, а буде худо, так я истец, ибо Бог того от меня за всех вас востребует, чтоб злому и глупому не дать места вред делать. Служи верой и правдой; вначале Бог, а по нем и я должен буду не оставить. Прости, братец! — прибавил царь, поцеловав Не плюева в лоб. — Приведет ли Бог свидеться?». Они уже не сви делись. Этот умный и неподкупный, но суровый и даже жесткий служака, получив в Константинополе весть о смерти Петра, от метил в своих записках: «Ей-ей, не лгу, был более суток в беспа мятстве; да иначе мне и грешно бы было: сей монарх отечество наше привел в сравнение с прочими, научил нас узнавать, что и мы люди». После, пережив шесть царствований и дожив до седь мого, он, по отзыву его друга Голикова, не переставал хранить Непредельное почитание к памяти Петра Великого и его имя и наче не произносил, как священное, и почти всегда со слезами. Впечатление, какое производил Петр на окружающих своим вращением, своими ежедневными суждениями о текущих де-
386
В. О.
КЛЮЧЕВСКИЙ
лах, взглядом на свою власть и на свое отношение к подданным, замыслами и заботами о будущем своего народа, самыми затруд нениями и опасностями, с которыми ему приходилось бороть ся, — всей своей деятельностью и всем своим образом мыслей, трудно передать выразительнее того, как передал его Нартов. «Мы, бывшие сего великого государя слуги, воздыхаем и проли ваем слезы, слыша иногда упреки жестокосердию его, которого в нем не было. Когда бы многие знали, что претерпевал, что сно сил и какими уязвляем был горестями, то ужаснулись бы, колико снисходил он слабостям человеческим и прощал преступле ния, не заслуживающие милосердия; и хотя нет более Петра Великого с нами, однако дух его в душах наших живет, и мы, имевшие счастие находиться при сем монархе, умрем верными ему и горячую любовь нашу к земному Богу погребем вместе с собою. Мы без страха возглашаем об отце нашем для того, что благородному бесстрашию и правде учились от него». Нартов, подобно Неплюеву, как близкий человек, стоял под непосредственным влиянием Петра. Но деятельность преобразо вателя так захватывала общее внимание, ее побуждения были так открыты и так нравственно убедительны, что ее впечатление из тесного круга приближенных пробивалось в глубь общества, заставляло даже простые и грешные, но непредубежденные души понимать и чувствовать, чему она учила, и бояться царя, по удачному выражению Феофана Прокоповича, не только за гнев его, но и за совесть. Петру едва ли приходилось слышать о себе суждения, подобные высказанному Нартовым: он не любил этого. Но его должно было глубоко утешить предсмертное пись мо некоего Ивана Кокошкина, полученое им в 1714 г. и сохра нившееся в его бумагах. Лежа на смертном одре, этот Кокошкин страшится предстать пред лицом Божиим, не принесши чистого покаяния пресветлому монарху, покуда еще грешная душа с те лом не разлучилась и не получив прощения в своих грехах по службе: состоял он при рекрутских наборах в Твери и от тех рек рутских наборов брал себе взятки, кто что приносил; да он же, Иван Кокошкин, ему, государю, виновен; оговоренного в воров стве человека отдал в рекруты за своих крестьян. Великая на града государю стать заочно предсмертным судьей совести свое го подданного. Петр Великий полностью заслужил эту награду. ( « 5 ^
^
^
н. H. ФИРСОВ Петр I Великий, Московский царь и император Всероссийский (личная характеристика)
Личность Петра Великого не так проста, как мы привыкли ее себе представлять. То, что в этой личности сразу бросалось в глаза, действитель но просто — склонность Петра к физической работе, его практи ческая сметливость и сноровка, его веселость, кажущаяся пря мота и чисто стихийные порывы в выражении ласки и гнева, склонность этого человека к простой жизни и к грубым шумным удовольствиям, к близкому общению с простым людом, — все это в царе, слишком громко и открыто заявлявшее о себе, весьма упростило образ того, кого называют преобразователем России. И в нашем воображении особенно крепко засело представление о Петре, как о «царе-плотнике», «мастеровом», как о «моряке» с «матросским аппетитом» и проч., к чему как-то больше подходи ла необычная для царя повадка, и вообще, вся простецкая обста новка жизни этого государя. Разумеется, отмеченное представ ление имеет свои резоны: черты, которые оно обобщает, стереть нельзя, они вполне соответствуют действительности и должны в ойти в характеристику личности Петра, но не будет ли харак теристика гораздо проще оригинала, если мы остановимся на По Дборе черт, сразу для всех заметных? В личности Петра I, как и в личности каждого человека, сое ДИнились разнообразные особенности, из коих иные не кричат 0 с ^бе, а иные хотя и сейчас же заметны, но далеко не сразу по стигаются в своих настоящих причинах, только и способных ДДть об этих особенностях правильное понятие. Поэтому мы по мараемся, не игнорируя наиболее распространенного представ-
388
Н. Н. ФИРСОВ
ления о Петре Великом, выяснить и те черты его личной психо логии, которые оставались в тени. Интересно и поучительно всесторонне понять этого человека, с детства на всех нас производившего сильное впечатление своим гигантским ростом (без двух вершков сажень!), — своею необык новенной силой, жестокостью, всей своей гордой и величествен ной осанкой, повелительным суровым выражением красивого, но немного грубоватого круглого лица, обрамленного откинуты ми назад густыми, вьющимися волосами... Уже с самого своего рождения (в ночь на 30 мая 1672 г.), Петр обещал быть физически выдающимся человеком: новорожден ный ребенок оказался великаном"— 11 вершков в длину и 3 вер шка в ширину. Он не пошел ни в своего отца, царя Алексея Михайловича, ни в деда по отцовской линии, — людей, не отли чавшихся крепким здоровьем и вообще представлявших иной тип личности. Как весьма многие замечательные люди, Петр унаследовал внешние и внутренние особенности материнского рода. Это было и хорошо, и плохо. В роде Нарышкиных был большой запас здо ровья, много подвижности, энергии и настойчивости: это было, разумеется, хорошо, но необыкновенная живость темперамента нередко переходила в легкомыслие, и не далеко ходить — сама мать Петра, Наталья Кирилловна, хотя и отличалась, по свиде тельству князя Куракина, «добродетельным темпераментом», все-таки была женщина «легкого ума», как аттестовал ее тот же современник в своей известной «Истории о царе Петре Алексее виче». Эта последняя черта заявляла о плохой стороне наслед ственности по матери. Дальнейшее покажет, что Петр унаследо вал не только положительные, но и отрицательные черты Нарышкиных, и многие печальные особенности его поведения, помимо других причин, должны быть объяснены и несовершен ствами его нарышкинской природы. Покойный царь Алексей Михайлович, души не чаявший во второй своей юной супруге, все свои лучшие отеческие чувства перенес на ее сына. Недолго пришлось царю лелеять Петра, оставленного им сиротой по 4-му году; но и в этот небольшой срок отцу удалось много сделать для развития в сыне первых детских вкусов, чему весьма содейство вало то обстоятельство, что крепкий ребенок изумительно быст ро встал на ноги, начав ходить, когда ему исполнилось полгода. Игрушками и забавами, окружавшими раннее детство Петра, развивались в нем преимущественно военные вкусы, и в этом ничего нет удивительного, не только вследствие естественной склоности мальчиков к играм в солдатики, но и вследствие того,
Петр 1 Великий,
Московский
царь
389
что, после церковности, — представления о войне и врага одоле ниях — это тот моральный воздух, которым то нехотя, то с охо той — смотря по темпераменту — дышали московские государи первой и второй династии. Если когда-то царь Иван Васильевич, спрошенный Баторием 1 о том, какие подарки он желал бы от него получить— уже почти старик, поговаривавший иногда о принятии «ангельского чина», признался, что он больше «охот ник до аргамаков, до жеребцов добрых, до шапок железных с наводом, пищалей ручных» — то было слишком в порядке ве щей, что маленького царевича Петра близкие ему люди дарили «потешными лошадками», «карабинами», «пистолями», «барабанцами», «булавами» и т . п . , а царевич оказался «охотни ком» — и большим — до всех этих вещей. Подобных игрушек скоро накопилось очень много, и царевич мог забавляться ими вместе с приставленными к нему в достаточном количестве сверстниками, которые и явились первыми потешными солда тиками Петра. Эти самые ранние игрушки и игры были семенами, упавши ми на очень благодарную почву: они-то и пустили первые и весь ма жизнеспособные побеги необыкновенной любви Птра именно к военному ремеслу; по свидетельству современника Крекшина, маленький царевич не интересовался никакими забавами, кро ме военных. Ранним физическим и умственным развитием он, по-видимому, значительно опередил своих ровесников, — «робятки» скоро ему наскучили, и их пришлось заменить взрослы ми «робятами», из которых, по повелению царя, был набран полк со знаменем, в зеленом мундире, вооруженный настоящим ружьем и названный «Петров полк», по имени своего воинствен ного полковника по 4-му году от роду. Но царь Алексей Михай лович позаботился не об одних забавах для своего сына, он же положил начало и правильному военному обучению его, успев назначить к нему в качестве военного наставника шотландца полковника Менезиуса, который состоял при нем и после преж девременной смерти царя Алексея, вплоть до захвата власти ца ревной Софьей. Таким образом уже с самого раннего детства в воспитании Петра, слагавшихся из военных потех и обучения, были налицо те элементы, которые потом приписывались ис ключительно влиянию Немецкой слободы: военное дело и ино3ем Цы. Правда, позднее, в период общения Петра с Немецкой слободой, означенные элементы в его жизни были представлены в Усиленном и даже утрированном виде, но намечены они были е Ще в ту пору, когда маленький Петр находился под ласковым Попечением своего разумно-благодушного отца и его вкусивших
390
Я. Я. ФИРСОВ
от заморского плода советников. Брат Петра, царь Федор, не ли шая его военного обучения, добавил к нему обучение грамоте; но достоин внимания тот несомненный акт, что с военными упражнениями ребенок познакомился раньше, чем с букварем. Обучение грамоте начато было, когда Петру доходил 5-й год (12 марта 1677 г.). Необыкновенно острая память позволила ца ревичу весьма быстро и легко проходить мало занимательный путь тогдашней «науки книжного научения», где и букварь, и Апостол, и Евангелие являлись какими-то неподвижными за граждениями, которые надо было брать приступом на зубок. Для любознательного, но и чрезвычайно живого мальчика одно зубрение и выведение по «царевичевой буквари» (прописи) ли тер на бумаге было бы безнадежно скучно, если бы указка Зото ва ограничилась только этим; но «царевичев» грамотей, по-ви димому, инстинктивно, прирожденным педагогическим чутьем понял, как сделать для непоседливого ученика занимательной учебу. Чтением Петру разных «историй» о храбрых и мудрых царях, показываньем ему «потешных» книг с «кунштами», ри сунками, — занятиями, практиковавшимися собственно не в учебное время, — значительно расширялся круг учения, и оно делалось более осмысленным и интересным; ибо в этих, как бы приватных занятиях, ученику незаметно уяснялась цель, ради коей столь скучными способами осиливалась грамота: получе ние возможности самому узнавать из книги все то, что делалось и делается на Божьем свете. Но Зотов, присоединив к механиче ским способам учения психологические, стремившиеся заинтере совать и образовать ребенка, не ввел чего-либо нового в детскую комнату Петра. Здесь уже раньше в числе игрушек, бывших главным образом военными, были и «потешные» иллюстриро ванные книжки, тетради и гравированные картины, так назы ваемые «Фряжские листы» самого разнообразного содержания, не только сказочного, но и географического и исторического, рассмотрение которых увеличивало запас понятий и вообще раз вивало ребенка. Зотов лишь воспользовался «потешным» обра зовательным материалом детской Петра и превратил ее в класс наглядного обучения — по картинкам. Ознакомление Петра с русской историей велось по специально для этой цели приготов ленной книжке с иллюстрациями, по «царственной книге в ли цах». Таким образом, видим, что начало той безграничной лю бознательности, которая всех поражала в Петре (в частности его интереса к русской истории) тоже было положено еще во время раннего его детства. Образование Петра, при средствах тогдаш ней педагогики, в общем было начато правильно, но оно быстро
Петр I Великий, Московский царь
391
кончилось, и потому младший сын царя Алексея, если «остро прочитал» «наизусть или памятью» «все Евангелие и Апостол», то в отношении письма, требовавшего гораздо большего времени для усвоения, остался недоучкой. Военное дело, начатое раньше обучения грамоты, дало до 1682 года более прочные результаты, чем уроки Зотова, почему после трагических событий означен ного года Петр легко и охотно встает на военную дорогу, направ ление которой указывалось, а потом оправдывалось обстоятель ствами. В период времени от того момента, когда он впервые покинул колыбель для «потешной лошадки» и «барабанца», до момента, когда услышал неистовый грохот стрелецких бараба нов и увидал кровавую потеху стрельцов, Петр развился так, как не развиваются обыкновенные люди, — и физически, и ум ственно. 10-летний мальчик казался 15—16-летним юношей, невольно приковывавшим к себе взор своей внешностью. Это был курчавый, черноволосый отрок, по виду старшего возраста, с искрившимися природным умом, большими глазами; цвету щим здоровьем так и веяло от его свежего румяного лица и креп кого стана; быстрота и какая-то беспокойная порывистость дви жений изобличали в нем сангвиника с повышенной нервной возбудимостью. Действительно, еще в раннем детстве замечалась некоторая торопливость и нетерпеливость в его поведении. Необыкновеная живость и подвижность ребенка однажды поставила Наталью Кирилловну, наблюдавшую через небольшое отверстие в двери Церемонию посольского приема, даже в неловкое положение, когда маленький Петр, стоявший рядом с матерью, неосторож но навалившись на дверь, растворил ее; так, по крайней мере, рассказывает современник, подавший тем повод историкам в этом анекдоте видеть как бы прообраз будущей роли Петра по открытию дверей древнерусского терема. На основании подоб ных рассказов, внутреняя художественная правда которых едва ли может подлежать сомнению, достаточно было бы сказать, что Петр от природы обладал чрезвычайно живым, но в то же время И весьма нервным, крайне легко воспринимающим впечатления бытия темпераментом. Если это так, то легко можно предста вить себе то впечатление, которое произвели на 10-летнего Пет ра разыгравшиеся перед ним кровавые сцены во время стрелец кого мятежа 2 , когда он стоял рядом с матерью, на этот раз на Красном крыльце. Говорят, что маленький Петр не изменился в ^Ице; этому, разумеется, трудно поверить, да едва ли кто в тот кровавый момент резни и страха за свою собственную шкуру мог заметить чужое настроение, хотя бы и царское; правильнее ду-
392
Я. Я. ФИРСОВ
мать, что и маленький Петр был тогда объят ужасом вместе со всеми другими; во всяком случае именно тогда он научился бо яться. Так приходится думать, принимая во внимание поздней шее отношение Петра к зверской расправе стрельцов с близкими к нему людьми, и прежде всего с баловавшим его подарками доб рым дедушкой Матвеевым. Никогда в течение всей жизни Петр не мог забыть этих кошмарных минут, заложив в его душу вос приимчивость к страху, они в воспоминаниях воспитывали в Петре чувства, идушие рука об руку со страхом, — чувства не нависти и мести. Кровью был облит порог жизни Петра, как ртуть, подвижного мальчика, с доверием смотревшего на мир широко раскрытыми, любознательными глазами, в которых мелькнул ужас, — и эта столь много обещавшая жизнь была ис порчена. Потому и была испорчена жизнь, что уже в детстве в душу Петра залегли тлетворные чувства — страх и злоба, послу жившие началом порчи его личности. Дальнейшие события действовали в том же направлении пор чи и усилили ее до весьма значительных размеров, — тем более, что обстоятельства, так или иначе потрясавшие личность Петра в юношескую пору, находили себе мощного союзника в самом быте и политических привычках Московской Руси, сильно отда вавших вином и кровью. Первый влиятельный пестун Петра в жизни (а не в школе) — князь Борис Голицын, начавший водить знакомство с иноземными офицерами и купцами и «склонив ший» и юного опального царя «к ним в милость», был челове ком «ума великого», «но пил непрестанно», не говоря уж о том, что по утверждению все того же, сделавшего эти сообщения, князя Куракина, князь Б. Голицын был «великий мздоимец, так что весь Низ 3 разорил», т. е. обладал тоже очень типической и ярко выраженной в этом близком к Петру лице особенностью высших служилых людей Московской Руси. Мудрено ли, после этого, что Петр, составивший себе компанию из понравившихся ему обитателей Немецкой слободы и русских своих приближен ных, быстро вошел во вкус разгульной жизни, в которой «дебошство» и «пьянство великое» были постоянными спутниками и дела, и безделья. Наследственное нарышкинское легкомыс лие, несомненно, сыграло в этом «дебошстве и пьянстве» свою роль. Собутыльники у Петра оказались хоть куда, их приходи лось ему не угощать, а скорее сдерживать, но, по-видимому, так же безуспешно, как и самого себя впоследствии, когда болезнен ное состояние потребовало воздержания. Во главе иностранцев стоял известный Франц Лефорт, по определению кн. Куракина, «дебошан французский», в доме которого, помимо «дебоша с да-
TJp.mpI Великий,
Московский
царь
393
мами», происходило и «питье непрестанное», от чего Лефорт и умер преждевременно; во главе русских поклоников Бахуса сто ял, кроме «непрестанно пьющего» князя Б. Голицына, другой князь — Ромодановский, который, согласно аттестации, выдан ной ему князем Куракиным, тоже «любил пить непрестанно». Да и другие, младшие члены компании, те, которых поэт назвал «птенцами гнезда Петрова», не хуже старших подружились с «Ивашкой Хмельницким», как Петр на своем колоритном язы ке величал хмельное питие; оно продолжалось частенько дня по три подряд без выхода из дома Лефорта, и многие в отчаянной борьбе с «Ивашкой» навеки складывали свои пьяные головы; у самого Петра голова уцелела, но стала трястись. Спору нет, что потрясение, которое испытал Петр в детстве, и другое, которое он перенес в юности, когда в паническом страхе, оставив жену с сыном и мать, бежал прямо с постели сначала в ближайший лес, а потом в Троицко-Сергиевскую Лавру, — подготовили почву для постигшей Петра нервной болезни, но едва ли можно сомне ваться и в том, что возникла она от безумных, можно сказать, смертельных оргий, которым предавался в юности Петр со своей компанией. Борьба с сестрой и стрельцами все время держала Петра в состоянии страшного напряжения всех душевных сил. Как ни были они велики, но они были не безграничны и по вре менам подавались; тогда-то на помощь и приходил веселый и не сущий забвение «Ивашка», с которым обыкновенно расплачива ются впоследствии. Оргийное состояние притупляло обычную человеческую чув ствительность нервов, и психика на время настраивалась на холодно-жестокие тоны, совершено глухие к человеческому страданию. Петр сам хорошо понимал эту зависимость между непробудным, «непрестанным» пьянством и кровожадной сви репостью, когда, пораженный зверством шефа своего застенка, писал ему: «Перестань знаться с Ивашкой, быть роже драной». Петру, однако, было невдомек, что и сам он в сущности действуе т по тому же рецепту, топя в вине постоянно жившее в нем ЭДутренее опасение и инстинктивно ища в шумном разгуле с к омпанией подкрепления для дальнейшей борьбы не на живот, а на смерть. Так, в самые лучшие, юношеские годы в жизни Петра и шли рука об руку вино и кровь, все более и более портя Характер этого человека, далеко не лишенного природной добро ты, но от жизни становившегося с каждым годом беспощаднее и Вс е более и более привыкавшего^е церемониться ни с человече ской личностью, ни с обществом.. Уже такие выражения, как Вь 1Шёпрйведенные из письма к Ромодановскому, рельефно пока-
394
Я. Я. ФИРСОВ
зывают всю глубину пренебрежения Петра к человеческому до стоинству даже самого довереного его лица, в котором он видел не более как живую машину для истребления крамолы, слиш ком переложившую в настраивающем на безжалостный лад на питке. Но Петр не ограничивался выражениями, хотя бы и очень крепкими: он частенько давал волю не только языку, но и рукам, от которых нездоровилось многим, попавшим под его не удержимый гнев, — особенно, когда в руках царя оказывалась знаменитая дубинка. От царских и притом очень частых побоев не ушли самые близкие к Петру люди — Лефорт и Меншиков. Тем менее Петр церемонился с другими, к которым не питал личной привязанности. Тут не только гнев, но и веселое распо ложение духа Петра давали большой простор для всякого рода унижений или, по куракинскому выражению, «ругательства» над удостоившимися царского внимания. На святках, во время славления с компанией по домам, особенно размашисто разгули вался своеобразный, но недобрый юмор Петра, выбиравший сво ими жертвами «знатных персон» и «старых бояр», когда, как сообщает князь Куракин, «людей толстых протаскивали сквозь стула, где невозможно статься, на многих платья дирали и оставляли нагишом, иных гузном яйца на лохани разбивали, иным свечу в проход забивали; иных на лед гузном сажали; иным в проход мехом надували». Конечно, все это производи лось во время бесшабашной гульбы и пьянства, приводивших иногда Петра в состояние полной психической ненормальности, как, например, это случилось во время торжественного въезда в Москву после Полтавской виктории, когда Петр прямо поразил датского посланика Юста Юля 4 своим видом и поведением: смертельно бледный, с уродливо искаженным конвульсиями ли цом, производя «страшные движения головой, ртом, руками, плечами, кистями рук и ступнями», царь, в безумном исступ лении, наскакал на оплошавшего в чем-то солдата и начал «без жалостно рубить его мечом». Сильное опьянение Петра и сопро вождавших его, подчеркиваемое Юстом Юлем, несомненно, было ближайшей причиной такого патологического гнева. В атмосфе ре, наполненной вином, легко возникали вообще всякие эксцес сы, в том числе и многочисленные «интриги амурные», в которых первым «конфидентом» Петра был «дебошан французский» — Лефорт, за то им и любимый. В делах любви и в отношениях к «метресишкам», перебывавшим у Петра как единовременно, так и более длительно, он явился таким же реалистом-практи ком, каким он вообще был к отношениях своих к служилому люду; за любовь он платил, хотя и умеренно, деньгами и по дар-
Петр I Великий,
Московский
царь
395
ками, рассматривая и этого рода отношения, как бы службой себе, а когда платой жрица любви оказывалась недовольна, то он парировал такое указание тоже указанием, что за те же день ги ему «служат старики с усердием и умом»: «А эта,— сказал он однажды Меншикову, передатчику недовольства, — худо слу жила», на что его сотрудник и друг, такой же циник, как Петр, заметил: «Какова работа, такова и плата». Людям подобного по шиба, делившимся между собой предметами любви, вместе пив шим и казнившим, естественно, было нипочем и неряшливое глумление над всем, что в обществе ценилось и почиталось как исконно-бытовые или морально-религиозные устои, но что ме шало Петру в проведении в жизнь задуманного. Известное пуб личное обрезывание долгополого платья и бород у бояр, тем бо лее всепьянейший собор со всешутейшим патриархом и с подобным же остальным причтом, с уставом служения Бахусу, «не менее», по словам Ключевского, обдуманным, чем «любой петровский регламент», с водочным «ящиком» в виде Еванге лия, достаточно ярко свидетельствуют, что Петр, захваченный борьбой, постоянно раздраженный то заговорами и кознями, то пытками и казнями, то винными парами, был способен дохо дить до такого притупления элементарной совестливости, что его юмор переходил в прямое озорство. Царь чувствовал себя вне законов не только человеческих, исполнять которые он энергич но учил своих подданных, но и божеских, и временами, в оргиозном или мстительно-одиозном состоянии, полагал, что для него нет ничего недозволенного... Это сделавшееся частым на строение Петра, вытекая из отмеченных ближайших историчес ких и психических условий, было тем опаснее, что в сущности было лишь крайним и рельефным выражением привычного в Московской Руси отношения главы государства к своим поддан ным, холопам великого государя. Не сущность, а обостренная резкость этого отношения в обыденном и правительственном по ведении Петра обусловливалась обстоятельствами его личной жизни и переживавшегося им исторического момента. К констатированному настроению Петра так или иначе при мыкает вся темная сторона его деятельности, та сторона, за коТо РУю его в народе называли «хульником и богопротивником», Антихристом. Указанные выше факты его поведения, а также Многие другие, в особенности мстительность, которую Петр проЯв ил при расправе со стрельцами, не побрезговав и на себя взять } бязанность палача и кощунственно обагрив кровью казнимых )с танки старого заводчика стрелецкой смуты Ивана Михайло вича Милославского 5 , семя которого Петр так радикально унич-
396
Н. Н. ФИРСОВ
тожал; мстительность, которую он проявил в деле первой и вто рой супруги, а главное, своего несчастного сына, — воочию по казывает, как далеко пошла порча личности Петра Великого, начатая в детстве, продолжавшаяся в юности и отложившая, в конце концов, на психике Петра такую толстую кору жестокос ти, несдержанности и всяких пороков, что лишь самые близкие к нему люди не усомнились в его способности к хорошим, гуман ным порывам, а остальные, стоящие дальше от Петра, причис лили его к отталкивающему типу деспотов и мучителей — напо добие Ивана Грозного. Но в личности Петра была и другая сторона, заставлявшая близко узнававших его в чисто правительственной деятельности преклоняться и благоговеть пред ним не только как перед госу дарем, но и как перед человеком. Это прежде всего быстро все схватывающий, широкий, к тому Же эмоционально, деятельно настроенный ум, развивавший в Петре кипучую, — казалось, неукротимую энергию, пред которой приходилось пасовать са мым энергичным людям. Ум Петра справедливо считают гениальным, но не достаточ но, кажется, определяют, в чем собственно заключалась эта ге ниальность. Поразительная, чрезвычайно редко встречающаяся способность переходить от привычных умственных ассоциаций к новым, — необычным для той же культурной среды, молние носно входить во вкус этих новых ассоциаций, делать их своими собственными и самостоятельно создавать из них новые ряды и комбинации ассоциаций. — вот в чем состояла гениальность петровского ума. Люди обыкновенно с трудом, не без внутрен ней борьбы расстаются с привычными умственными ассоциаци ями, переход к новым заставляет страдать громадное большин ство людей, стоящих даже выше среднего уровня, и они долго чувствуют себя неловко в сфере новых понятий и представле ний. Петр не испытывал такого рода неприятных ощущений; он расставался с привычными ассоциациями и их сложными рода ми необыкновенно легко, без всяких усилий над собой, а во вновь усвоенные и присвоенные умственные построения прони кался страстной верой, как в безусловно правильные, разумные и благодетельные. Разумеется, раннее отторжение от привычного «чина» цар ского обихода и приобщение Петра к людям «всякого чина» и к иноземцам с иными понятиями, столь же разнообразными, как и этнографический состав Немецкой слободы, содействовали той умственной свободе, которая резко отличает Петра от его предшествеников; но этим указанием не может быть исчерпано
ГТРГПУ! Великий,
Московский
царь
397
объяснение: главная его часть должна пасть на долю цепкости, стремительной сообразительности и постоянно возбужденной силы петровского ума. Только при отмеченных свойствах ума и гениальной способности не по дням, а по часам превращаться из «московита» — в европейца не по внешности только, а по само му способу мышления и по умственным эмоциям, — из Петра и мог выйти такой Преобразователь России, каким он вышел. В петровском уме, несмотря на громадную его чуткость и переимчивость, было много самостоятелыюсти, основанной на крепком здравом смысле, на чисто русском «себе на уме». Поэ тому, подпав под сильное влияние западно-европейской культу ры, сперва в лице ее морских представительниц — Голландии и Англии, а потом и других, особенно Швеции и Германии, наш преобразователь старался держаться трезво по отношению к этой культуре,_бе£я от нее лишь то, что подходило к состоянию России. В частности, «немцы», которых Петр, разумеется, не мог избежать, как учителей русского общества, вызывали в пре образователе наибольший критический отпор, — и Петр в указе в Синод «трудящимся в переводе экономических книг» свой со вет сокращать немецкие сочинения не усомнился пояснить сле дующим беспощадным образом: «Понеже, — написал он, — немцы обыкли многими рассказами негодными книги свои на полнять, только для того, чтобы велики казались»... Интересы России, русского народа были для Петра исключи тельными, единственными интересами, ради которых он жил и работал «в поте лица», «не покладая рук»; почему на первые места в государстве он ставил русского человека, своего, а не чу жого, хотя бы свой и не был вполне подготовлен к порученному ему делу; знащего же и способного «немца» привлекал лишь на второстепенную, «техническую» должность. Петр был продуктом русской почвы, местных условий; но впечатления, которые он получал от этих условий, он комбини ровал по-своему, сообразно со складом, свойствами и настроем своего ума и с возникавшими в нем яркими образами, шедшими в конечном счете из западноевропейской культурной среды. Гак, например, самое показное дело Петра — заведение постоян ой европейского типа армии и флота — было определенно на мечено раньше и имело уже прецеденты в ближайшем прошлом, Но осуществлено оно было Петром вполне оригинально, по-петРовски: царь из детской юношеской игры вывел это дело и, как °Ы продолжая играть, принял личное страстно-деятельное учас тие в утверждении и развитии этого дела, превращаясь то в бомЬа Рдира, то в барабанщика, то в капитана, то в корабельного
398
Я. Н. ФИРСОВ
плотника, то в матроса, шкипера, адмирала. При крайней живо сти, восприимчивости и возбужденности ума, при способности с изумительной быстротой и находчивостью усваивать всякое дело и чувствовать себя свободно на всякой общественной ступе ни Петр вносил ту же ненасытную личную заинтересованность и в насаждаемую в России фабрично-заводскую промышлен ность; он стремился прежде всего сам усваивать всякое тех ническое производство и тем показал личный пример. Этою чертою и данная отрасль государственной деятельности Петра, несомненно, тоже примыкающая к предшествовавшим програм мам и опытам, отличается от этих последних, подобно тому, как сам Петр, марширующий с солдатами, работающий на верфи, приобретший массу технических навыков, усвоивший множе ство ремесел, считавший себя даже хорошим дантистом, отлича ется от предшествовавших ему русских государей. Необъятная энергия, порождаемая в значительной степени указанным выше характером ума, — это второе, что заставляло и заставляет удивляться Петру, который старался всюду поспеть, во всем, начиная со спуска нового корабля или с собственноруч ного исправления первой русской газеты, духовного регламен та, переводов с немецкого и кончая танцами на ассамблеях, — стремился принять личное участие, показать, научить, устро ить. Никакое положение, й которое Петр себя ставил по своему желанию, не казалось ему странным, для него неподходящим, ибо ослепительный свет его разумения сразу освещал необходи мость и целесообразность задачи, как бы ни была она скромна, а личная склонность к работе и чарующая в царе простота делово го, постоянно занятого человека моментально увлекали его к ис полнению задачи. При этом его не останавливало ни место, ни время, ни его сан. На одной великосветской свадьбе сделалось душно: распоряжавшийся на ней Петр не замедлил сейчас же собственноручно выставить окно принесенными, по его приказа нию, инструментами. Точно так же легко и свободно, когда сде лалось душно в московской азиатчине, он выставил или, по бо лее решительному (хотя и несколько менее соответствующему действительности) выражению поэта, «прорубил окно в Евро пу». У Петра при головокружительной быстроте, с какой он пе реходил к новым представлениям, новому строю мысли, к вновь навертывающемуся делу, не было ничего заветного в том, что он оставлял позади себя. Он привык смотреть вперед, но отправ лялся он, несомненно, от наличных условий, его подталкивав ших и наводивших его мысль на ближайшие и отдаленнейшие перспективы.
Петр I Великий, Московский царь
399
События, пережитые Петром в детстве и юности во время борьбы с сестрой, центром которых явился государственный центр Москва, могли только создать в душе победителя антипа тию к этому крамольному городу. Действительно, в его древнем Кремле нельзя было считать себя в полной безопасности; это в свое время остро почувствовал Иван Грозный, когда оставил кремлевские стены и засел в Александровской слободе за ее сте нами, примыкавшими к дремучему лесу, а не к дышащему из меной и мятежом громадному городу. Петр в большей мере, чем Грозный, мог чувствовать себя неловко в Кремле, в котором он избегал жить. Но после бегства к Троице не мог он быть спокой ным и в Преображенском, обильно политом кровью его врагов. А потому, как только его оружие доставило ему финское побере жье со вновь строившимся там, по его собственной инициативе и плану, городком Петербургом, то он не преминул сейчас же пе ренести туда свою резиденцию, без сожаления заменив старый государственный центр в точном смысле этого слова, город, ле жащий именно в середине народного организма, новым, услов ным центром — сбоку этого организма, почти оторванным от него, но примыкающим к морскому простору, куда открывался всякий выход. И к этому условному государственому центру Петр не усомнился притянуть всю великую, раскинувшуюся на многие тысячи верст на Восток страну... Своим гениальным взо ром окинув эту страну из края в край, он понял, что она не ока жется признать новый центр, — и Петр вполне проникся новы ми ассоциациями идей, связанными с перенесением столицы к Балтике. Аналогичным психологическим процессом, надо думать, со провождалась и замена патриарха духовной коллегией, св. Си нодом, с полным юридическим подчинением церковного прави тельства светскому. Старомосковское ультраортодоксальное содержание мысли и самый строй мышления не подходили к той иноземной атмосфе ре, которою дышал Петр, — и он, усматривая, каким тормозом Для его начинаний явится все московское мировоззрение в лице властного его представителя патриарха, вспоминая о тех затруд нениях, какие доставил его отцу патриарх Никон своими папист скими домогательствами, — с особенною любовью сосредоточил ся на новых для него протестантских представлениях о взаимных отношениях государственной и церковной властей, страстно в питал в себя и присвоил себе эти представления, которые не Только легли в основу Духовного Регламента и указа о монаше стве и монастырях, но и послужили идейной базой жгучей нена-
400
Н. Н. ФИРСОВ
висти и презрения Петра к монахам, «бородачам», коим он обе щал «очистить» «путь к раю хлебом и водою, а не стерлядями и вином». С таким сарказмом относясь к черному духовенству, Петр считал его «корнем» «многого зла»... Этому «злу», испы танному с детства и омрачившему всю жизнь Петра, лишивше му его первенца-сына, Петр противопоставлял не один застенок и плаху: против «зла», как бы в оправдание политой в борьбе с ним крови, он выдвинул тот созданный им ряд новых и притом возвышенных умственных ассоциаций, господствующей идеей которого была идея «Отечества». «Враги» «пакости» Петру уст раивали «демонские», он их казнил, но не столько ради себя, сколько ради «Отечества», явившегоск7?Й1Штугобразом, в его со знании щитом, которым он прикрылся от человеческих обвине ний и терзаний своей совести. И чем дальше шло время, тем сильнее сживался он с идеей «Отечества» и проникался беско рыстной любовью к нему, которая все более и более воодушевля ла его к работе на государственную и народную пользу и застав ляла притягивать к этой работе всех подданных без различия сословий, религий и народностей. Ни один из его предшествеников не прилеплялся так к идее Отечества и к тем представлени ям, которые вытекали из этой идеи. Доминирующим из них было представление о том, что царь — первый работник и слуга государства. Думая так, Петр смело встал близко к остальным работникам и слугам, к войску и народным массам, рядом с ними, — а в этом причина, почему, несмотря на то, что многие петровские указы «писаны как будто кнутом» (Пушкин), страна примирилась с Петром и назвала его Великим. Ради Отечества Петр казнил, заводил армии, строил корабли, был плотником и матросом, усердно собирал копейку — «артерию войны». Думая об Отечестве, он мечтал о его великом будущем, когда государ ство русское явится не только сильным и богатым, но и высоко культурным, когда в нем будут процветать наука и искусство. Ряд таких ассоциаций не менее был свойственен Петру, чем чис то ремесленные его представления и вкусы: своим живым, ост ропроницательным умом он оценил значение и теоретического знания, просвещающего ум и расширяющего его горизонты, и значение искусств, лишь украшающих жизнь, без какой-либо иной, прикладной, утилитарной цели. Донесшаяся до потомства его беседа о движении наук, его заботы об учреждении Акаде мии наук, о переводе книг теоретического, научного и философ ского содержания, о составлении русской истории, и в частности истории его времени, переписка с Лейбницем и разные сноше-
ггетпр I Великий,
Московский
царь
401
ния с выдающимися представителями ученого западноевропей ского мира, покупка анатомических и зоологических колекций, учреждение Кунсткамеры, или музея «раритетов» для публики, привлекаемой сюда угощением, и тому подобные факты неопро вержимо доказывают, как широк был размах рождавшихся в уме Петра планов о работе для преуспеяния любимого им Отече ства. Зоркая мысль и наблюдательность развили в Петре и при сущий ему от природы эстетический вкус, и в бытность свою за границей, работая на верфи, бегая по фабрикам, посещая анато мические, зоологические и другие ученые кабинеты, Петр не прошел своим вниманием и картинные галереи, результатом чего было приобретение картин, преимущественно фламанд ских и брабантских. Искусство должно было сыграть свою циви лизующую роль в будущей культурной России, которая столь ярко грезилась Петру, что он как бы лично переносился в нее; во всяком случае несомненно, что в своих думах, о которых мы мо жем догадываться по начатым или только намеченным, чисто культурным его насаждениям, Петр значительно опережал свою эпоху. В этом коренная разница между ним и Иваном Гроз ным, убежденным в том, что «в каких землях какие обычаи есть, отменять их не годится». Петр, будучи сыном своей эпохи, человеком грубым и неряшливым, обходившимся большей час тью без ножа и вилки, которому было в обычай прямо перебро сить рукой пищу угощаемому на противоположный конец стола или на водах так лечиться, что с воды, по его словам, «брюхо одуло», или, наконец, допускать крайнюю грязь в отношениях и переписке со своей супругой Екатериной, однако был убежден в необходимости изменить обычаи к лучшему и радовался тому, что «очередь» усвоения наук, искусств и образа жизни просве щенных народов дошла до России. Лучшими сторонами своего Ума и характера Петр был государственным человеком будуще го, не величавшимся своим высоким положением, а смотрев шим на него, как на удобное поприще для труда на общее благо. «На подписях, — писал Петр одному из своих сотрудников, — пожалуй, пишите просто, также на письмах, без великого». Т РУД, дело были для Петра на первом плане: всех он звал на ра боту, показывая собой пример и проявляя при этом самую ши рокую веротерпимость, — черту, тоже не свойственную его предшественникам и большинству общества его времени: «По Мне будь крещен или обрезан — едино, лишь будь добрый чело век и знай дело», — писал он. Его идеи и цели были шире его де ятельности, по необходимости суженной бурными и трудными
402
Н. Н. ФИРСОВ
внутренними и внешними условиями и событиями эпохи. Сло вом, смело можно сказать, что Петр велик не только тем, что он сделал, но еще более тем, что он намечал, но чего сделать он или не успел, или не мог по неблагоприятным условиям историче ского момента и по условиям его личной жизни. Жизнь, испорченная с самого начала, портилась и потом. Сам Петр своим необузданным темпераментом поведения способст вовал этой порче, начавшей выражаться в тяжелых болезнен ных припадках — физических и психических. Временами, в критические минуты, нервы, находившиеся в постоянном на пряжении и возбуждении, по-видимому, испытывали страшное переутомление, и Петр впадал в отчаяние, как это случилось с ним при Нарвском поражении и на Пруте; но свойственная ему богатырская энергия как следствие его сильного и находчивого ума брала верх над упадком духа — Петр выпутывался из беды, еще усиленнее принимаясь за работу и за свои бурные, освещае мые фейерверками и пушечными выстрелами развлечения... Однако с течением времени начались длительные недомогания, а неудержимый гнев, посещавший Петра, стал сопровождаться не только дрожанием головы, но и ужасными эпилептифорными припадками (один из которых видел Юст Юль в 1710 г.), бли жайшим предвестником которых было судорожное подергива ние рта и которые сопровождались страшною головною болью; лишь его супруга Екатерина была способна умелым обращением с ним предотвращать припадок безумного гнева и тем спасать окружающих иной раз от несчастных его последствий, а самого Петра от следовавшего за припадком тяжелого недомогания. Та кого рода припадкам, свидетельствующим, в какой серьезной мере было подорвано физическое и психическое здоровье Петра, обыкновенно предшествовала меланхолия, возникавшая у него от навязчивого представления об опасности, угрожавшей его жизни, — естественный результат страхов, которых он натер пелся в детстве и юности и которые повторились и в зрелом воз расте. Оглядываясь назад, он видел в своей жизни одни беды, и в печальное для него время следствия над его сыном Петру стало жалко самого себя, столько вытерпевшего: «Едва ли кто из госу дарей, — говорил он однажды в такую минуту Толстому, — сно сил столько бед и напастей, как я. От сестры был гоним до зела: она была хитра и зла. Монахине несносен: она была глупа. Сын меня ненавидит: он упрям». Петру было очень тяжело в такие минуты: весь обрызганый кровью, он видел, что и в дальнейшем предстоит кровь, ибо, очевидно, нет конца «бедам и напастям»-
«Страдаю, — жаловался этот сильный человек, — а все за Оте чество...» Последнее оставалось единственным утешением и оп равданием. Но и это утешение оказалось непрочным. Под конец ясизни Петру суждено было испытать чувство одиночества в сво ем служении Отечеству. Тщетно призывал он к бескорыстной службе государству, тщетно рассыпал ужасные удары вокруг себя по казнокрадам и всяким недобросовестным служакам, призвав на помощь топор и виселицу и рассчитывая, что если слуги государства не привыкли служить ему за совесть, то будут служить за страх: ничто не действовало... Нечего и говорить о повседневном воспитательном орудии — знаменитой дубинке, о недействительности этого средства поведал сам Петр, сказав: «Кости тчу я долотом, а не могу обточить дубиною упрямцев». В числе их был и Меншиков, к которому Петр долго чувствовал слабость, «род недуга», и которому, вопреки своему правилу, долго спускал нечестное собирание «трезоров» (сокровищ. — кн. Куракин). Но тот не унимался и, наконец, вывел Петра из всякого терпения. Одновременно с открывшимися в 1724 г. большими злоупотреблениями бывшего друга Петра и его жены, открылись обман и измена в самом царском доме: прови нилась пред Петром его вторая супруга, им коронованная (7 мая 1724 г.). Немудрено, что Петр окончательно потерял веру в лю дей, даже в самых близких, пришел к сознанию безнадежности своего одиночества и впал в отчаяние. Но это был уже последний момент его жизни. Такой человек не мог жить со скрытым в душе отчаянием, — и он умер (28 января 1725 г., в начале 6 часа пополуночи, на 53 году от роду). Об отчаянии же Петра мы дога дываемся по тому, как он умирал. По-видимому, в эти минуты Петр опять и теперь в последний раз потерялся настолько, что не совершил самого важного дела, какое оставалось государю сделать перед кончиной, — не назначил себе преемника. Оче видно, кровавая, нетрезвая и отягченная трудами, заботами и гигантскими замыслами жизнь вызвала весьма сильную и выра зительную реакцию во время последней болезни: ослабев телом, Царь Петр пал и духом. Говорят, когда к умирающему Петру явились два архиманд рита из Чудова монастыря и «стали его увещать», то царь, столь Не любивший при жизни «бородачей», в этот миг сделал «знак, Чтобы его приподняли и, возведши очи вверх, произнес засо*лЬ1м языком и невнятным голосом: «Сие едино жажду мою уто^ И т ; сие едино услаждает меня». Верный, хотя и строптивый с Ын Православной Церкви, Петр смягчился и как бы примирил-
404
Я. Я. ФИРСОВ
ся с нелюбимыми им ультраортодоксальными тенденциями; ибо в этот страшно мучительный для него предсмертный момент единственный раз в жизни он смотрел уже не вперед, а вверх и там видел престол Всевышнего, а не русский имераторский пре стол, который потому и ускользнул из сферы воли Петра (так высоко им поставленной в приложении именно к этому вопро су) — и был оставлен на произвол случая. <^^s>
^
^
н. H. ФИРСОВ Петр Великий как хозяин Характеристика*
Если бы предки наши незадолго до реформы Петра В<еликого> пожелали определить экономическое положение России в немногих словах, то они могли бы, несколько видоизменив речь древних новгородцев, сказать: «Земля наша велика и обильна, но хозяйственного наряда в ней нет». В самом деле, природные богатства нашего Отечества были весьма значительны, но разра ботка и обработка их в более или менее широких размерах еще не начиналась, а некоторые из этих богатств и совсем не эксплу атировались, лежали «втуне», больше предполагались, чем были вполне известны. Иначе говоря, до Петра I в России еще не было своей заводско-срабричной промышленности, а русские ^торгово-промышленные люди вследствие вековых тяжелых ус ловий их существования и труда не приобрели и охоты к орга низации крупного промышленного производства. Кн. Щерба тов, историк и публицист екатеринина века, сочувственно ^дшминавпшйъшрыйм&жтсжйибыт, однако принужден при знать, что до Петра на Руси «не было ни фабрик, ни ремесл, а что и было, то находилось в крайнем несовершенстве». Первьпуш Фабрикантами и заводчиками явились у нас на Руси иностран ны, и к их предприимчивости отнеслось поощрительно не тольКо правительство, давно нуждавшееся в некоторых произведе ниях заводско-фабричной промышленности, но и крупное Русское купечество, как огня, боявшееся промышленной ини циативы и риска. * Публичная лекция, читанная в Казанском университете 2 декабря 1901 г. в пользу Семейно-педагогического кружка.
406
Я . Я . ФИРСОВ
Русские крупные купцы не были производителями, они были торговцы; торговлей они занимались с любовью во все времена своей истории, но и в эту сферу они не внесли правильной орга низации. Соединения капиталов для борьбы с иностранной кон куренцией они вообще избегали, а между тем капиталы наших оптовых торговцев — каждого в отдельности — были ничтожны в сравнении с оперировавшими на русском рынке иностранны ми капиталами. Действуя вразброд и конкурируя друг с другом, русские оптовые торговцы, разумеется, были очень далеки от того, чтобы приобрести хотя бы относительную самостоятель ность во внешней торговле России. Несмотря на правитель ственные льготы для «гостей» и других оптовых торговцев, по влекшие за собой при царе Алексее лишь вящее угнетение выснщм купечеством низшей торгово-промышленной бра тии, — вопрос о непосредственных торговых сношениях рус ских купцов с заграничными рынками ни на шаг не подвигался к положительному разрешению. Это как нельзя лучше доказы вает весьма значительную экономическую отсталость москов ского государства сравнительно с Западной Европой. Внутрен няя, довольно оживленная в нем торговля и некоторые успехи денежного хозяйства не устраняют этого основного факта, с ко торым пришлось считаться Петру Великому. Сколько русских товаров ни шло по рекам равнины в Архангельск, сколько бы «возов» ни привозилось туда по «снежному покрову» для загра ничного отпуска, все равно внешний оборот русской торговли находился в руках иностранцев, преимущественно англичан. Это — факт, не подлежащий ни малейшему сомнению, а возмо жен он был, разумеется, при условии экономического и вытека ющего отсюда — культурного слабосилия Московского царства: оно было обширной ареной усерднейшей эксплуатации со сторо ны иностранных коммерческих компаний, прекрасно питав шихся русским сырьем. Петр Первый все это хорошо понимал и в течение^всего своего царствования стремилсд создать для России такие условия, при которых она могла бы двинуться возможно скорее и дальше впе ред по пути экономического развития. Прежде всего надо было проторить и расширить этот путь. У нас не было удобных портов для сбыта своих товаров и для по лучения иноземных, и это обстоятельство являлось, несомнен но, существенным препятствием к развитию торговли и про мышленности нашей страны. И вот невольно снова поднимается «балтийский вопрос», давно поставленный жизнью и москов ской политикой и снимавшийся с очереди только вследствие не
ГГРГПУ Великий
как хозяин
407
зависящих от русского правительства обстоятельств; начинает ся продолжительная борьба за море, потребовавшая массы ясертв и необычайного подъема духа как от самого Петра, так и от всего русского народа. Само собой понятно, что хозяйствен ная деятельность Петра во время этой колоссальной борьбы не могла отличаться строгой систематичностью, планомерностью; эта деятельность нередко подсказывалась и направлялась по требностями войны, что было, кстати сказать, подмечено еще в позапрошлом столетии французским историком русской торгов ли Шерером *, но при всем том эта деятельность со всеми ее про тиворечиями и экстраординарными мерами, вызывавшимися нуждой, запечатлена стремлением Петра раздвинуть сферу на родного труда, усилить его продуктивность, развить товарный обмен, — посредством введения европейских форм торговли и производства. Петр чрезвычайно внимательно относился ко всему тому, что касалось экономии страны. Об этом свидетельствуют его отмет ки на подававшихся ему проектах экономического характера, по всей вероятности, заказанных им или шедших навстречу его личным желаниям и мнениям. Следы личной заботливости Пет ра В<еликого> о хозяйственной стороне жизни, как и вообще о внутреннем распорядке, мы найдем всюду — не только в указах и регламентах преобразователя, но и в его письмах и в памят ных книжках. Так, в одной из памятных книжек Петр наметил «такую коллегию», которая пеклась бы о всем том, что входит в понятие хозяйства и благоустройства государственного **. Даже в вихре политических и военных событий, долго мешавших Петру как следует приняться за внутренний распорядок, преоб разователь не забывал об экономии России. Фоккеродт, секре тарь прусского посольства, во многом несправедливый к Петру, однако, должен был признать, что даже во время Северной вой ны этот монарх «не опускал из виду» промышленность в России. Вообще, можно сказать, что иностранцы, даже те, которые смот рели на Петра далеко не восторженным взором, отдавали полн Ую справедливость необычайно широкому кругозору этого че ловека, его поразительному умению ведать в одно и то же время с &мые разнообразные дела и входить нередко в мельчайшие под робности хозяйственного быта и управления. Укажем, напр<иМе Р>, на датского посланника при русском дворе — Юста Юля, Ставившего после себя прелюбопытные мемуары. Юст Юль * Histoire raisonnee du commerce de la Russie. 1788. T. II. P . 41—42. * Соловьев. Истор<ия> России. Т. 16. С. 393, примеч.
Я . Я . ФИРСОВ
408
много вытерпел неприятностей во время своей посланнической миссии, главным образом, от усвоенного Петром довольно отя готительного обычая — постоянно и безмерно угощать окру жающих, не исключая и посланников, спиртными напитками; уклониться от угощения с излишком гостеприимного хозяина было большей частью невозможно, а иной раз и небезопасно; между тем усердные жертвоприношения Бахусу вели к серьез ному расстройству здоровья датского посланника, вследствие чего бедняга Юст Юль очень сердит на Петра и рисует обстанов ку его праздничного быта грязными, нередко прямо-таки оттал кивающими, красками; но и этот раздраженный свидетель це мог освободиться от обаяния гениальной личности Петра: «Царь, — пишет потерпевший, — лично одарен совершенным и высоким умом и такими широкими познаниями, что один мо жет управлять всем». В другом месте Юст Юль заявляет, что «с самого вступления своего на престол» «царь в важных делах по чти что не имеет помощников», вследствие чего «поневоле заве дует всем сам». Такой человек, конечно, имевший сотрудников и помощников — исполнителей и умевший их находить во всех слоях населения и среди иностранцев, не мог быть плохим, не внимательным хозяином. Хорошим хозяином часто называют человека, не делающего долгов: Петр был таким хозяином; но от других хозяев, не сде лавших долга и, кроме того, вообще ничего не сделавших, Петр отличается тем, что им кое-что сделано: государство русское введено им в ряд великих держав в Европе, и этому государству сообщены идеи и формы европейской цивилизации, которой, по-видимому, суждено стать мировой. То обстоятельство, что Петр, при всех издержках «на содержание армии, флота и на по стройки», не сделал «никакого долга», произвело надлежащее впечатление тогда же на постороннего наблюдателя, секретаря ганноверского посольства при русском дворе Вебера, указавшего на это обстоятельство и заметившего, что Петр «всякий раз отыскивал новые средства, чтобы поддержать свои предпри ятия» *. Действительно, отыскивание «средств» велось весьма энер гично. Так, значительно была усилена эксплуатация оброчных статей и разного рода регалий. Казенные промыслы и угодья были переданы «партикулярным людям» «из наддачи», т . е . как бы с аукциона: кто даст больше сверх положеной на них «окладной» суммы; монета была перечеканена в монету вдвое * Das Veranderte Russland. § 168.
пето Великий
как хозяин
409
д Ш е г о качества и пущена по прежней цене — финансовый прием, с давних пор практиковавшийся повсюду в Европе. Са мое количество регалий было увеличено. К монетной регалии были прибавлены почтовая и гербовая; к винной монополии — соляная и табачная. «Деньги как можно сбирать», — внушал Петр Сенату, ибо «деньги суть артериею войны», и деньги сбира лись весьма рачительно, а «прибыльщики» придумывали все новые и новые источники дохода. Количество налогов и всяких повинностей сильно возросло, причем в круг объектов обложе ния вводились все новые и новые финансовые единицы... вплоть до «ревизкой души», заменившей прежний «двор». Кроме обык новенных податей, брали положительно со всего — с мельниц, прудов, рыболовства, ульев, лугов, садов, бань, с русского пла тья, с бороды... Иногда деньги прямо отбирались у монастырей и притом в солидных суммах — целыми капиталами... Столь высокие финансовые требования с населения объясняются по стоянной «нуждой» Петра Великого в деньгах на неотложные расходы, вызванные войной и реформой. Та же самая финансовая «нужда» заставила Петра Великого обратиться и к внешней торговле как к средству иметь от нее ба рыши в прямом смысле этого слова. Русское правительство и раньше занималось торговлей некоторыми товарами на свое имя, но Петр В<еликий> принужден был усилить эту торговлю с иностранцами, что английскому посланнику Витворту 1 уже в 1706 году дало повод назвать русский двор «купеческим», а между тем после того в сферу казенного оборота было включено еще более значительное количество товаров, чем в предшест вующее время. В 1714 г. казенными товарами, кроме прежних (клея, ревеня, смолы и икры) были объявлены еще следующие: воловья шерсть, пенька, поташ, смольчуг, сало, воск, масло ко нопляное, семя льняное и щетина. Такое коммерческое направ ление правительства было, конечно, крайне вредно для загра ничной торговли русских купцов: оно способно было задавить и ту малую предприимчивость, которую русские купцы обнару живали в торговых сношениях с иностранцами; но не надо же сбывать и того, что это вынужденное расширение торговых операций казны было временным: оно должно было смениться Иным отношением Петра к внешней торговле, тем более, что оно Находилось в резком противоречии со стремлением Петра орган изоватъ внешнюю торговлю России по европейским образцам, * Которым он уже давно присматривался. Еще в 1699 году Петр * Повелел» своим купцам торговать так, как торгуют в иных гос УДарствах, — компаниями. Но из этого ничего не вышло. И не
410
Я. Я. ФИРСОВ
только ничего не вышло, что наши купцы были косны и непри вычны для такой организации торгового дела, но и потому, что развитие частного торгового оборота на компанейских началах было несовместимо с дальнейшим развитием казенного торга. В то же время Петр все более и более проникался меркантиль ными взглядами, требовавшими широкого развития внешней торговли при помощи именно частных, хотя и привилегирован ных компаний. Идеальная цель, которую Петр преследовал своей торговой политикой с ее вообще практичными тарифными нормами, была вполне ясна не только самому преобразователю, но и дру гим тогда же, в его время: «Главным намерением Петра Велико го в торговом деле, — говорит один из иностранных наблюдате лей, — постоянно было то, чтобы сделать из своих подданных настоящих купцов и довести до того их, чтобы они отвозили то вары и сбывали их в чужих краях не через посредство других мореплавательных народов, а на собственный счет и на своих кораблях». Руководясь именно этим «намерением», Петр в 1719 году все казенные товары, кроме поташа и смольчуга, от дает «в народ», в вольную торговлю, а затем энергично поощря ет и понуждает своих купцов к непосредственной торговле с ино странными государствами, давая им разные льготы, денежные субсидии, предоставляя даже мореходные суда вместе с матроса ми. Дело партикулярной компанейской торговли с иностранны ми государствами, однако, туго налаживалось; это видно, напр<имер>, из того, что незадолго до смерти преобразователя, в 1724 году привилегированная компания из торговых людей, об разованная по повелению Петра для торговли с Испанией, была аттестована им, как «новость», о которой Коммерц-коллегия должна заботиться, подобно матери о дитяти, «пока в совершен ство придет». На такую материнскую опеку в торговом деле Пет ру пришлось возложить всю надежду: «Понеже, — пояснил пре образователь, — всем известно, что наши люди ни во что сами не пойдут». Пусть идеальная цель, поставленная преобразователем внешней торговле России, не была достигнута ни самим Петром В<еликим>, ни его преемниками, но большая заслуга и в том, чтобы поставить вопрос и наметить возможную тогда организа цию дела для успеха его в будущем... Заботы Петра Великого о внутренней торговле неразрывно связывались с его заботами о торговле внешней. Преобразова тель намеревался при помощи искусственной системы водных сообщений раздвинуть район внутреннего товарного движения на всю европейскую Россию из края в край, от южных морей рР
rreJnp Великий
как хозяин
411
северных. Но своему обыкновению Петр не откладывал начала этого дела в долгий ящик. Заканчивая Северную войну, он уже смотрел в другую сторону, за Каспий, в Персию, в Индию. В 1720 году им были посланы «в разные места» географы и гео метры, дабы сделать топографические снимки и занести необ ходимые речные бассейны на особые географические карты. Правда, из всего гигантского плана канализации при Петре В<еликом> была осуществлена только так называемая Вышнево лоцкая система, направившая товарное движение к новой сто лице, но и этого было достаточно, чтобы преемникам показать пример к дальнейшим работам в том же направлении, а купече ству русскому — путь к расширению русской торговли и к обла данию европейско-азиатским транзитом через Россию. В основе петровского плана канализации опять-таки лежала для того времени идеальная, лишь в будущем нелегко достижимая цель — прочно поставить Россию в мировой торговле в качестве посредницы между европейским Западом и азиатским, Ближ ним и Дальним Востоком. Дабы подготовить достижение этой цели, русские люди, двигаемые волей преобразователя, и «тру дились в поте лица», и гибли массами на холодных финских бо лотах, на знойных равнинах Персии и Средней Азии; дабы рус ские люди не забыли, что экономическая миссия России не только придвинуться к Западу, но и идти на Восток, Петр, уже смертельно больной, едва перемогаясь, собственноручно набро сал проект камчатской экспедиции, которая должна была ре шить вопрос о проливе между Азией и Америкой; составляя этот проект, Петр руководился давнишней своей думой о северной дороге в Китай и Индию... Стремясь в течение всего своего царствования поднять на ноги русскую торговлю, преобразователь отнюдь не заблуждал ся относительно истинной причины неудач своих «понуждений» и поощрений в этой сфере: он отлично понимал, что коммерче ская зависимость русского купца от иностранного есть естест венный результат промышленной неразвитости России. Именно сюда, в сферу производства, Петр В<еликий> и направил свои главные хозяйственные усилия. Чтобы «уменьшить, — читаем Мы у цитированого уже Фоккеродта, — количество иностраных товаров, привозимых в Россию, и зато увеличить вывоз своих т Уземных», Петр «выбрал самый простой путь: развитие горноГо Дела и заведение фабрик в царстве, какие обыкновенно заво дятся в чужих краях». Но этот «простой'путь» был очень труден, трудность заключалась особенно в том, что купечество наше б Ыло не готово к крупному промышленному делу и что для этого
412
Н. Н. ФИРСОВ
дела не было свободных рабочих рук. Другого средства не было, как приступить к учреждению фабрик и заводов на казенном ка питале и на крепостном труде приписанных к ним крестьян. Петр так и поступил, подталкиваемый и «нуждами» войны за море, предъявившей настойчивые требования к дремавшим про изводительным силам России... Минеральные богатства нашего Отечества были неисчисли мы; они сулили огромные выгоды, но эти богатства надо было еще добыть: они лежали в земле и сами не давались в руки... Петр не остановился перед сложной техникой горного дела, ко торой у нас никто не знал, и решил во что бы то ни стало овла деть подземными кладами своей страны. Техника горного дела была заимствована с Запада, а при устроении этой отрасли про мышленности у Петра нашлись достойные помощники, особен но в лице Татищева и Геннинга 2 . Вдохновляемые ближайшим вниманием к их деятельности со стороны преобразователя, эти лица прочно поставили в России крупное горное производство, настолько прочно, что оно, вызванное к жизни государственной властью, затем постепенно стало притягивать к себе капиталы и частных предпринимателей. Это последнее было истинным же ланием Петра. Считая «рудокопные заводы» собственностью мо нарха, следовательно, признавая принцип регальности в горном деле и потому заключая эксплуатацию «подземных сокровищ» частными лицами в известные ограничительные нормы, преоб разователь, тем не менее, хотел возбудить частную предприим чивость в столь важном производстве, начатом казной, и как скоро замечал человека, способного дальше развивать это дело, сейчас же тот или другой казенный завод передавал в «партику лярные», но золотые руки... Таким образом, казенный завод яв лялся и поучительным примером, и наградой за промышленную энергию и умелость. Тем более поощрялось заведение частными лицами новых горных заводов. Зная скудость капиталов в рус ском купечестве, Петр пропагандировал компанейские предпри ятия; зная также, что без разных льгот и готовых рабочих част ные лица никогда не решатся вкладывать свои капиталы в рискованные горные промыслы, Петр обещал и давал эти льго ты, приписывал к зачинаемым горным заводам государствен ных крестьян, устраивал новый вид крепостного, так называе мого посессионного, состояния. Последнее было очень тяжелой для свободного крестьянского населения платой за учреждаемое государством горное производство; но другого, к сожалению, выхода не было, и преобразователь, лично не сочувствовавший крепостному состоянию народа, мог лишь утешаться тем резуль'
fjrmp_Великий
как
хозяин
413
атом своей промышленной политики, о котором сообщают его зы последних лет: «Многие купецкие люди возымели жела ние компаниями заводить вновь разные заводы, серебряные, медш е , железные, из которых многие уже в действо произошли». Подобным же путем возникли и другие отрасли промышлен ности, или совсем отсутствовавшие в России, или находившиеся в крайнем несовершенстве. Учреждая фабрику, нужную прави тельству для удовлетворения потребностей армии и флота, — на казенном коште, Петр затем при первом удобном случае переда вал эту фабрику в частное содержание компании или торговому дому. Так, напр<имер>, в 1720 году было велено составить ком панию из довольно значительного количества купцов и отдать ей в содержание на чрезвычайно льготных условиях, с обеспе ченным сбытом товара в «мундирную канцелярию», москов скую казенную суконную фабрику, а в 1724 году подобная же казанская казенная фабрика была передана местному купцу Микляеву, прекрасно ведшему свое собственное дело. При всем том промышленное производство и на частных фабриках, соглас но господствовавшей тогда в Европе меркантильной системе, было поставлено под бдительную опеку и надзор правитель ственной власти, более или менее внимательно регламентирова лось: фабриканты были обязаны образцы приготовляемых ими изделий ежегодно представлять в Мануфактур-коллегию для контроля; за плохое производство фабрика могла быть у неради вого отобрана в казну. Заботы Петра Великого об улучшении приготовляемых на фабриках и заводах товаров были оценены и современниками, и ближайшим потомством. Так, напр<имер>, Голиков, сообщив о запрещении Петра В<еликого> делать кожи с дегтем и о приказании этого государя делать их с ворванным салом, поясняет: «Великий хозяин сей желал привести делание сего важного в торговле российской товара в лучшее состояние». Вообще, стремясь как можно скорее видеть в России такие же, как в европейских государствах, заводы, мануфактуры и фабри ки, преобразователь не жалел ни привилегий, ни поблажек, ни Даже издержек. В своей деятельности по созданию и организа ции русской заводско-фабричной промышленности Петр В<еликий> нажал немало пружин, употребил немало принудитель ных и поощрительных средств, все для того, чтобы «плод дал Ьог изрядный». И худо ли, хорошо ли, «плод» получился: около *W заводов и фабрик было открыто в России при Петре Вели ком. Так была «учреждена» заводско-фабричная промышленность а ™Уси в возможных для той эпохи формах — казенного и при-
414
Н. Н. ФИРСОВ
вилегированного частного, преимущественно компанейского, производства, хотя субсидированного, с крепостным трудом, но все же начавшего, удовлетворяя в заметной степени потребнос тям государства, приумножать и общее народное богатство. Русская коммерция и заводско-фабричная промышленность стоили Петру В<еликому> весьма многих забот и трудов, «что по его регламентам и указам само собою вопиет», как впослед ствии выразился И. И. Неплюев, ученик преобразователя и зна менитый колонизатор Оренбургского края*. Не перечисляя этих регламентов и указов, так как сказанного выше вполне дос таточно для общей характеристики торговой и промышленной политики Петра, я укажу еще на некоторые промышленные меры, наиболее отчетливо обрисовывающие личное внимание первого императора к экономической жизни управляемой им страны. Интересуясь, главным образом, заводско-фабричной промышленностью, Петр, однако, не упустил из виду исконно го базиса русского государства — земледелия. Так, он стремил ся увеличить площадь пашенных земель, для чего приказывал осущать болота; желая облегчить и ускорить египетский труд по сниманию хлеба, — так называемое жнитво, Петр решил научить русских крестьян тому способу, который он видел в Курляндии, Лифляндии и Пруссии, — «снимать хлеб малыми косами с граб лями вместо серпов». Поручику Болотову было поручено взять 9 остзейских мужиков и спешить с ними в Тамбов, дабы наши степные мужики поучились от них указанному новому «спосо бу», и ордер об этом, подписанный «собственной рукой» Петра, хранился сыном исполнителя означенной миссии, как семейная драгоценность. Известно попечение Петра о дубовых корабель ных лесах, этом вековом богатстве русской земли, хорошо извес тны и суровые угрозы верховного хозяина за их истребление, увы, в значительной мере состоявшееся в последующие време на... Что леса?.. Даже самые мелкие подробности хозяйственно го быта, казалось, не ускользали от острого хозяйского взгляда Петра: этот монарх указывал, как лучше строить печи, трубы... Подобно образцовому хозяину Констанжогло, Петр В<еликий>, кажется, был готов «всякую дрянь» утилизировать, обратить в пользу русской промышленности. Так, напр<имер>, было повелено собирать валяющиеся по улицам Петербурга и других горо дов и весей петербургской губернии всякие негодные холстин ные лоскутки и присылать их в С.-Петербургскую канцелярию; * Архив департам<ента> тамож<енных> сборов, дел<овой> комис сии о коммерции. № 905. Связка 50.
rf#mp Великий
как хозяин
415
э Т и лоскутки, за которые обещали платить по 8 денег с пуда, должны были поступать на заведенную Петром в Петербурге бу мажную фабрику. Под руководством такого хозяина всюду на руси закипела лихорадочно-торопливая работа. Преобразова тель спешил с русским экономическим и культурным прогрес сом, требовал спорого и неустанного труда от своих подданных, и Россия той эпохи действительно, как изображает Пушкин, могла представляться наблюдателю «огромной мастерской, где движутся одни машины, где каждый работник, подчиненный заведенному порядку, занят своим делом». Конечно, только благодаря тому, что была поднята произво дительность народного труда посредством заведения новых от раслей промышленности и при помощи перенесения в Россию западной заводско-фабричной техники, русский народ смог без особого противодействия вынести на своих плечах финансовую тяжесть трех войн, реформы и создание, при самых неблагопри ятных условиях, новой столицы*, а преобразователь, увеличив госуд<арственный> доход с 3 000 000 до 9 мил<лионов> руб., сумел обойтись без государственного долга и укрепился в мыс ли, что его дело — не мираж, а настоящее дело России, что уже приобретены правильные пути для дальнейшей материальной и духовной работы русского народа. Таким образом, благодаря своей хозяйственной деятельности, вызвавшей к жизни мерт вые капиталы России, Петр В<еликий> не только достиг бли жайшей цели своей внешней политики, но и положил начало организации крупного производства, начало хозяйственному «наряду», чего не хватало нашему Отечеству и что обещало в бу дущем рост русского капитала, коммерческую и культурную са мостоятельность русского общества. В хозяйственной жизни нашей родины имели хорошее воспи тательное значение личное трудолюбие и трудоспособность пре образователя, а также и его необыкновенная бережливость. Кому не известен Петр-работник, этот неустанный труженник с мозолями на руках, по завету к праотцу Адаму в поте лица под визавшийся во всевозможных ремеслах, все для того, чтобы по казать пример и хотя под старость увидать достойных слуг Оте честву? «Отечество» всегда было в помыслах Петра В<еликого>, £ Умственным взором своим он далеко заглядывал в будущее России. Однажды он занимался посадкой желудей и во время Эт ой работы заметил улыбку какого-то весельчака по своему ад ресу. «Глупый человек, — обратился Петр к насмешнику, — ты
* Das Veranderte Russland. § 183.
416
Я. Я. ФИРСОВ
думаешь — не дожить мне до матерых дубов? Да я ведь не для себя тружусь, а для будущей пользы государства». Это не пус тая фраза: это Петр доказал всей своей деятельностью и жиз нью. Постоянно думая только о государственной общей пользе, преобразователь не любил тратить государственных или народ ных денег на себя, на свои личные потребности. Его царский обиход был более чем скромен. Вошедшие во все повествования о преобразователе незатейливые и маленькие домики Петра Ве ликого, его экипаж, в котором было бы зазорно выехать в столи це иному и купцу, заплатанное и заштопанное платье, нередко стоптанные башмаки, самый простой стол и вообще крайне не сложное все домашнее хозяйство Петра — свидетельствуют о его чрезвычайной расчетливости. Расходы на устраиваемые им раз влечения, иной раз весьма эксцентричного характера, как, напр<имер>, на наделавшую много шума свадьбу карликов, — Петр имел «обыкновение» раскладывать на своих вельмож: из своего же кармана он избегал тратить на подобные вещи... Сво им личным слугам Петр платил небольшое жалование, но очень любил, чтобы они получали подарки от тех, кого он осчастлив ливал своим посещением, причем, уходя из гостей, всегда осве домлялся у своих слуг, хорошо ли их угостили. Сберечь и на жить копейку Петр всегда был не прочь, но это он делал не для себя, а в интересах общегосударственной экономии, полагая, что беречь, а не сорить народные деньги есть его прямая обязан ность. Отсюда-то и вытекает его крайнее нерасположение, даже ненависть к роскоши государей, его деликатное отношение к личному пользованию государственными доходами. Однажды Екатерина стала восторгаться, увидев своего супруга не в обыч ном «простом и бедном платье», а в кафтане с серебряным шить ем, и выразила желание всегда его видеть так одетым. Петр не замедлил охладить восторги своей подруги. «Безрассудное же лание, — сказал он, — ты того не представляешь, что все тако вые и подобные издержки не только что излишни и отяготитель ны народу моему; но что за такое недостойное употребление денег народных еще и отвечать я буду Богу, ведая при том, что государь должен отличаться от подданных не щегольством и пышностью, а менее еще роскошью, но неусыпным ношением на себе бремени государственного и попечением о их пользе и об легчении». «К тому же, — присовокупил Петр, — таковые уб ранства только что вяжут меня и отнимают руки». Трудно и едва ли возможно самодержавному государю высказать более возвышенное воззрение на свою обязанность, как оберегателя народных денег. Будучи по полученной им от предков власти
rjomp Великий как хозяин
417
верховным хозяином страны, Петр считал себя доверенным от народа для истинно государственной деятельности, доверен ным, который призван не роскошествовать, а работать. В таком духе мог говорить и действовать только хозяин-идеалист, и Петр был именно таким хозяином. Да, наш Петр, этот скупой, суровый, часто жесткий человек, этот великий практик, небывалый и странный царь, умевший ласково и просто, по-приятельски, вести себя не только с фабри кантами, но и с рабочим людом, проявивший даже, по справед ливому замечанию одного исследователя, «беспредельную за ботливость об участи рабочих» *, носил в своей душе высокий идеал... Этим идеалом было общее благо Русской земли, которое в уме Петра ассоциировалось преимущественно с благом госу дарства, с «общегосударственной пользой». Века проходят, идеалы меняются... Но сколько бы ни про шло веков, как бы ни переменились исторические взгляды на петровскую реформу, какие бы ни явились у новых поколений идеальные задачи жизни и деятельности, — всегда можно будет поучиться у Петра В<еликого> одному: бескорыстно, беззавет но, «не покладая рук», трудиться на общую пользу...
^^Э
* Нисселович. История заводско-фабричного законодательства Рос сийской Империи. Ч. I. С. 45.
Вл. С. СОЛОВЬЕВ Несколько слов в защиту Петра Великого «Эпоха преобразований», неразрывно связанная с именем Петра Великого, составляет для нас средоточие русской исто рии. Разумею не личность преобразователя, а его дело. Кто от рицательно относится к этому делу, для того русская история, которую будто бы произвол одного лица мог поворотить на совер шенно ложный и пагубный путь, — есть явная и безнадежная бессмыслица. Защищая дело Петра Великого против возобно вившихся ныне нападений, мы стоим за смысл русской истории, за истинное значение русского государства. С этой стороны мы считаем такую защиту делом важным и полезным. По общему своему смыслу и направлению реформа Петра Ве ликого не была для русского народа чем-нибудь совершенно но вым: она возобновляла и продолжала предания Киевской Руси, прерванные монгольским нашествием и всепоглощающею рабо той государственного объединения. Каковы бы ни были личные свойства и поступки Петра Великого, он своим историческим подвигом возвращал Россию на тот христианский путь, на кото рый она впервые стала при св. Владимире. Меняя свое нацио нальное идолопоклонство на всечеловеческую веру, для которой «нет эллина и иудея», Россия тем самым отрекалась от языче ского обособления и замкнутости, признавала себя составною частью единого человечества, усвояла себе его истинные интере сы, приобщалась его всемирно-исторической судьбе. Принятие христианства, если оно было искренно, не могло остановиться на словесном исповедании известных догматов и на исполнении благочестивых обрядов; оно налагало на обращенный народ практическую задачу — преобразовывать свою жизнь по нача лам истинной религии, устроять в смысле и духе этой религий все свои дела и отношения. Киевская Русь действительно всту
U только
слов в защиту
Петра Великого
419
пила на этот путь/хотя, разумеется, первые шаги не могли быть гмелы и тверды. В жизни народа оставалось много дикого и язы ческого, но рядом с этим ясно проявлялись и новые духовные начала. То нравственное настроение, которое овладело обращен ным от язычества Владимиром (заботы о бедных и недужных, миролюбие по отношению к европейским соседям, отвращение от жестоких казней), было вполне христианским; таковы же были чувства и взгляды, высказанные сто лет спустя в поучении Владимира Мономаха 1 . Это настроение нельзя считать за чтонибудь исключительное и случайное. Хотя немногие жили так хорошо, как Мономах, но все думали, как он. Важные уклоне ния от христианского пути в общественной жизни (например, княжеские усобицы) признавались всеми за зло и за грех, народ ное сознание не мирилось с ними и не оправдывало их. Постав ленная между Византией и Западною Европой, Киевская Русь могла свободно воспринять истинные универсальные начала христианской культуры помимо ее односторонних и преходя щих форм. Западный феодализм и деспотическая централиза ция полуазиатской Византии были одинаково чужды русской жизни. Вообще, сравнительно с другими странами, тогдашняя Россия представляла наименее препятствий к образованию хри стианской общественности. Но для исполнения этой задачи од них внутренних благоприятных условий было недостаточно. Находясь на пути азиатских орд, не перестававших напирать на христианский мир, Киевская Русь должна была прежде всего бороться за существование. При слабости гоеударственной орга низации эта борьба не могла быть успешною. Молодой нации грозила опасность насильственно погибнуть, не успевши раз вить своих духовных сил. Требовалось настоятельно создать крепкое государство. Удачное совершение этого насущного дела, с которым не совладала Киевская Русь, составляет заслугу Мос ковской России. Но, отдаваясь всецело этой национально-поли тической задаче, русский народ в московскую эпоху легко прини мал необходимое средство (сильную государственность) за самую Цель своей исторической жизни, а за этим неизбежно следовало Потемнение и искажение религиозно-нравственного идеала, Уклонение от христианского пути. Главные грехи Московской России были в значительной сте пени грехами невольными, зависели от внешних исторических °бстоятельств. Принужденный уйти в далекий северо-восточ ный угол Европы и там сосредоточить свои силы на черной рабоI государственного объединения, русский народ с XIII века казался физически обособленным от остального христианского
420
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
мира, а это сильно способствовало и духовному обособлению, развитию национальной гордости и эгоизма. Живые сношения Киевской Руси с другими христианскими нациями имели, по мимо культурного влияния, и ту пользу, что заставляли наш на род сознавать себя частью европейского человечества, поддер живали в нем некоторое, хотя на первых порах весьма слабое, чувство всемирной солидарности. Для московского государства на место этих благотворных воздействий стали тягостные и уни зительные отношения к хищной монгольской орде. Влияние этих отношений было двоякое и вдвойне вредное. С одной стороны, подчинение низшей расе и постоянные сношения с нею оказыва ли уподобляющее действие на русских (особенно при полном ра зобщении их с Европой), понижали их духовный и культурный уровень. А с другой стороны, так как, несмотря на это пони жение, за русскими все-таки оставалось преимущество хрис тианской и исторической нации, то постоянное сознание этого преимущества в сношениях с монголами (не уравновешенное никаким международным общением в другом направлении) раз вивало в московских людях национальное самодовольство и гор дость. С русским народом случилось то самое, что бывает с чело веком, который обращается исключительно с лицами низшими его по духовному развитию и от этого получает преувеличенное понятие о своем достоинстве и значении. Особенно усилилась в московском государстве национальная гордость с половины пят надцатого века, во-первых, потому, что с низвержением мон гольского ига к чувству внутреннего превосходства над басурма нами присоединилось сознание внешней силы; а во-вторых, потому, что освобождение России от татар совпало с окончатель ным порабощением Византии турками и странствующие грече ские монахи в оплату за московское жалованье подарили Моск ве титул третьего Рима с притязаниями на исключительное значение в христианском мире. Чрез это наше народное само мнение получило нечто вроде идеального оправдания. В киевскую эпоху, когда греки были самостоятельны и обла дали сравнительно высокою образованностью, влияние их на русских было, вообще говоря, благотворно; оно налагало, так сказать, историческую дисциплину на молодой народ, застав ляя его признавать за другою нацией духовное старшинство, уважать иноземцев за их идеальные преимущества; при этом ложные крайности византизма не были опасны, так как уравно вешивались противоположными воздействиями с Запада. Дело приняло иной вид в московскую эпоху. Тут уже греки являлись не как насадители духовного просвещения, представители вели-
и только
слов в защиту
Петра
Великого
421
кого христианского царства и высшей культуры, а как рабы неерных, просители милостыни и льстецы. В этом качестве они могли лишь усиливать в московских людях национальное само мнение; вместе с тем, при духовной изолированности московско го государства, византийские идеи в самой крайней и грубой форме находили беспрепятственный доступ в русские умы. В силу этих исторических условий — разобщения с Европой, воздействия монголов и одностороннего влияния византизма — сложился в московском государстве духовный и жизненный строй, который никак нельзя назвать истинно христианским. Этот строй имел религиозную основу, но вся религия сводилась здесь исключительно к правоверию и обрядовому благочестию, которые ни на кого никаких нравственных обязанностей не на лагали. Эта формальная религиозность могла случайно соеди няться в том или другом лице с добродетелью и святостью, но столь же удобно мирилась и с крайним злодейством. Благочес тив и правоверен был св. Сергий, но также благочестив и весьма тверд в вере был царь Иван IV. «И бесы веруют», — говорит апо стол. По византийским понятиям, усвоенным Москвою, от боль шинства людей, от всего христианского общества не требовалось ничего, кроме такой веры. Те исключительные люди, которые этим не довольствовались, должны были отделяться от обще ства, уходить в пустыню или впадать в юродство. Самый идеал святости, представляемый отшельниками и юродивыми, был по существу своему исключительным, односторонне аскетическим и не мог двигать вперед общественную нравственность. Обще ственная жизнь была лишь безразличною средою между святы ми подвижниками, как Сергий или Нил 2 , и благочестивыми извергами, как Иван IV. Понятие об идеальном совершенстве от дельного лица сохранялось в народном сознании; но главное Условие для действительного совершенствования, для общего нравственного прогресса — именно деятельная религия, идеал общественной правды — отсутствовало вполне. В московском государстве, как прежде в Византии, религиоз ные и нравственные начала были совсем исключены из области Политических и социальных отношений. В этой области на мес то вселенского христианского идеала явились чисто языческие Понятия и чувства. Собственной нации и национальному госу дарству было возвращено абсолютное значение, отнятое у них христианством. В московской России, вследствие крайнего неве жества и разобщения с цивилизованным миром, этого рода реак ция против христианского универсализма проявилась во всей своей силе. Признавая себя единственным христианским наро-
422
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
дом и государством, а всех прочих считая «погаными нехристями», наши предки, сами не подозревая того, отрекались от са мой сущности христианства. Византийские греки, благодаря ко торым укоренилось на Москве это национальное самообожание, сделались сами его жертвой. Они так усердно возвеличивали значение московского государства как единственного защитни ка и покровителя правой веры и благочестивого закона, что у московских людей скоро явился вопрос: могли ли сами греки, потеряв преимущество христианского царства и порабощенные погаными, сохранить у себя чистоту веры и полноту благочес тия? Вопрос этот вообще решался не в пользу греков и приводил к окончательному заключению, что Россия есть единственная христианская благочестивая страна. Как в понятии русских людей, начиная с московской эпохи, само христианство утратило присущее ему универсальное значе ние и превратилось в религиозный атрибут русской народности, так, естественно, и Церковь перестала быть самостоятельною со циальною группою, слилась в одно нераздельное целое с нацио нальным государством, усвоила себе вполне его политическую задачу и историческое назначение. Как бы кто ни оценивал этот факт, сам по себе он не подлежит сомнению для всякого сколь ко-нибудь знакомого с русскою историей и современною дей ствительностью. Покойный Катков 3 любил на него указывать как на наше главное историческое преимущество. Позволю себе привести еще другое свидетельство, не ради высокого авторите та, излишнего в деле очевидном, но потому, что никогда еще первоначальная сущность наших церковно-государственных от ношений не была изложена с такою ясностью, красноречием и историческою верностью. Преосвященнейший Никанор, архи епископ Херсонский и Одесский, в недавно изданной книжке своей «Церковь и государство» пишет между прочим следую щее: «Известно, с чего у нас на Руси пошли и как встретились государство и церковь... Известно, что любящие свободу, точ нее — шатуны, номады, чуть-чуть пахари, наши предки, про жив на своих широких землях, может быть, тысячелетия, нако нец надумались отказаться от своей свободы, решив позвать к себе варяжских князей с наказом: земля наша велика и обиль на, а порядка в ней нет; придите княжить и володеть нами. За чалось государство. Но и первобытное государство не имело ни личного, ни земельного центра. Рюрик обжился было в Нове-городе, но Олег уже облюбил Киев, а Святослав 4 стремился уже за Дунай в Болгарию. Самое же важное, Рюрик с братьями принес ли с собою собственно не государственное, а семейное и родовое
и только слов в защиту Петра Великого
423
е Л Ь Н ое начало, которое должно было скорее раздробить, чем сплотить русский народ. Вот тут-то и началась благотворная миссия святой православной Церкви для русского народа и госу дарства. Не вдаваясь в подробности, назовем существенные черты этой церковно-государственной миссии. Православная церковь при несла на Русь из православной Византии идею великого князя как Богом поставленного владыки, правителя и верховного су дии подвластных народов, устранив славяно-варяжскую идею князя как старейшего в роде, атамана удалой, покоряющей ог нем, железом и дубьем дружины. Церковь перенесла на Русь из Византии идею государства с устранением варяжской идеи зем ли с народом, которую княжеский род может дробить без конца, как удельную свою собственность. Церковь утвердила единство народного самосознания, связав народ единством веры как еди нокровных, единодушных чад единого Отца Небесного, призы вающих Его пренебесное имя на едином языке, который с тех пор стал для всех словенских племен единым, родным и священ ным языком. Церковь создала сперва одно, потом другое дорогое для народа святилище, в Киеве и Москве, закрепив там своим благословением, своими молитвами, сосредоточением там выс ших церковных учреждений местопребывание всесвязующей государственной власти. Церковь перенесла на святую Русь грамоту и культуру, государственные законы и чины визан тийского царства. Единственно только церковь была собира тельницею разрозненных русских княжеств, разделенных еще больше, чем старинные племена славянства, удельными усоби цами. Единственно только церковь спервоначала была собира тельницею русских людей, князей, городов и земель, раздавлен ных татарским погромом. Церковь выпестовала, вырастила слабого московского князя сперва до великокняжеского, а по том и до царского величия. Пересадив и вырастив на русской земле идею византийского единовластителъства, церковь воз ложила и св. миропомазание древних православных греческих Царей на царя московского и всея Руси». Таким образом, заклю чает далее преосвященный вития, «святая православная вера увязала русских в народное единство, подчиненное единой воле Помазанника Божия». Согласно этой правдивой картине, высшие духовные силы русского народа, представляемые церковью, всецело были по священы одному историческому делу — созиданию и укрепле нию государственного единовластия. Мы знаем, как необходимо Ыло это дело. Но при тех всепоглощающих размерах, которые
424
Вл.
С.СОЛОВЬЕВ
национально-политическая задача приняла в московскую эпо ху, для сознания русского народа закрылись всякие дальнейшие цели, высшие начала христианского универсализма были забы ты, и все практическое миросозерцание приняло грубо языче ский характер. Таким образом, процесс государственного объе динения, при всей своей исторической необходимости, связан был с глубоко ненормальными явлениями в жизни народа и привел его к духовному одичанию. В общем ходе развития наше го национального организма на московскую эпоху должно смот реть как на неизбежную, но продолжительную и тяжкую бо лезнь роста. Нельзя же, например, в царствовании Ивана IV видеть выражение здоровой общественной жизни; нельзя же в этом благочестивом царе, беспрепятственно убивающем святого архиерея, усматривать нормальное проявление церковно-государственных отношений. Болезнь роста, которою болела Россия в московскую эпоху, достигла своей крайней степени в половине XVII века, и тут же должен был наступить решительный перелом. В царствование Алексея Михайловича главная цель этого болезненного процес са была достигнута: с присоединением Украины и Малороссии к московскому государству обе коренные разновидности русского народа были спаяны вместе и название царя и самодержца всея Руси перестало быть пустым титулом. В то же время госу дарственное единовластие в Москве после жестокой борьбы ре шительно восторжествовало и над запоздалыми притязаниями беспочвенного клерикализма (дело патриарха Никона) 5 , и над преждевременными стремлениями одичалого народа к религи озной свободе (раскол старообрядчества). Мы знаем, что создание всевластного государства в России было главным образом дело церкви; она, по выражению преос вященного Никанора, «выпестовала» московское единодержа вие, и в этом состояла ее социальная, историческая задача. Но как может «пестун» вступать в соревнование с своим возросшим питомцем? Не следует ли ему, исполнивши свое назначение, удалиться на покой? Но патриарх Никон захотел во имя церков ной власти разделать вдруг то самое дело, над которым эта власть так успешно работала в течение многих веков. Одушев лявший Никона клерикализм был отвлеченною доктриной безо всякой исторической почвы в России. Утверждая свою духов ную власть как безусловно независимое начало, ставя ее вне и выше государства и народа, он возбуждал против себя и государ' ство, и народ. В России не оказалось никаких общественных элементов, на которые он мог бы опереться при осуществлении
и только
слов в защиту
Петра Великого
425
воей идеи. Принужденный искать себе точки опоры вне Роси и он обращается к первоисточнику нашей церковности, в Ви зантию. Он вооружается против русского национализма и про тивопоставляет ему национализм греческий. «Хотя по роду я русский, — говорит он, — но по образованию и вере — грек». Этими словами он обличает бесплодность своего предприятия, ибо какая надобность могла быть русскому народу того времени менять свой домашний национализм на чужой, «русскую веру» на «веру греческую»? К тому же «греческая вера» могла помочь Никону в деле исправления книжных опечаток, но никак не в деле освобождения церкви от государства. То поглощение духов ной власти светскою, против которого Никон восставал в Рос сии, было лишь повторением того, что гораздо ранее соверши лось в Византии. Нужен был отвлечённый ум Никона, чтобы в борьбе с царем надеяться на поддержку царепоклонников гре ков. Выданный головой своим врагам, осужденный и низложен ный восточными иерархами за сопротивление мирскому прави тельству, Никон должен был узнать, как относится «греческая вера» к его церковному идеалу. Митрополит Газский Паисий Лигарид 6 объяснил ему, что «две головы римского орла на госу дарственном гербе, перешедшем из Царьграда в Москву, знаме нуют две верховные власти, в равной мере и безраздельно при надлежащие самодержцу, а именно: власть над государством и власть над церковью, управление делами мирскими и делами духовными, откуда явствует, что православный царь один и сам по себе обладает полнотою всякой власти на земле и что над ним нет никого, кроме Бога». Таким образом, основной факт нашей истории утвержден в ясной и прочной формуле, возведен в безусловный принцип. Московский собор 1667 г., под председательством греческих патриархов, торжественно утвердивши понятие о церкви как о Функции государственного организма, должен был с логическою необходимостью осудить зараз и Никона, и старообрядцев, т. е., с одной стороны, клерикальную идею церкви как независимой и высочайшей духовной власти, а с другой стороны, национальноДемократическое представление церкви как совокупности пра вославного русского народа, неизменно хранящего отеческие п Редания. В нашем домашнем расколе дело шло не о тех част ных пунктах, которые выставлялись (впрочем, совершенно ис кренно) спорящими сторонами, а об одном общем вопросе весьма существенного значения. Чем определяется религиозная истиНа: решениями ли власти церковной или верностью народа Древнему благочестию? Вот вопрос величайшей важности, из-за
426
Вл. С.СОЛОВЬЕВ
которого на самом деле произошла жестокая и доселе неприми римая распря между «никонианами» и староверами. Обе сторо ны признавали истину только в Церкви, но спрашивалось: где же сама Церковь, где заключается ее сила, где у нее центр тяже сти — во власти или в народе? Старообрядцы 7 , обвиняя всю иерархию в отступничестве от истинного благочестия Православной Церкви, тем самым при знавали, что вся церковь в них самих — в благочестивом и пра вомерном народе. С своей стороны, греко-российская иерархия, помимо народного согласия и даже против воли народной изме няя прежний образ благочестия и беспощадно преследуя всех непокорных этому изменению, тем самым заявляла, что вся сила церкви сосредоточивается в ней одной, что власти церков ной принадлежат безусловно и исключительно все права, а наро ду — только обязанность послушания. На жалобы старообряд цев, что с ними поступают не по-христиански, из-за различия крестного знамения и молитвенных слов жгут и пытают, — наша тогдашняя иерархия, устами патриарха Иоакима 8 дала свой знаменитый ответ: «Мы за крест и молитву не жжем и не пытаем, — жжем за то, что нас еретиками называют и не пови нуются святой Церкви, а креститесь, как хотите». Очевидно, здесь под «святою церковью» разумелась только местная цер ковная власть, ибо лишь ей не повиновались старообрядцы. Они же, в свою очередь, этому понятию Церкви как власти прямо противопоставляли другое, свое понятие церкви как предания, хранимого народом. «Аще я и несмыслен (писал протопоп Авва кум 9 ), гораздо неученый человек, да то знаю, что вся церкви от святых отец преданная свята и непорочна суть. Держу до смерти якоже приях, не прелагаю предел вечных. До нас положено, лежи оно так во веки веков». Как же решить этот спор, где же в самом деле сила церкви: в законной ли богоучрежденной власти или в благочестивом наро де, хранящем отеческие предания? Мы вполне допускаем, что наши иерархи были правы, защищая начало духовной власти в церкви, причем, однако, они могли погрешать в своей исключи тельной приверженности этому началу; а раскольники, с своей стороны, были правы, лишь поскольку они свидетельствовали против злоупотреблений и исключительных притязаний тог дашней власти и выставляли другое необходимое начало всена родности в церковной жизни. Но беда была в том, что обеим сто ронам приходилось быть судьями в своем собственном деле, а потому им и нельзя было прийти к справедливому его решениюОбе стороны не додумались (да по степени нашего духовного раз-
иогколъко
слов в защиту
Петра
Великого
427
вития в то время и не могли додуматься) до одного простого во проса, в котором, однако, несомненно заключалось истинное разрешение всего спора. А именно, спрашивалось: по какому праву народ местной русской Церкви присвоил себе значение на рода всецерковного и свою верность местной старине принял за верность Вселенскому преданию? И точно так же, с другой сто роны: имела ли иерархия местной Церкви, хотя бы и соединен ная на большом, но все же, однако, поместном, а не вселенском соборе10, — имела ли она права всецерковной власти, могла ли произносить окончательные решения и требовать себе безуслов ного повиновения? Чтобы наше общество путем ясной религи озной мысли могло прийти к сознательной постановке этого во проса, оно должно было освободиться от исключительности замкнутой национальной жизни, далеко расширить свой ум ственный кругозор и знанием и делом войти в общий поток все мирной истории. Наш церковный спор, неразрешимый на узконациональной почве, произошел как раз перед появлением Петра Великого и заранее оправдывал его преобразования. Но, прежде чем новое движение могло принести свой плод в разумном и окончатель ном разрешении церковного вопроса, необходимо было какоенибудь временное практическое его решение. Если бы вождям старообрядцев удалось привлечь на свою сторону весь русский народ, то дело было бы практически решено в их пользу. Влас ти, оставшиеся без подчиненных, — пастыри без паствы — не только должны были бы убедиться в несостоятельности своих чрезмерных притязаний — быть всею Церковью, — но им при шлось бы отказаться от своих несомненных законных прав и просто покориться своей пастве. Но был ли желателен такой ис ход? Полная победа староверчества, по принципу враждебного всякому умственному движению, сделала бы невозможным пре образование Петра Великого, т . е . лишила бы Россию необходи мой культурной и научной подготовки для исполнения ее рели гиозно-исторической задачи в мире. И какая же будущность Могла ожидать наш народ при исключительном господстве Па ртии, коей девиз гласил: «До нас положено, лежи оно так во веки веков». Но едва ли также было желательно совершенное торжество одностороннее — иерархического знамени, особенно 3 такие темные и жестокие времена, когда это великое и свя щенное знамя могло быть высоко поднято лишь затем, чтобы прикрыть им костры и срубы. Благодарение Богу, Россия избавлена была и от староверчес кой китайщины, и от ненужной и запоздалой пародии на сред-
428
Вл.
С.СОЛОВЬЕВ
невековое папство. Односторонние начала, столкнувшиеся меж ду собою в расколе XVII века, оказались недостаточно сильны ми, чтобы самим решить свою распрю и захватить в свои руки дальнейшие исторические судьбы нашего народа. Весьма за мечательно, что несостоятельность обеих враждующих сторон обнаружилась для каждой из них именно в том, в чем она пола гала всю свою силу. Старообрядцы, стоявшие за полную и бук вальную неприкосновенность древних форм благочестия, были вынуждены (своим отделением от иерархии) или отказаться от наиболее существенных частей богослужения — от обедни, от всех таинств (кроме крещения) и, наконец, остаться без всякой внешней церковности, с признанием одной только невидимой церкви (беспоповщина 11 ), — или же они должны были «окормляться» от отвергнутой ими и проклятой ими никонианской иерархии, — путями крайне неправильными и совершенно чуждыми древнему благочестию. Такое противоречие не было случайностью или загадочною иронией судьбы. Дело в том, что ревнители древнего благочестия забыли, что это благочестие обусловливалось согласием и духовною солидарностью священ ства и мирян, которые в Древней Руси составляли одну Цер ковь. А раз это необходимое условие порядка было нарушено в расколе, то, естественно, разрушался здесь и весь строй Церкви. Этот строй по существу своему сохранился в «господствую щей» Церкви благодаря тому, что большая часть народа, если и не по сердечной привязанности, то по верному религиозно-прак тическому чувству все-таки осталась на стороне иерархии. Но если милость Божия сохранила за русским народом благо види мой церкви, то правда Божия ярко обнаружилась в судьбе ис ключительных и беспощадных защитников иерархического на чала. Во власти своей полагали они всю силу Церкви — власть их была отнята у них. Самостоятельное и верховное значение духовной власти как таковой очевидно основывается на ее внут ренней, религиозно-нравственной солидарности с целым наро дом, ей вверенным, когда же, с нарушением этой солидарности, иерархия захотела поддержать свою власть внешними, недухов ными средствами («градскими казнями»), то она неизбежно дол жна была стать в зависимость и подчинение относительно той другой власти, в распоряжении которой находятся всякие вне шние средства. Этот самый патриарх Иоаким, который так про никся исключительным значением своего сана, что с полным спокойствием и невозмутимою уверенностью говорил: «за то жжем, что нас еретиками называют», — этот бедный старец представлял уже одну слабую тень прежней церковной власти,
и столько слов в защиту
Петра
Великого
429
был лишь немощным орудием в руках другой, настоящей власгосударственной. Глас народа устами юродивого говорил о нем: «Какой он патриарх? живет из куска, спать бы ему да есть, бережет мантии и клобука белого, затем и не обличает». И это происходило не от личной слабости Иоакима и его преемника ддриана. По смерти сего последнего во главе нашей иерархии явился человек совершенно другого рода: энергичный, самосто ятельный — знаменитый архиепископ Рязанский Стефан Явор ский. Тот прямолинейно-беспощадный иерархический абсолю тизм, который высказывался патриархом Иоакимом в простоте души, возведен был Стефаном Яворским на степень сознатель ного принципа и развит систематически в богословском тракта те. В последней главе своего «Камня Веры», сославшись на текст из Деяний апостольских (20, 29), Стефан Яворский рассуждает: «Волцы хищнии — сие есть еретики. Понеже убо волцы достой но и праведно убиваеми бывают, ибо вящшия цены есть живот овец, нежели смерть волков; яве есть, яко еретиков достойно и праведно есть убивати». Далее, приведя евангельские слова о та тях и разбойниках, коих Златоуст 12 «толкует быти еретиков», Стефан заключает, что как праведный суд татей и разбойников убивает, «тако и еретиком творити достоит». И затем следует еще целый ряд доводов, из коих приведем только два: «Искус научает, яко иного на еретиков врачевания несть, паче смертипроклятию еретики смеются и глаголют быти гром без молнии; отятия имений не боятся... едино точию таковым врачевание смерть. Церковь святая, якоже имать начальников духовных и мир ских, акибы две руце, тако имать два меча, духовный и ве щественный, и друг другу несобственный. Тем же убо егда меч Духовный мало успевает, меч вещественный пособствует». Ни когда, даже при Никоне, не выражался у нас иерархический аб солютизм так сознательно и определенно. И что же? Едва успел Стефан Яворский в своем богословском трактате с такою реши тельностью присвоить Церкви два меча, как уже должен был от дать их оба в руки «мирского начальника». Из блюстителей п Раздного престола патриаршего он волей-неволей делается бес правным председателем учрежденной Петром В <еликим> Ду ховной коллегии 13 , в которой наше церковное правительство Яв илось как отрасль государственного управления под верхов о ю властью государя — «крайняго судии сей коллегии» и под ^Посредственным начальством особого государственного санов ника — «из офицеров добраго человека, кто б имел смелость и ^ 0 Г Управление синодскаго дела знать».
430
Вл.
С.СОЛОВЬЕВ
Беспристрастный и внимательный взгляд на исторические обстоятельства, предшествовавшие учреждению Синода и сопро вождавшие его, не только удержит нас от несправедливых уко ров великой тени преобразователя, но и заставит нас признать в сказанном учреждении одно из доказательств той провиденци альной мудрости, которая никогда не изменяла Петру Великому в важных случаях. Упразднение патриаршества и установление Синода было делом не только необходимым в данную минуту, но и положительно полезным для будущего России. Оно было необ ходимо, потому что наш иерархический абсолютизм, искусст венно возбужденный юго-западными влияниями, обнаружил вполне ясно свою несостоятельность и в борьбе с раскольника ми, и в жалком противодействии преобразовательному движе нию; патриаршество, после раскола лишенное внутренних основ крепости и оставшееся при одних чрезмерных притязаниях, не избежно должно было уступить место другому учреждению, бо лее сообразному с истинным положением дела. Но эта замена, необходимо обусловленная нашею прошедшею историей, была прямо полезна для будущей: «добрые и смелые офицеры», ко торым было вверено управление нашими церковными делами, позволили новой России спокойно пройти школу европейского образования, они удержали в должных пределах два односто ронние и крайние течения нашей незрелой религиозной мысли и охранили наши «ученические годы» от подавляющего влия ния воззрений, ярко представленных Стефаном Яворским, с од ной стороны, и Никитою Пустосвятом 14 — с другой. И нельзя не удивляться той строгой правде, с какою история или, лучше сказать, Провидение решило это дело. Когда наша церковная власть при последних патриархах фактически проявила всю крайность иерархического абсолютизма (против раскола), — она фактически пала и утратила свою самостоятельность; а ког да она устами Стефана Яворского решилась принципиально оправдать и узаконить этот безмерный абсолютизм, — тогда са мостоятельность церковной власти подверглась правомерному и законному упразднению — не только de facto, но и de jure, — ибо сами наши иерархи, одни — деятельным участием (Феофан Прокопович), другие — молчаливым согласием оправдали и узаконили дело преобразователя. Можно находить здоровые идеальные элементы и в иерархи ческом протесте Никона, и в демократическом протесте старооб рядцев против официальной Церкви. Но ясно, что практический успех этого протеста был и невозможен, и нежелателен. Ясно, какому новому произволу и насилию подверг бы народную
Несколько слов в защиту
Петра Великого
431
и з н ь беспочвенный клерикализм Никона в случае его успеха. Что касается до старообрядческого движения, то при некоторой отрицательной правде (по отношению к официальной Церкви) о Н о было, в сущности, лишь крайним выражением того языче ского одичания, в которое впала Россия в московскую эпоху. Признание безусловной неизменности местного и временного предания, как предания, упраздняло в корне христианский уни версализм и христианский прогресс. С тем вместе обнаружилась и практическая несостоятельность старообрядчества. Оно утвер ждало себя как национальную русскую Церковь, т. е. как выс шую религиозную форму народного единства. Но оказалось, что сам русский народ (в значительном большинстве своем) понимал дело иначе: он избрал для своего объединения не религиозную, а политическую форму единства, определил себя не как Церковь, а как государство. Кто слыхал в нашем народе о русской Церкви (в смысле социального тела), о патриархе и т. п.? А что такое русское царство и царь — это всякий понимает. Желая пред ставлять русскую народность в ее целости, старообрядчество оказалось только религиозною сектой; вместо того, чтобы объ единять Россию, оно само подверглось бесконечному дроблению. Таким образом, не приходится жалеть о победе у нас государ ственного единовластия над неудачными опытами клерикаль ной и народнической церкви. Но чем решительнее была эта по беда, чем полнее осуществилось всевластие государственного начала, тем настоятельнее выступал вопрос: что же дальше? Ка кое назначение этой государственной силы? Что должна делать Россия в этом своем крепком и едином политическом теле?
III Ни духовная власть в лице патриарха Никона, ни церковный народ в лице протопопа Аввакума не сказали и не могли сказать объединенному и возвеличенному государству российскому, в Чем его дальнейшая историческая задача. Сказал это России сам Носитель государственной власти — сказал и исполнил. Я вовсе Не преувеличиваю достоинств и значения Петра. Я даже затруд няюсь назвать его великим человеком — не потому, чтобы он не был достаточно велик, а потому, что он был недостаточно чело век. Наш исторический великан был похож на великанов мифи ческих: как и они, он был огромною, в человеческом образе во площенною стихийною силой, всецело устремленною наружу, Не вошедшею в себя. Петр Великий не имел ясного сознания об
432
Вл.
С.СОЛОВЬЕВ
окончательной цели своей деятельности, о высшем назначении христианского государства вообще и России в частности. Но он всем своим существом почувствовал, что в данную историче скую минуту нужно было сделать для России, чтобы направить ее на настоящий путь, чтобы приблизить ее к той высшей зада че, — и он весь ушел, всю свою стихийную мощь внес в это дело. Вопрос о личных качествах и пороках тут совсем не интересен. Важно то, что дело, сделанное Петром Великим, было самое по лезное и необходимое и что сделал он его крепко. Главные события XVII века в России — история патриарха Никона, в особенности же раскол старообрядчества, — обнару жили в русском народе большие душевные силы и вместе с тем полное отсутствие всякого идеального содержания, крайнюю скудость умственных средств. Ясно становилось, что на этой ис торической почве наш народ обречен на духовное бесплодие. Ясна была и причина такого бесплодия: отделение России от все го прочего мира, уклонение от вселенского христианского пути. Между тем та ближайшая относительная цель, ради которой России нужно было отойти в сторону от всемирно-исторического движения и замкнуться в себе, — была достигнута: единое спло ченное государство было создано. Само оно имело преимуще ственною целью сохранить национальные силы России для все мирно-исторического действия. Дальнейшее же пребывание в самодовольной замкнутости лишало эти силы всякого примене ния, и тяжелый многовековыи труд государственного строения оказывался бесполезным. Все дело было пока в том, чтобы сло мать стену, отделявшую Россию от человечества, разрушить ум ственный и жизненный строй, основанный на языческом обособ лении. Это дело Петр Великий сделал прочно, бесповоротно. Какие бы реакции ни возникали в последующие времена, вер нуть Россию назад с пути, открытого для нее Петром, они не в состоянии. Что бы ни говорили и что бы ни затевали ослеплен ные или злонамеренные люди, а московская Русь похоронена и не встанет. Праздные речи и вздорные затеи этих людей застав ляют нас только живее чувствовать и выше ценить великое дело Петровской реформы, не смущаясь тем, что Провидение нашло и употребило для этого дела не какого-нибудь скромного и благовоспитанного мудреца, а разгульного и необузданного богатыря. Для всякого народа есть только два исторические пути: язы ческий путь самодовольства, коснения и смерти — и христиан ский путь самосознания, совершенствования и жизни. Только для абсолютного существа, для Бога, самосознание есть самодо вольство и неизменность есть жизнь. Для всякого же ограничен-
ппгколъко
слов в защиту
Петра Великого
433
г о бытия, следовательно, и для народа, самосознание есть не обходимо самоосуждение и жизнь есть изменение. Поэтому ис тинная религия начинается с проповеди покаяния и внутренней перемены. Так вступило христианство во всемирную историю; так же начинается христианский путь самосознания для каждо го человека и народа. Вопреки всякой видимости реформа Петра Великого имела, в сущности, глубоко христианский характер, и бо была основана на нравственно-религиозном акте националь ного самоосуждения. Чтобы быть плодотворным, этот нрав ственный акт должен был непрерывно возобновляться. Россия не могла вдруг переродиться; реформа Петра Великого только открыла для нее путь поступательного движения и совершен ствования. Верное этому пути общество должно было постоянно возбуждать в себе недовольство своею действительностью, со знание своих общественных недугов и пороков. И в самом деле, со времени Петра Великого гражданский и культурный рост России неразрывно связан с целым рядом об личительных произведений, составляющих, бесспорно, самую оригинальную часть нашей литературы. Каждая из главных эпох нашей послепетровской истории имеет своего светского пророка, обличающего современную ему ложь в общественной жизни. Сейчас же вслед за Петром Великим является Кантеми ровская сатира, которая при всем своем художественном несо вершенстве все-таки стоит гораздо выше всей прочей тогдашней литературы (до Ломоносова). Первая половина екатерининского царствования отмечена сатирическими журналами Новикова 15 , а вторая — сатирическими комедиями Фонвизина. Александ ровская Россия нашла своего обличителя в Грибоедове, никола евская — в Гоголе, а плодотворная эпоха Александра II 16 дала нам самое своеобразное и богатое сатирическое сокровище в тво рениях Салтыкова 17 . Этому отрицательному движению общественного сознания соответствовали положительные успехи России на пути христи анской политики. Первый, самый важный и трудный шаг состо : я л в перемене отношения к другим народам, в признании их Равноправными членами человечества и притом опередившими Нас в просвещении. С этим признанием всемирной солидарности Россия становилась в самом деле, а не по имени только христиа Нскою нацией. Этой коренной перемене соответствовал целый Ряд внутренних преобразований, которые должны были, хотя **а первых порах и в слабой степени, приблизить общественные °тношения к христианским требованиям. «Благочестивая» Русь Московской эпохи спокойно допускала языческий взгляд на че-
434
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
ловека как на вещь, которая может всецело принадлежать дру гому. В сущности, московское холопство ничем не отличалось от древнего рабства: господин, убивший холопа, не нес никакой действительной ответственности и лишь для виду подвергался церковной эпитимье. Нужно было, таким образом, восстановить в русском сознании элементарное христианское понятие о чело веческом достоинстве. Петр Великий сделал это, объявивши убийство холопа равносильным всякому другому убийству и по велевши (указом 1721 г.) «продажу людей пресечь, а если нельзя уж совсем, то продавать целыми семьями, а не порознь, как скот, чего во всем свете не водится». Безмерно свирепые каз ни и пытки, которыми особенно отличалась московская Россия, начинают смущать законодателя и подвергаются некоторым ог раничениям. Жестокие преследования раскольников, достойно завершившие московскую эпоху, прекращены Петром, который объявил, что «над совестью людей властен один Христос». Все эти, слабые сами по себе, проявления христианской поли тики важны тем, что указывали России истинное направление жизни, ставили ее на настоящий путь, и преемники преобразо вателя, идя этим путем, постепенно расширяли и углубляли его. Уничтожение смертной казни при Елизавете, отмена пыток при Екатерине II, упразднение крепостного права при Александ ре II — вот крупные плоды того христианского направления, ко торое дал внутренней русской политике «антихрист» Петр. Нет надобности доказывать, что петровской же реформе Рос сия обязана всем своим наличным образованием и всеми сокро вищами своей литературы. Если бы тут мог быть какой-нибудь вопрос, то на него уже ответили два величайших представителя русского образования и литературы в прошлом и в настоящем веке — Ломоносов и Пушкин, неразрывно связавшие свое имя с именем Петра. Все более и более глубокое проникновение началами обще человеческой христианской культуры, сопровождаемое посто янным критическим отношением к своей общественной дей ствительности, — вот единственный путь, чтобы развить все положительные силы русской нации, проявить истинную само бытность, принять самостоятельное и деятельное участие во все мирном ходе истории. Верность этого пути доказывается не только его положительными результатами — поскольку все хоро шее, что мы имеем в какой бы то ни было области за последние два века, сделано именно на этом пути — верность его доказыва ется еще, с другой стороны, полною несостоятельностью русско го духа в тех случаях, когда он отступал от этого христианского
Такая косвенная, отрицательная проверка христианского пути произведена у нас отчетливо и последовательно так назы ваемым славянофильством18, которое в этом смысле имеет чрез вычайно важное значение в истории русского сознания. Это ум ственное движение тем более может быть для нас поучительно, что оно уже совершило свой полный круг: выросло, отцвело и принесло свой плод. Притом дурные качества этого плода никак не могут быть приписаны каким-нибудь случайным и личным недостаткам самих славянофилов. Напротив, это были люди вы дающихся умственных дарований и нравственных качеств, и если они не могли сделать своего дела лучше, то, значит, само дело никуда не годится. <^^>
^
^
Вл. С. СОЛОВЬЕВ Византизм и Россия i Языческий Рим пал цотому, что его идея абсолютного обоже ствленного государства была несовместима с открывшеюся в христианстве истиной, в силу которой верховная государствен ная власть есть лишь делегация действительно абсолютной богочеловеческой власти Христовой. Второй Рим — Византия — пал потому, что, приняв на словах идею христианского царства, отказался от нее на деле, коснел в постоянном и систематиче ском противоречии своих законов и управления с требованиями высшего нравственного начала. Древний Рим обожествил само го себя и погиб. Византия, смирившись мыслью перед высшим началом, считала себя спасенною тем, что языческую жизнь она покрыла внешним покровом христианских догматов и свя щеннодействий, — и она погибла. Эта гибель дала сильный тол чок историческому сознанию того народа, который вместе с крещением получил от греков и понятие христианского цар ства. В русском национальном сознании, насколько оно выра жалось в мыслях и писаниях наших книжных людей, явилось после падения Константинополя 1 твердое убеждение, что значе ние христианского царства переходит отныне к России, что она есть третий и последний Рим*. Нашим предкам позволительно было останавливаться на этой идее в ее первоначальном образе безотчетного чувства или * Под влиянием богословской полемики греков против латинян наши книжники первым Римом считали не Рим языческий, а пап ский Рим, который, по их мнению, отпал от православия.
nv
437
предчувствия. От нас требуется проверить ее последовательною мыслью и опытом и чрез то или возвести ее на степень разумно го сознания, или отвергнуть как детскую мечту и произволь ную претензию. II «Два Рима пали, третий — московское царство — стоит, а четвертому не быть...» 2 Если общее свойство старого и нового Рима состоит в том, что оба они пали, то всего важнее нам знать, отчего они пали и, следовательно, чего должно избегать третьему, новейшему Риму, чтобы не подвергнуться той же участи. Если бы дело шло только о первом Риме, то вопрос о причи не падения не представлял бы никакой трудности. Рим пал по тому, что начало его жизни было ложным и не могло устоять в столкновении с высшею истиною. Но что сказать о православ ной Византии? Начало ее жизни было истиною, и ее столкнове ние с турками-мусульманами не было столкновением с высшею истиной. Или она сокрушилась только о материальную силу? Но такое предположение, помимо его невозможности с точки зрения христианской, одинаково противно и разуму, и опыту историческому, который полон наглядными доказательствами того, что материальная сила сама по себе есть бессилие. Не пере весом материальной силы классические предки византийских греков сокрушили восточные царства, и не количественным превосходством войск арагонцы и кастильцы окончательно от теснили мусульманский мир на Запад как раз в то время, когда он покончил с Восточною империей. Была внутренняя, духовная причина падения Византии, и так как она не заключалась в ложном предмете веры, — ибо то, в о что верили византийцы, было истинно, — то причиною их г ибели следует признать ложный характер самой их веры, т. е. и х ложное отношение к христианству: истинную идею они пон имали и применяли неверно. Она была только предметом их Умственного признания и обрядового почитания, а не движу щим началом жизни. Гордясь своим правоверием и благочестиeivi , они не хотели понять той простой и самоочевидной истины, ^ о действительное правоверие и благочестие требуют, чтобы ^Ы сколько-нибудь сообразовали свою жизнь с тем, во что веРйм и что почитаем, — они не хотели понять, что действитель ное преимущество принадлежит христианскому царству перед
438
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
другими, лишь поскольку оно устрояется и управляется в духе Христовом. Разумеется, от самого искреннего и добросовестного при знания того, что с исповеданием высшей истины связаны со ответствующие жизненные требования, — еще очень далеко до осуществления этих требований; но, во всяком случае, такое признание уже побуждает к усилиям в должном направлении, заставляет делать что-нибудь для приближения к высшей цели и, не давая сразу совершенства, служит внутренним двигателем совершенствования. Но в Византии именно отрицались сами жизненные требования христианства, не ставилось никакой высшей задачи для жизни общества и для государственной дея тельности. Несовершенство есть общий удел, и Византия погиб ла, конечно, не потому, что была несовершенна, а потому, что не хотела совершенствоваться. В личных своих грехах эти люди иногда каялись, но о своем грехе общественном совсем они за были и падение своего царства приписывали только грехам от дельных людей. Но если личные грехи человека могут погубить его, а раскаяние и исправление — спасти от гибели, то можно ли ставить от этого в зависимость судьбу царств? Если три пра ведника могут спасти город, то, конечно, лишь в том случае, когда они — настоящие праведники, т. е. не ограничивающиеся эгоистическими заботами о себе самих, а думающие также и о спасении всего города; если же они этого не делают, то они вме сте со своими дурными согражданами виновны в грехе обще ственном, от которого город и погибает. Царства, как собирательные целые, гибнут только от грехов собирательных — всенародных, государственных — и спасают ся только исправлением своего общественного строя или его приближением к нравственному порядку. А если бы все дело было в личной праведности, независимо от исправления обще ственного, то ведь святых в этом смысле людей в византийском царстве было не меньше, чем где бы то ни было — отчего же это царство погибло? По византийским понятиям, если какой-ни будь господин не мучил своих рабов и хорошо кормил их, то ничего больше от него не требовалось в отношении к рабству, й ни ему, ни его духовнику, ни самому автократору «ромеев» как будто не приходила в голову даже та простая мысль, что от хорошего положения рабов у доброго господина нисколько не легче несчастным рабам его злых соседей, тогда как законода тельное упразднение рабства сразу облегчило бы участь всех # сразу придвинуло бы земное царство к царству Божию, где нет господ и рабов.
^.яашпизм
и Россия
439
Отдельные явления бесчеловечия и разврата, как бы они ни были многочисленны и обычны, еще не составляли сами по себе достаточного основания для конечного падения Византии. Но ]Mbi вполне поймем это падение, если обратим внимание на следуЮщее обстоятельство. В течение всей собственно византий ской истории (т. е. со времени решительного отчуждения восточ ного христианского мира от западного — приурочивать ли это отчуждение к XI или же к IX веку) нельзя указать ни на одно публичное действие, ни на одну общую меру правительства, ко торая имела бы в виду сколько-нибудь существенное улучше ние общественных отношений в смысле нравственном, какоенибудь возвышение данного правового состояния сообразно требованиям безусловной правды, какое-нибудь исправление собирательной жизни внутри царства или в его внешних отно шениях, — одним словом, мы не найдем здесь ничего такого, на чем можно было бы заметить хотя бы слабые следы высшего духа, движущего всемирную историю. Пусть злодеяния и рас путство одних людей уравновешивались добрыми делами дру гих и молитвами святых монахов, но это полное и всеобщее равнодушие к историческому деланию добра, к проведению во ли Божией в собирательную жизнь людей — ничем не уравно вешивалось и не искупалось. Прямые преемники римских кесарей забыли, что они вместе с тем делегаты верховной власти Христовой. Вместо того чтобы унаследованное ими языческое государство поднимать до высо ты христианского царства, они, напротив, христианское цар ство понизили до уровня языческой самодовлеющей государ ственности. Самодержавию совести, согласной с волею Божией, они предпочли самодержавие собственного человеческого про извола, представляющего сосредоточенную в одном лице сумму в сех частных произволов. Они называли себя автократорами, но, в сущности, были, как и языческие императоры, лишь по жизненными, а иногда и временными уполномоченными народНой толпы и ее вооруженных сил. Оказавшись безнадежно неспособною к своему высокому на значению — быть христианским царством, — Византия теряла в нутреннюю причину своего существования. Ибо текущие, °бь1чные задачи государственного управления могли, и даже г °раздо лучше, быть исполнены правительством турецкого сул£аНа, которое, будучи свободно от внутреннего противоречия, ^ьхло честнее и крепче и притом не вмешивалось в религиозную класть христианства, не сочиняло сомнительных догматов и 3 Ловредных ересей, а также не защищало православия посред-
440
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
ством повального избиения еретиков и торжественного сожигания ересиархов на кострах. После многих отсрочек и долгой борьбы с материальным раз ложением Восточная империя, давно умершая нравственно, была, наконец, как раз перед возрождением Запада, снесена с исторического поприща. Хотя современникам этой печальной катастрофы внутренняя причина ее и не была совсем ясна, од нако и они заметили еще другое совпадение событий: турки по кончили с царством Константина именно в то время, когда в Восточной Европе встал на свои ноги новый исторический дея тель, способный принять ту задачу христианского царства, в исполнении которой Византия оказалась так жалко несостоя тельной. III
Славянофинская народность, оплодотворенная германца ми, — Россия с самого начала своей исторической жизни обнару жила преимущества своего религиозно-политического сознания перед византийским. Первый христианский князь киевский, который, бывши язычником, неограниченно отдавался своим естественным склонностям, — крестившись, сразу понял ту простую истину, которой никогда не понимали ни византий ские императоры, начиная с Константина Великого, ни еписко пы греческие, между прочим и те, что были присланы в Киев для наставления новых христиан, — он понял, что истинная вера обязывает, именно обязывает переменить правила жизни, своей и общей, согласно с духом новой веры. Он понял это и в применении к такому случаю, который был неясен не для од них византийцев; он нашел несогласным с духом Христовым казнить смертью даже явных разбойников. Новокрещенный Владимир понял, что отнимать жизнь у людей обезоруженных и, следовательно, безвредных — в отмщение за их прежние зло деяния, противно христианской справедливости. Замечательно, что в таком отношении к этому вопросу он руководился не од ним только естественным чувством жалости, а прямо своим со знанием истинных христианских требований. В ответ на увеща ния греческих епископов, уговаривавших его казнить злодеев, он не говорил, что ему их жалко, а сказал: «боюся греха», т. е« боюся поступать противно тому, что должно по высшему нрав ственному началу. В отличие от своих мнимо христианских на ставников он боялся греха больше, чем разбойников, и не его
441
рияантизм и Россия
вина, если чужой авторитет, пренебречь которым он не мог, ог раничил в этом случае самодержавие совести, подобающее хри стианскому государю. Находя несправедливою смертную казнь, Владимир такэке отрицательно относился и к войне с христианскими народами, сохраняя свою дружину только для защиты земли от диких и хищных кочевников, недоступных никаким другим аргумен там, кроме вооруженной силы. Подчиняя внешнюю политику духу миролюбия, Владимир во внутренних делах проявлял дух Христов не только с отри цательной его стороны — справедливости, в силу которой он считал грехом умерщвлять даже разбойников, но и с положи тельной стороны — милосердия, о чем свидетельствуют его по стоянные заботы о бедствующем населении Киева и других мест *. Верное понимание христианства сказалось, наконец, и в том светлом радостном настроении, которое возобладало в жизни и княжении Владимира и осталось в народной памяти о нем, свя занное с полуисторическими, полумифологическими образами и выраженное в прозвании Красного Солнышка. Этим светлым настроением не исключалось, как мы знаем, не только сознание прежних грехов, но и боязнь греха в настоящем. В истинном христианстве все это совмещается: основанное на искуплении прошедшего, давая норму настоящей деятельности, оно живет в будущем, радостно предваряя наступление полного совершен ства — не духовной только, но и материальной жизни. Таким образом, наш первый христианский государь со всех сторон верно понял и принял нравственную сущность христианства, которая есть «правда, милость и радость о Духе Святом». IV
Христианское сознание в России не умерло с его первым вы разителем. Через сто лет после Владимира Св. его правнук Вла димир Мономах оставил поучение, проникнутое тем же духом. * Важен не столько факт этих забот, сколько их чисто нравственные побуждения, явствующие из рассказа летописца. В княжение Вла димира не было какого-нибудь общего народного бедствия, кото рое грозило бы безопасности государства; но этот князь считал для себя непозволительным оставлять в беспомощном положении кого бы то ни было из своих подданных.
442
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
Но пример этого самого Мономаха достаточно показывает, что осуществление нравственного порядка в мире или хотя бы толь ко в одной стране, кроме личного сознания истины и личной доброй воли, требует еще сложных историко-политических ус ловий, которые вдруг не даются. Владимир Мономах, который, подобно своему прадеду, был настолько проникнут христиан ским духом, что считал непозволительным умерщвлять далее злодеев, должен был всю свою жизнь провести на коне в непре рывных походах, защищая народ от диких хищников или ус миряя усобицы князей. Исторический народ для того, чтобы исполнить свое назна чение, чтобы становиться христианским царством и способ ствовать всемирному совершенствованию, должен прежде всего существовать. А то положение дел, которое ярко засвидетель ствовано в поучении Мономаха, а также в «Слове о полку Игореве», грозцло самому существованию русского народа. Это не было пустым страхом, ибо под рукой были примеры народов, не успевших сложиться и погибших от нестроения политиче ского. Ясно было для всех людей здравого смысла и доброй воли, чего недоставало России. Высший духовный свет был внесен в темную душу народа и поддерживался в ней достойными под вижниками благочестия и милосердия; христианство приноси ло плоды в личной жизни многих, а целое общество погибало от братоубийственной розни, делавшей его беззащитным про тив внешнего врага, несшего с собою разрушение и одичание. Ясно, что прежде всего нужно было обеспечить существование национального тела, сплотивши его сосредоточенною и креп кою организацией, — т. е. создать сильное государство. Эта не обходимость, уже ясно сознававшаяся ближайшими преемни ками Владимира Мономаха — Юрием Суздальским 4 и Андреем Боголюбским, — была только наглядно подтверждена для всех монгольским нашествием, против которого слабогосударствен ная Русь оказалась беспомощною. И если очевидною причиною слабости было княжеское многоначалие и междоусобие, то идея единодержавия явилась для всего народа как знамя спасения. К этому тяготело и наше национальное миросозерцание, ко торое ближайшим образом определило и характер нашей мо нархии. Вследствие существенной однородности земледельческого населения и отсутствия обособленных общественных групп ~~ феодальных, городских, церковных — в России не могло явить ся западноевропейское понятие государства (Status) как равно-
пияантизм и Россия
443
е с И я самостоятельных и равносильных элементов. Самое слово государство = господарство в первоначальном своем значении указывает на домовладыку, который, конечно, не был предста вителем равновесия борющихся домочадцев, а был полновласт ным хозяином родового общества. Даже там, где единовластия не было на деле, оно оставалось в олицетворяющем представле нии и слове. Так, хотя позднейшие историки и говорят о наших народоправствах, но сами эти так называемые «народоправ ства» выражались о себе иначе. Новгородцы называли свое го сударство «господин Великий Новгород», олицетворяя его в об разе могущественного монарха. Этот монарх враждовал против московского монарха, а не против монархической идеи. Что борьба Рязани или Твери против Москвы была только соперни чеством за обладание верховною властью, а никак не принци пиальным противодействием единодержавию — ясно само со бою. Местное соперничество не имело почвы в народе, который давно угадал в князьях московских настоящих хозяев земли; а решительная поддержка духовного авторитета, представляемо го такими иерархами, как св. Алексий, и такими монахами, как св. Сергий, окончательно утвердила за ними высшее значе ние христианских государей, к которым затем при Иване III перешло и историческое преемство Восточно-римского царства. Но очень скоро оказалось, что это историческое наследие есть не только дар и преимущество, но и великое испытание. Первым настоящим носителем царского самодержавия у нас должен быть признан Иван IV не только по фактической полно те своей власти, но и по ясному сознанию о ее характере и ис точнике. Без сомнения, между Владимиром Святым и Петром Великим, это есть самое значительное, характерное и интерес ное лицо в нашей истории.
От Ивана Грозного к нам дошла, между прочим, самая первая самая полная формула христианской монархической идеи: «Земля правится Божиим милосердием и Пречистыя БогоР°дицы милостию, и всех святых молитвами, и родителей наut-ux благословением, и последи нами, государями своими, а не с Удьями и воеводы, и еже ипаты и стратиги...» Эта формула безукоризненна: нельзя лучше отразить хри^Ианский взгляд на земное царство. Но если это совершенное 'Яово сопоставить с историческим образом того, кто его произи
444
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
нес, то какой новый, потрясающий, трагический смысл оно по лучает. Поистине русская история по глубокому внутреннему интересу не уступит никакой другой. Об Иване Грозном в русской литературе много судили с раз ных точек зрения и высказывали о нем различные частные мнения, верные и неверные. Насколько мне известно, его не подвергали только окончательному суду той высшей инстан ции, которая указана Св<ященным> Писанием: «От своего сло ва человек оправдается и от своего слова осудится» 5. Между тем этот суд есть не только самый правильный, но и самый ин тересный, потому что только в сопоставлении с этим своим пре бывающим словом личность Ивана Грозного получает общее и поучительное значение, тогда как помимо этого она есть только одно из минувших и неповторяемых воплощений человеческого зла. В той формуле Ивана Грозного есть отрицательная и поло жительная часть: указано, кем земля не правится (в смысле самостоятельной власти) и кем она правится согласно идее хри стианского царства. Земля не правится судьями и воеводами — это отрицательное указание справедливо поставлено в конце формулы, потому что оно имеет в ней лишь второстепенное зна чение. Что верховная власть христианских государей не ограни чена снизу — в этом собственно для нее нет ничего характерно го, так как это в равной мере принадлежит и власти языческих деспотов: и для Навуходоносора 6 , и для Нерона их «ипаты и стратиги» были не самостоятельными участниками в правле нии — а только слугами. При всей своей важности в связи с другими определениями, этот отрицательный признак сам по себе не отличает качественной сущности правления, будучи безразличен даже в отношении к христианству и язычеству. Существенное значение принадлежит, следовательно, поло жительной части формулы. «Земля правится Божиим милосер дием и т . д , — и последи — нами, своими государями». Из по рядка речи и из слова «последи» совершенно ясно, что власть государя утверждается здесь как делегация свыше с совершен но определенным религиозно-нравственным характером и на значением, на которые указывают такие условия и посредстве как милость Пречистой Богородицы, молитвы всех святых # благословение родителей. Таким образом, царствование Ивана Грозного в ту эпоху* когда окончательно определился его характер, не есть только собрание всяких ужасов, а имеет более глубокое значение от ступления от им самим формулированной монархической иде*1
ртантизм
445
и Россия
противодействия им самим провозглашенной верховной вла сти. Божье милосердие и милость Пречистой Богородицы не разрешали Ивану Грозному избить десятки тысяч мирного нов городского народа; он сам и вся Россия без малейшей тени со мнения знали, что, совершая это избиение, он поступал прямо вопреки тому, что требовало Божие милосердие, следовательно, находился в открытом противоречии с тою верховною властью, от которой он имел поручение последи ее править землею. Со вершенно ясно, что «молитвы всех святых» не уполномочивали благочестивого царя умертвить святого митрополита Филиппа, и не менее ясно, что ближайшая из провозглашенных им санк ций и источников его власти — «благословение родителей» — была дана ему не для того, чтобы он убийством своего наслед ника привел династию к прекращению и лишил своих родите лей родового преемства. Царствование Ивана Грозного было ярким и своеобразным повторением того противоречия, которое погубило Визан тию, — противоречия между словесным исповеданием истины и ее отрицанием на деле. Он был достаточно учен, чтобы понять смысл византийской истории, но он не захотел его понять и предпочел разделять византийскую точку зрения, что истина не обязывает. Возвращаться к этой «безверной вере» для наслед ника Мономаха было тем непростительнее, что он в собствен ных предках уже имел пример лучшего сознания, а с другой стороны, никакая, даже кажущаяся, необходимость не принуж дала его к злодеяниям. Удельное княжеское нестроение, погу бившее Киевскую Русь, несмотря на заложенные в ней семена здоровой жизни, не существовало более при вступлении Ива на IV на престол, серьезных противников у единодержавия не было, следовательно, ничто не мешало царю пользоваться своею крепкою и неограниченною властью в смысле христиан ских начал, им самим провозглашенных, тех самых начал, ко торые ранее его не только понимались, но в известной мере и применялись его киевскими предками. Предпочтя гнилое язы ческое предание лучшим заветам Владимира Святого и МоноМа ха, несчастный царь погубил себя, свою династию и довел до к рая гибели саму Россию. VI
Царствование Ивана Грозного с его ужасами и с его роковы ми последствиями было бы в нравственном смысле вопиющею
446
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
нелепостью, если бы отступление от истинной идеи христиан ского царства было только личным грехом царя. Ибо за что бы тогда лились эти реки крови и за что подвергалось бы вопросу самое существование целой страны? Но это не было только личным грехом Ивана IV. Двоедушие этого царя, который, предаваясь нероновским злодеяниям, ссы лался в то же время на милосердие Божие и милость Пречистой Богородицы, — это двоедушие поддерживалось и в известном смысле извинялось политическим двоеверием русского народа. В области собственно религиозной и бытовой в эту эпоху двое верие русского, как и большинства других христианских наро дов, есть дело общеизвестное. Менее обращало на себя внима ния характерное явление, свойственное именно русскому народному сознанию начиная с XV века, именно то, что я назы ваю политическим двоеверием, — признание зараз двух непри миримых идеалов царства: с одной стороны — христианский идеал царя как земного олицетворения и орудия Божьей прав ды и милости — идеал, поддерживаемый памятью о лучших из великих князей киевской и монгольской эпохи, а с другой сто роны — чисто языческий образ властелина как олицетворения грозной, всесокрушающей, ничем нравственно не обусловлен ной силы, — идеал римского кесаря, оживленный и усиленный воздействием ближайших ордынских впечатлений. Это вызванное историческими несчастиями возвращение русского сознания к старому языческому обожанию безмерной всепоглощающей силы, олицетворенной в монархе, чрезвычай но выразительно запечатлелось в удивительной легенде, по ко торой власть московских государей получает свою верховную санкцию не от кого иного, как от Навуходоносора, т. е. как раз от главы сокрушенного Христом языческого колосса, — от ти пичнейшего олицетворения богопротивной и свыше обличенной идеи безграничного деспотизма*. Всем известно предание о том, что священные знаки царской власти перешли к московским государям от их предка, велико го князя киевского Владимира Всеволодовича 7 , который в свою очередь получил их в дар от восточно-римского императора Константина Мономаха 8 (передавшего Владимиру и это прозва ние). Но откуда взялись эти регалии в самой Византии? На этот вопрос отвечает наша легенда. Легенде этой приписывается происхождение византийское, однако греческого текста ее не найдено; в России же она была очень рас" пространена в разнообразных, доныне сохранившихся редакциях-
^яантизм
и Россия
447
После падения Навуходоносорова царства, рассказывается в ней, Вавилон запустел, сделался жилищем бесчисленных змей и снаружи был окружен одним огромным змеем, так что город стал недоступен. Тем не менее греческий царь Лев, «во св. кре щении Василий», решил добыть сокровища, принадлежавшие некогда Навуходоносору. Собравши войско, Лев отправился к Вавилону и, не дошедши до него пятнадцать поприщ, остано вился и послал в город трех благочестивых мужей — грека, обеясанина (абхазца) и русина. Путь был очень трудный: вокруг города на шестнадцать верст поросла трава великая, как вол чец; было множество всяких гадов, змей, жаб, которые кучами, как сенные копны, поднимались вверх от земли, — они свисте ли и шипели, а от иных несло стужею, как зимой. Послы про шли благополучно к великому змею, который спал, и к стене города. У стены была лестница с надписью на трех языках — греческом, грузинском и русском, — гласившая, что по этой лестнице можно благополучно пробраться в город. Исполнивши это, послы среди Вавилона увидали церковь и, войдя в нее, на гробнице трех святых отроков, Анании, Азарии и Мисаила 9 , горевших некогда в пещи огненной, они нашли драгоценный кубок, наполненный миррой и Ливаном; они испили из кубка, стали веселы и на долгое время уснули; проснувшись, хотели взять кубок, но голос из гробницы запретил им это делать и ве лел идти в Навуходоносорову сокровищницу взять «знамение», т. е. царские инсигнии. В сокровищнице они среди других дра гоценностей нашли два царских венца, при которых была гра мота, где говорилось, что венцы сделаны Навуходоносором, ца рем вавилонским и всея вселенныя, для него самого и для его Царицы, а теперь должны быть носимы царем Львом и его ца рицей; кроме того, послы нашли в вавилонской казне «крабицу сердоликовую», в которой была «царская багряница, сиречь порфира, и шапка Мономаха, и скипетр царский». Взявши Ве Щи, послы вернулись в церковь, поклонились гробнице трех отроков, еще выпили из кубка и на другой день пошли в обрат ный путь. Один из них на той же лестнице оступился, упал на в еликого змия и разбудил его; когда же «великий змий услы х а л его, то встала на нем чешуя как волны морские и начала к °лебаться»; два другие посла ухватили товарища и поспешно бе #сали; они добрались до места, где оставили своих коней, и Уже положили на них добычу, как вдруг великий змий свист**Ул: они попадали на землю и долго лежали как мертвые; пока, Наконец, очнулись и отправились к царю. Но в царском войске Г е н н ы й свист наделал еще больше беды: погибло немало вой-
448
Вл. С. СОЛОВЬЕ^
нов и коней. Остальные в испуге бежали, и лишь за тридцать верст от Вавилона царь остановился подождать своих послан цев. Придя, они рассказали свои приключения и отдали царю инсигнии Навуходоносоровы — те самые, которые — по другим сказаниям — от одного из последующих византийских импера торов перешли к киевским, а от них — к московским государям. Другой, позднейший вариант той же легенды (записанный в самарском крае) прямо ставит на место Византии Москву, заме няя императора Льва московским государем, — и именно Ива ном Грозным. Это он оказывается непосредственным преемни ком Навуходоносоровой власти! Царь Иван Васильевич кликал клич: кто мне достанет из ва вилонского царства корону, скиптр, рук державу и книжку при них? По трое суток кликал он клич — никто не являлся. Приходит Борма-ярыжка и берется исполнить царское жела ние. После тридцатилетних скитаний и всевозможных приклю чений он, наконец, возвращается к московскому государю, при носит ему вавилонского царства корону, скиптр, рук державу и книжку и в награду просит у царя Ивана только одного: «До зволь мне три года безданно, беспошлинно пить во всех каба ках!» — не лишенное знаменательности заключение для этого обратного процесса народного сознания в сторону диких язы ческих идеалов*. VII
Хотя Борма-ярыжка, от которого Иван IV получил Навухо доносоровы регалии, доселе представляет немаловажный фак тор русской жизни и русского сознания, однако преобладающего значения он не имел и в XVI веке. И тогда чувствовалось проти воречие между деяниями Ивана Грозного и идеалом христиан ского царя, от которого русский народ все-таки не отказался в пользу понятий, принесенных из «Вавилона» Бормою-ярыяской. Было сознание великого отступления от религиозных основ истинной царской власти, и вследствие этого явилось стремле ние торжественно утвердить эти основы, поднять всенародно значение духовного христианского начала, поруганного грубым насилием, придать ему новый блеск в лице его видимого цер~ ковного представительства. При непосредственном преемнике * См. у А. Н. Пыпина: Пыпин А. Н. Новая эпоха / / Вестник Европы1894. Январь.
Р^япятизм и Россия
449
Ивана IV, замаливавшем грехи своего отца, учреждается в Мос кве патриаршество, а затем при двух первых царях новой дина стии духовная власть в лице патриархов-государей Филарета Никитича и Никона становится почти равносильной и равно правной с властью царскою. Эта клерикальная реакция против вавилонского типа монархии весьма замечательна, но в оконча тельном результате она к добру не привела, и это по двум при чинам. С внешней стороны патриаршество, будучи собственно лишь созданием той же государственной власти, не могло иметь прочно обеспеченной самостоятельности и влияния; то высокое значение, которого церковная власть дважды достигала у нас в XVII веке, как известно, зависело главным образом от того, что патриарх Филарет был родным отцом царя Михаила Федорови ча, а патриарх Никон — личным другом Алексея Михайлови ча, — а при первом столкновении с источником своей силы иерархия роковым образом обнаруживала свою зависимость от государственного начала. А с внутренней стороны только нераз дельное преобладание истинно духовного христианского инте реса в обеих властях могло бы сделать соединение их плодо творным. Но патриаршеское звание само по себе, конечно, не ручается за христианский дух его носителя, и пример Владими ра Св<ятого> и его греческих епископов показывает, что иногда светские государи бывают более восприимчивы к высшим духов ным требованиям, нежели официальные представители церкви. Патриарх Никон, пользовавшийся благодаря преданности ему царя фактически почти верховною властью, по собственно му сознанию своих прав и преимуществ был в нашей истории главным и, к счастию, единственным значительным представи телем клерикализма, за что он по недоразумению и превознесен своим католическим биографом (Пальмером), который не сооб разил, что превращение московского патриарха в какого-то вос точного quasi-папу сделало бы вполне невозможным какое бы то ни было сближение России и Востока с настоящим римским папством. Негодность никоновского клерикализма мы познали по его горькому плоду — церковному расколу, — который, од нако, есть худо не без добра, так как благодаря ему местный к #ерикализм в России сделался окончательно невозможным. Чтобы стать на путь христианского царства, Россия XVII в. Нуждалась не в никоновском клерикализме, а в сознании своей Несостоятельности и в решении действительно улучшить свою ^Изнь. Крепкое государство было создано Москвою, националь ное существование обеспечено. Но историческому народу, как и Сдельному человеку, мало существовать — он должен стать до-
450
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
стойным существования. В мире несовершенном достоин суще ствования только тот, кто освобождается от своего несовершен ства — кто совершенствуется. Византия погибла потому, что чуждалась самой мысли о совершенствовании. Всякое суще ство, единичное или собирательное, которое отказывается от этой мысли, неизбежно погибает. Ибо этот отказ от задачи совер шенствования может иметь только два смысла. Или мы счита ем себя уже совершенными, — что есть безумие и богохульство; или же, зная свое дурное состояние, мы им довольствуемся, не желая ничего лучшего, — что есть отречение от самой сущнос ти нравственной человека, или от образа и подобия Божией бес конечности в нем. Россия в XVII веке избегла участи Византии: она сознала свою несостоятельность и решила совершенствоваться. Вели кий момент этого сознания и этого решения воплотился в лице Петра Великого. Если Бог хотел спасти Россию и мог это сде лать только чрез свободную деятельность человека, то Петр Ве ликий был несомненно таким человеком. При всех своих част ных пороках и дикостях, он был историческим сотрудником Божиим, лицом истинно провиденциальным, или теократиче ским. Истинное значение человека определяется не его отдель ными качествами и поступками, а преобладающим интересом его жизни. И едва ли во всемирной истории есть другой пример такого, как у Петра Великого, всецелого, решительного и неук лонного преобладания одного нравственного интереса общего блага. От ранних лет понявши, чего недостает России, чтобы стать на путь действительного совершенствования, он до послед него дня жизни заботился только о том, чтобы создать для нас эти необходимые условия. В лице Петра Великого Россия ре шительно обличила и отвергла византийское искажение хрис тианской идеи — самодовольный квиетизм. Вместе с тем Петр Великий был совершенно чужд навуходоносоровского идеала власти для власти. Его власть была для него обязанностью не прерывного труда на пользу общую, а для России — необходи мым условием ее поворота на путь истинного прогресса. Без неограниченной власти Петра Великого преобразование нашего отечества и его приобщение к европейской культуре не могло бы совершиться, и он сам смотрел на свое самодержавие как на орудие этого провиденциального дела. Он никогда и не помыШ' лял о своей власти отдельно от той задачи, для которой она слУ' жила, и не принимал никаких искусственных мер для огражде' ния этой власти в видах личного или династического интереса, к которому он, вследствие особых обстоятельств, относился
^
зангпизм
и
451
Россия
лаясе враждебно. Для Петра Великого все, даже жизнь един ственного его сына, зависело от интересов его дела, и у него не было ни одного врага, кроме врагов его дела. А дело его состояло в том, чтобы дать России реальную воз можность стать христианским царством — исполнить ту задачу, 0 т которой отреклась Византия. Известное подложное завещание Петра Великого обязывало Россию завоевать Константинополь и потом весь мир. Действительное завещание Петра Великого, написанное его делами на лучших страницах русской истории, обязывало Россию, научившись уроком Византии, приняться за то, что должна была, но чего не захотела делать империя Константина, вследствие чего она и погибла. Усвоивши себе значение третьего Рима, Россия, чтобы не разделить судьбу двух первых, должна была стать на путь действительного улуч шения своей национальной жизни — не для того, чтобы завое вать весь мир, а для того, чтобы принести пользу всему миру. VIII
По самой идее христианства, как религии боточеловеческой, христианское царство должно состоять из свободных человече ских лиц, как и во главе его должно стоять такое лицо. По нятие человеческой личности в ее безусловном значении было совершенно чуждо византийскому миросозерцанию, как это признается и его сторонниками. Развитие этого существенного для христианства начала, совершенно задавленного на Востоке, составляло смысл западной истории. Сближение с Европой, ко торым мы обязаны Петру Великому, принципиальную свою важность имеет именно в этом: чрез европейское просвещение Русский ум раскрылся для таких понятий, как человеческое Достоинство, права личности, свобода совести и т. д., без КОТО РЫХ невозможно достойное существование, истинное совершен ствование, а следовательно, невозможно и христианское цар е в о . Об этой стороне своего дела сам Петр Великий прямо не ДУмал, но это не уменьшает его значения*. Через полвека после Петра В<еликого> люди, приобщенные благодаря его реформам к умственному движению Европы, ста* Нельзя, впрочем, сказать, чтобы совсем не думал: между книгами, которые по его приказанию переводились на русский язык, рядом с учебниками арифметики и фортификации, были также сочине ния Самуила Пуффендорфия и Гуго Гроция 1 0 , лучших некогда вы разителей западного правового сознания.
452
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
ли ясно понимать и громко заявлять, что личное рабство — крепостное состояние, в котором благочестивая Москва, как ц благочестивая Византия, не подозревала ничего дурного, есть вопиющее нарушение неотъемлемых человеческих прав, несо вместимое с достоинством просвещенного государства. Требова ния такой коренной перемены могли казаться материально опасными, но нравственная обязанность, вытекавшая из идеи христианского царства, овладела — вслед за немногими част ными умами — и мыслию русских государей. Решительное ис полнение этой обязанности блистательно оправдало дело Петра Великого и «петербургскую эпоху» русской истории. В освобождении крестьян, как и в других реформах того же направления, Россия в лице своего государя еще раз после Пет ра Великого и на новой высшей ступени своего исторического развития отказалась от византийского искажения христианства и на деле признала то нравственное начало, которое обязывает к деятельному добру, к действительному исправлению и совер шенствованию народной жизни. Нельзя, однако, сказать, чтобы это было сделано с полною сознательностью. Такие вопиющие общественные грехи, как крепостное право, продажные суды, квалифицированная смерт ная казнь, — были решительно осуждены совестью и упраздне ны; тем самым были исполнены некоторые условия для того, чтобы Россия стала христианским царством, или — что то же — были устранены некоторые препятствия на пути к этой цели. Но сама цель не ставилась ясно и во всем своем объеме, а вследствие этого и многие важные условия для ее достижения не только не исполнялись, но и не сознавались. Этим же недостатком сознательности в русском обществе объясняются еще особые странности в нашей новейшей истории. С одной стороны, люди, требовавшие нравственного перерожде ния и самоотверженных подвигов на благо народное, связывали эти требования с такими учениями, которыми упраздняется са мое понятие о нравственности: «ничего не существует, кроме вещества и силы, человек есть только разновидность обезьяны, а потому мы должны думать только о благе народа и полагать душу свою за меньших братьев». С другой стороны, люди, испо ведовавшие, и даже с особым усердием, христианские начала, вместе с тем проповедовали самую дикую антихристианскую политику насилия и истребления. — Первое противоречие при надлежит прошедшему. Второе, более глубокое и пагубное, еЩе тяготеет над нами. Пора, наконец, освободиться от этого исто рического яда, поражающего самые источники нашей жизни.
прзангпизм и Россия
453 IX
Политика христианского государства, очевидно, должна быть христианскою политикой. Здесь прежде всего возникает вопрос об отношении такого государства к тому обществу или тому учреждению, которое содержит в себе и представляет со бою самые основы христианства на земле, — т. е. к церкви. В Византии вопрос этот был решен определенно и просто. Иерархия греческой церкви очень рано отказалась от своей обя занности представлять перед своим государством вечную прав ду, во имя которой оно должно управлять временною жизнью народов и вести ее к высшей цели. В Константинополе едва ли не последним предстоятелем церкви в этом смысле был св. Иоанн Златоустый. У него были преемники, но не было продолжате лей, а через несколько веков после него иерархия теряет выс шее управление даже собственно церковной жизнью, органом которого были вселенские соборы: последний такой собор на Востоке был созван, как известно, в 787 г., а с конца следующе го, IX, века не только вселенских, но и вообще никаких само стоятельных и с историческим значением соборов уже не соби рается более в греческих странах: высшею церковною властью являются «вселенские патриархи» в Царьграде, но это только пышное название, ибо они находятся вполне в руках светской власти, которая по собственному усмотрению возводит и низ вергает их, так что в действительности верховное управление византийскою церковью принадлежит всецело и безраздельно императорам, которым кроме царских воздаются и архиерей ские почести. Этот существенный и характерный для византизма церковно-государственный строй был если не причиною, то главным условием искажения самой царской власти в Восточной импе рии, — ее превращения из христианской в «НавуходоносороВ У», а следовательно — и рокового крушения Византии. В Древней Руси были задатки более правильных отношений Между духовным и светским началами, между церковью и госу дарством, но в силу исторических условий эти задатки не могли развиться, и убиение св. митрополита Филиппа явилось на на^ей почве самым ярким примером вавилонско-византийского Деспотизма. Надежда спасения для нас заключалась в том, что а Московская Русь не могла удовлетвориться таким типом са модержавия. В новой России первый, кто ясно осознал необхо димость самостоятельного религиозного авторитета в истинном Го смысле, — не как ограничения, а как восполнения самодер-
454
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
жавной царской власти, — был именно тот, кого не без види мых оснований обвиняют в порабощении Церкви у нас, и уди вительным образом это сознание истинного идеала церковно-государственных отношений явилось у великого преобразователя и выражено им как раз по поводу того дела, в котором его лич ность явилась с самой непривлекательной стороны и которое составляет самый мрачный эпизод его царствования. Я разу мею дело царевича Алексея Петровича. Припомним главные обстоятельства и ход этой трагической истории. В малолетство царевича Алексея Петр В<еликий> разрывает свой брак с его матерью ради привязанности к немецкой девице Анне Монс, насильно постригает бывшую царицу и запирает в монастыре навсегда; потом, когда Анну Монс заменила Екате рина Скавронская, присоединяя к ее православию, Петр за ставляет сына быть ее восприемником. Все это совершается с прямым участием церковных властей. Вместе с тем Петр поза ботился дать сыну достаточное по тому времени образование и старался приучить его к воинскому и правительственному делу; при других условиях он мог бы оказать на него благотвор ное влияние примером собственной неустанной работы на пользу общую, — но царевич по природе был совсем не склонен и неспособен к публичной деятельности, чувствовал себя хоро шо только в частной жизни, где менее всего получал назида тельных примеров от отца, а тот между тем с бранью и побоями требовал от него, чтобы он переделал свою природу, «отменил свой нрав». Естественным следствием всего этого было, что ког да царевич достиг совершеннолетия, то «не токмо дела воин ские и прочие отца его дела, но и самая его особа зело ему омер зела и для того всегда желал быть от него в отлучении»... Когда его звали к отцу для дела или для праздника, напр<имер>, на спуск корабля, он говорил: «Лучше бы я на каторге был или в лихорадке лежал, чем там быть» *. При таком настроении сын неизбежно становился на сторону людей хотя и не злоумыш лявших прямо против его отца, но враждебно относившихся к его делу, мечтавших о повороте назад. Оставить Россию во власти человека, не понимавшего ее ис торических потребностей и готового разорить великое «насаде дение», — Петр не мог. Как самодержавный государь, он имел право лишить его престолонаследия, а как преобразователь Рос сии, сознававший важность и провиденциальное значение свое го дела, он был нравственно обязан так поступить, и его слова: * Соловьев С. История России. Т. XVII. Гл. II.
пияангпизм и Россия
455
«лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный» — вполне достойны великого человека*. Лишая сына наследства, Петр исполнял только свой долг и действовал по чистой совести: но, идя далее, он увлекался злою страстью и сам чувствовал это, как сейчас увидим; если это доб рое чувство не взяло в нем верха, то лишь потому, что злая страсть явилась в благовидной личине того же общественного интереса, которому он отдал свою жизнь: «За мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребного пожалеть?» **. Когда царевич Алексей, заявивший отцу, что желает мона шеского чина, затем в сопровождении какой-то Афросиньи бе жал в Вену и Неаполь, Петр имел прямой повод исполнить свой долг перед Россией, — законным образом устранить от престо лонаследия человека, столь явно недостойного. Но злая страсть под личиною высшего общественного интереса внушала Петру, что сын-бунтовщик опасен, что оставить его за границей нельзя, что он может сделаться там орудием в руках врагов России. И вот употребляются всевозможные меры, чтобы возвратить царевича, ему обещается полное прощение: «Буде же побоишь ся меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь пока жу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься» ***. Это торжественное обещание было подтверждено через несколь ко месяцев перед самым возвращением царевича: «Письмо твое я здесь получил, на которое ответствую: что просишь проще ния, которое уже вам пред сим чрез господ Толстого и Румянце ва11 письменно и словесно обещано, что и ныне подтверждаю, в чем будь весьма надежен» ****. Прощение было обещано без всяких других условий, кроме возвращения в Россию; но когда Царевич вернулся, были поставлены еще два условия: если он откажется от наследства и если откроет всех людей, которые присоветовали бегство. Алексей исполнил и то и другое: указал сначала словесно, а потом письменно на своих доброжелателей и торжественно в Успенском соборе отрекся навсегда от прав на престол. Обнародованный в тот же день царский манифест под* Эти слова написаны до рождения другого сына (от Екатерины), и выражают, таким образом, серьезную готовность совсем отречься от династического интереса ради блага отечества. ** Соловьев. Там эке. *** Там же. **** Там же.
456
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
тверждал полное прощение: «И хотя он, сын наш, за такие противные поступки, особенно за это перед всем светом нанесенное нам бесчестие чрез побег свой и клеветы, на нас рассеянные, как злоречащий отца своего и сопротивляющийся государю своему, достоин был смерти, — однако мы, соболезнуя о нем отеческим сердцем, прощаем его и от всякого наказания осво бождаем» *. Дело могло бы считаться конченым. Приверженцы Алексея, столь недостойно им оговоренные, были уничтожены; на него самого никто более не возлагал никаких надежд, он возбуждал только презрение. Обстоятельства его побега и возвращения были хорошо известны; когда он ехал в Россию, прежний его доброжелатель, князь Василий Владимирович Долгорукий, говорил князю Богдану Гагарину: «Слышал ты, что дурак царе вич сюда идет, потому что отец посулил женить его на Афросинье? Жолв ему — не женитьба! Черт его несет! Все его обманы вают нарочно» **. Но Петру под влиянием непобежденной злобы мерещились серьезные опасности от несчастного Алексея; ко нечно, он теперь безвреден, но чего можно от него ожидать в будущем, после смерти отца? Хотя не было никакого основания для уверенности, что слабый и болезненный сын непременно переживет богатыря-отца, который был только осьмнадцатью годами старше его, но воспламененная страсть легко превраща ет возможное в неизбежное, чтобы сделать его причиною дей ствительного зла. В то время как несчастный царевич унижен но умолял свою мачеху содействовать его скорейшей женитьбе, дело о нем возобновляется без всякого серьезного повода с его стороны. Спешившую к нему Афросинью схватывают и подвер гают допросу; узнают бабьи сплетни о разговорах и чувствах Алексея; никакого преступного действия, кроме уже прощен ного бегства за границу, взвести на него невозможно. Тем не менее его арестуют и подвергают двукратной пытке. Тут вели кий царь почувствовал, что неограниченность его власти не из бавляет его от ограничений, налагаемых человеческою немо щью, и что его самодержавная совесть требует восполнения й поддержки в борьбе против превозмогающей злой страсти. Со-р зывается знатное духовенство и светские особы. К иерархий русской Петр не чувствовал и не имел причины чувствовать большого уважения. Но он обращается к ней во имя того выс шего нравственного начала, которое она представляет и на кр" * Там же. ** Там же.
иизантизм и Россия
457
тором основывается ее авторитет. «Понеже вы ныне, — так гла сило царское объявление духовенству, — уже довольно слыша ли о малослыханном в свете преступлении сына моего против нас, яко отца и государя своего, и хотя я довольно власти над оным по божественным и гражданским правам имею, а особли во по правам российским (которые суд между отца и детей и у партикулярных людей весьма отмещут) учинить за преступле ние по воле моей без совета других, — однако ж боюсь Бога, дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в своих де лах меньше видят, нежели другие в их. Тако ж и врачи: хотя б и всех искуснее который был, то не отважится свою болезнь сам лечить, а призывает других. Подобным образом и мы сию бо лезнь свою вручаем вам, прося лечения оной, боясь вечныя смерти. Ежели б один сам оную лечил, иногда бы, не познав силы в своей болезни, а наипаче в том, что я, с клятвою суда Божия, письменно обещал оному своему сыну прощение и потом словесно подтвердил, ежели истинно скажет. Но хотя он сие и нарушил утайкою наиважнейших дел и особливо замыслу свое го бунтовного против нас, яко родителя и государя своего, но однако ж, дабы не погрешить в том, и хотя его дело не духовнаго, но гражданскаго суда есть, которому мы оное на обсуждение безпохлебное, чрез особливое объявление, ныне же предали; однако ж мы, желая всякого о сем известия и воспоминая слово Божие, где увещевает в таких делах вопрошать и чина священ ного о законе Божий, как написано в главе 17 Второзакония, желаем и от вас, архиереев и всего духовнаго чина, яко учите лей слова Божия, не да издадите каковый о сем декрет, но да взыщите и покажете от Св<ященного> Писания нам истинное наставление и рассуждение: какого наказания сие богомерзкое и Авессаломову прикладу 12 уподобляющееся намерение сына нашего, по божественным заповедям и прочим Св<ященного> Писания прикладам и по законам, достойно. И то нам дать за Подписанием рук своих на письме, дабы мы, из того усмотря, неотягченную совесть в сем деле имели. В чем мы на вас, яко По достоинству блюстителей божественных заповедей и верных Пастырей Христова стада и доброжелательных отечествия, на деемся и судом Божиим, и священством вашим заклинаем, да без всякого лицемерства и пристрастия в том поступите» *. Это объявление духовенству есть самый важный для нас до кумент в этом деле. Ясно, чего хотел Петр от духовенства. Он и без того знал, чего требовала от него совесть. Но эта личная со* Соловьев. Там же; курсив наш.
458
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
весть нуждалась в объективной поддержке религиозного авто ритета, освящающего и тем укрепляющего сознанную обязан ность. Обязанность тут была одна: исполнить данное обещание. Петр указывает на свое право; но это право упразднено им са мим: ясно, что, давая обещание простить, он отказывался от права не прощать. Он это хорошо чувствует и лишь слабо пыта ется ограничить силу самого обещания, указывает на условный его характер: «ежели истинно скажет». Но в первом письмен ном обещании, по которому царевич вернулся в Россию, этого условия не было. А если бы и было, то нарушено ли оно Алек сеем? Царь пробует утверждать, что нарушено «утайкою наи важнейших дел, а особливо замыслу своего бунтовного». Но утаить не только наиважнейших, а и каких бы то ни было дел царевич не мог, потому что никаких дел за ним не было, а были только разговоры и притом пьяные*. Те «замыслы бунтовные» и «богомерзкие, Авессаломову прикладу уподобляющиеся на мерения», которые обнаруживались в подобных разговорах, выражали только то враждебное отношение сына к отцу, кото рое Петр хорошо знал и прежде. Он сам чувствовал, что такие обвинения были недостаточны, чтобы упразднить его клятвен ное обещание; не имея силы внутренним подвигом покончить с внушениями злой страсти и лживого рассудка, говоривших ему, что он должен одним ударом избавить свое дело от буду щей опасности, — Петр обращается к внешнему авторитету; но этот авторитет не оказался на высоте своего призвания. Духов ные чины в своем ответе царю не сказали прямо ни да, ни нет. Приведя из священного писания примеры возмездия и приме ры помилования, они заключают так: «кратко рекше: сердце царево в руце Божий есть. Да изберет тую часть, амо же рука Божия того преклоняет» **13. В этом образцовом проявлении византийского духа или бездушия всего более замечательно то, что «духовенство не заблагорассудило ничего сказать насчет обещания, данного царем сыну, тогда как на основании этого обещания царевич возвратился, и Петр именно указывал на * Однажды на другой день после «бунтовных» речей он спрашивал своего камердинера: «Не досадил ли вчерась кому?» Тот сказал: «Нет». «Ин не говорил ли я пьяный чего?» — Слуга повторил его пьяные речи; тогда царевич молвил: «Кто пьян не живет?! — У пьяного всегда много лишних слов. Я поистине себя очень зазй~ раю, что я пьяный много сердитую и напрасных слов много гово рю, а потом о сем очень тужу» (Там же). * Там же.
плзантизм
и Россия
459
обещание свое, требуя очищения совести» *. Светские чины, после двукратного допроса с пыткою, приговорили царевича к смертной казни, «подвергая, впрочем, сей наш приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердное рас смотрение его царского величества, всемилостивейшего монар ха». Таким образом, и они оставляли Петра одного между голо сом его совести и наваждением злой страсти; он не нашел внешней поддержки в своей внутренней борьбе; он сам должен был решить: остаться ли ему только историческим героем или присоединить к этому еще более высокое достоинство героизма нравственного. Накануне полтавской годовщины Петр потер пел роковое поражение... В записной книге с.-петербургской гарнизонной канцелярии читается: «26-го июня (1718 г.) попо луночи в 8-м часу начали сбираться в гарнизон: Его Величе ство, светлейший князь (Меншиков), князь Яков Федорович (Долгорукий), Гаврил о Иванович (Головкин), Федор Матвеевич (Апраксин), Иван Алексеевич (Мусин-Пушкин), Тихон Ники тич (Стрешнев), Петр Андреевич (Толстой), Петр Шафиров, ге нерал Бутурлин; и учинен был застенок, и потом, быв в гарни зоне до 11-го часа, разъехались. Того же числа пополудни в 6-м часу, будучи под караулом в Трубецком раскате в гарнизоне, царевич Алексей Петрович преставился» **. Дело это не имеет оправдания, но вот в нем важное смягчаю щее обстоятельство. Сознавая всю силу своей самодержавной власти, благодаря которой он вывел Россию на настоящий исто рический путь, Петр Великий почувствовал неполноту этой власти. Он вовсе не хотел ее ограничивать внешним образом («не да издадите каковый о сем декрет»), а именно только вос полнить ее внутренне другим, нравственным, началом — сове том. Он понял на важном частном случае, что государственная власть, не ограниченная в своих правах, для достойного испол нения своих обязанностей должна опираться на двоякое содей ствие: на религиозный авторитет независимого священства и на свободный голос общественной совести в лице лучших людей, Носителей народной будущности. Петр добросовестно искал э той помощи и не нашел ее; в России не оказалось ни священ ника, ни пророка, которые могли бы сказать царю во имя Бо^Ией воли и высшего достоинства человеческого: «ты не дол жен, тебе не позволено, есть пределы вечные». Вместо этого и ЧУХовные, и мирские советчики, к которым он обращался за * Слова С М . Соловьева (Там же). * Там же.
460
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
разъяснением своей обязанности, указывали ему только на права его власти, в которых он сам нисколько не сомневался, но которые считал бесполезными для решения нравственного вопроса. X
Когда великий самодержец и преобразователь, воплощав ший в себе лучшие силы русского народа и государства, — представитель национально-государственного прогресса, — со знавая свою некомпетентность — окончательно решить по сове сти и правде важное и близкое ему дело, обращался к чужому авторитету и чужому совету, то не являлась ли тут наглядным образом та истина, что неограниченная власть, по праву при надлежащая монарху — как носителю национально-государ ственного единства, не только не исключает, а, напротив, тре бует содействия двух других начал: религиозного авторитета и нравственного совета? И не обнаруживается ли здесь с такою же наглядностью еще другая истина: что эти два восполняю щие политическую власть начала должны быть независимы от национально-государственной ограниченности, т. е. должны иметь значение универсальное, сверхнародное? Ясно, что те, к кому верховный представитель национально-политического единства, «отец отечества», обращается за свободною поддерж кою, чрез кого он хочет получить то, чего недостает для нрав ственной полноты его власти, — ясно, что они должны пред ставлять собою нечто большее и высшее, нежели отечество, — должны быть носителями всечеловеческого или всемирного со знания, которое так же относится к сознанию национально-го сударственному, как это — к родовому. Универсальное сознание является в жизни человечества в двух формах: как предание высшей и всеобъемлющей истины в ее уже данных, открывшихся в положительной религии начат ках, и как предварение будущего совершенного осуществления этих начатков в жизни всего мира. Люди священного предания хранят древний залог всемирного единства, или царства Божия; люди безусловного идеала предвидят, предсказывают и прибли жают его действительное наступление. Из самого различия этих двух назначений ясно, что первое служение имеет характер официальный, а второе — совершенно свободный. Блюстители данной всемирно-исторической святыни естественно образуют учреждение, называемое вселенскою церковью, с иерархиче-
ризантизм
и Россия
461
с ким порядком и преемством. Напротив, провозвестники иде ального совершенства не могут составлять определенного уч реждения, которое, по необходимости будучи несовершенным, противоречило бы их проповеди и отнимало бы у нее всякий смысл; представляя общество человеческое в его будущей все цел ости, эти люди не могут иметь настоящих полномочий от ограниченной его части, в ее данном преходящем состоянии. Поэтому если действие священника, опирающееся на твердый камень религиозного факта, имеет нравственно-обязательный авторитет, то голос пророка, говорящего во имя бесконечно сти высших духовных стремлений, имеет лишь силу совета нравственно-желательного. Петр Великий был и сознавал себя верховным представите лем настоящих интересов своего отечества. Он не имел никако го сомнения в том, что его сын, если останется жив, будет вели кою опасностью для будущности России и что, следовательно, видимая польза отечества требует устранить этого человека, а положительный закон давал для этого царю формальное право. Но самодержавие совести не позволяло ему довольствоваться ни сознанием государственной пользы, ни сознанием своего формального права. Нравственное чувство открывало ему ту истину, которая доселе остается закрытою для многих: что зем ные интересы и права только тогда имеют свое настоящее зна чение и достоинство, когда они связаны и согласованы с вечною правдою и высшим благом. А для определения этой связи в каждом случае, для согласования временных интересов госу дарственных и народных с вечными требованиями высшего по рядка совесть государя, как ясно показывает история визан тийская и русская, чтобы быть действительно самодержавною и исполнять свое назначение, должна быть по возможности ог раждена от преобладающего влияния личных немощей. Предо ставленная самой себе, совесть самодержца, как и всякого чело ч к а , может быть ослеплена страстью, обманута ложным Рассуждением и неведением, ослаблена личными грехами. Окончательное решение всякого дела, без сомнения, принадле жит этой единичной самодержавной совести, но для того, чтобы э то решение было добросовестно, оно должно быть предвари тельно проверено священным авторитетом религии и свобод ным советом лучших людей*. Понятно, что для действительно-
* Даже по римско-католическому учению, где монархическая идея в лице папы возведена на исключительную высоту, только те первосвященнические решения признаются исходящими ex cathedra и
462
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
го значения такой проверки представители этого авторитета ц этого совета должны быть и сознавать себя совершенно незави симыми в своем служении. Их голос должен служить истинно му благу государя и государства, а не личному произволу чело века. Таких независимых людей для авторитетного служения и свободного совета искал великий самодержец в своем деле и не нашел. Духовные чины отвечали ему как «лукавые царедвор цы», а начальные светские люди, вместо совета царю, нашли нужным пытать царевича. Великий ум преобразователя ясно видел истинную сущность самодержавия. Для того чтобы верховная власть была действи тельно неограниченною, совесть монарха должна быть свободна не только от внешних ограничений, но главным образом от внутренних ограничений, неизбежно налагаемых личною чело веческою слабостью, а для этого, т. е. для истинного своего са модержавия — на деле, а не на словах только, — она должна быть восполнена и проверена непреложным авторитетом рели гии и свободным советом лучших людей, истинных представи телей общественного целого. Виноват ли был Петр в том, что не имел перед собою ни самостоятельного церковного авторитета, ни свободы личного сознания? XI
Доныне не прекращаются обвинения Петра Великого в том, будто бы он унизил авторитет церкви и подавил свободу народ ной жизни. Но несостоятельность России в обоих этих отноше ниях ярко обнаружилась в церковно-народном расколе, который произошел за полвека до петровских преобразований и, следо вательно, не может быть поставлен в вину преобразователю. Если бы ответственность за ненормальные условия русской жизни нужно и можно было возлагать на одно лицо, связывать с одним именем, то это было бы никак не имя царя Петра, а разве только патриарха Никона. Так как нация в своем совокупном единстве и особенности всецело представляется властью государственною, то церковное потому имеющими непреложный или непогрешительный автори тет, которым предшествовало (кроме других, чисто религиозных условий) правильное ознакомление папы с мнением епископата -~ или посредством вселенского собора, или чрез формальные пись менные запросы и ответы.
пизанггшзм
и Россия
правительство может иметь самостоятельное значение и назна чение относительно народа и национального государства только тогда, когда ойо носит в себе и представляет собою сверхнарод ное, универсальное начало и, принадлежа данной стране, как месту своего служения, имеет, однако, высшую точку опоры в не этого народа и этого государства. Церковное правительство никак не может быть главою нации, поскольку нация уже имеет своего естественного и законного главу в лице государя. Ограни чиваясь одною национальною областью, не связанная действи тельно с каким-нибудь сверхнародным религиозным средоточием, духовная власть не может сохранить своей самостоятельности — иначе в одной стране, у одной нации оказались бы две верховные власти, два самодержавия, два высших вождя, или две головы на одном туловище. На самом деле церковное правительство отдельной страны не может быть подлинно «автокефальным», хотя бы и называлось таковым*; если оно, ограничиваясь од ною национальною областью, имеет здесь притязание на само стоятельную роль, то скоро на опыте познает бессмысленность таких притязаний, волей-неволей превращаясь всецело в под чиненное орудие светской власти. Но патриарх Никон именно имел притязания равняться с царем в его национально-государственной области — хотел быть другим государем России, пока не убедился, что на этой почве он мог быть только если не верным, то мятежным подданным. Голос Никона не мог иметь религиозного авторитета в глазах царя, потому что это был голос политического соперника. За притязаниями московского патриарха не скрывалось никакого высшего содержания, ничего такого, что делало бы его и при Царе необходимым для общего блага; поэтому он и был, как простой дубликат всероссийского государя, справедливо унич тожен за ненадобностью. Будучи неправ относительно государя и государства, Никон Не был прав и относительно народа. Он обратил всю силу своей власти не против действительных зол и бед народной жизни, а против невинных особенностей национального русского преда ния (в области религиозного обряда); и он боролся против этих особенностей не во имя каких-нибудь высших универсальных Начал, а только во имя другого, тоже местного предания (гре ческого). Самое столкновение и разделение из-за обряда не мог* В специальном смысле слово «автокефальность» обозначает только иерархическую независимость национальных церквей между со бою, не касаясь вопроса об отношениях к светской власти.
464
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
ло бы произойти, если б патриарх стоял на почве действительно вселенского, универсального предания, которое, по существу своему, дает место всем особенным преданиям, не исключая, а обнимая их собою, как различные частные выражения той же всеединой и всеобщей жизни. Но московский патриарх не был носителем вселенского хри стианства, а только византийского «благочестия», — того само го благочестия, которое забыло, что истинный Бог есть «Бог живых» 14. — Святыня, полученная нами чрез религиозное пре дание, — священное прошедшее христианства — может быть живою основой вселенской церкви, одухотворяющей нашу наци онально-государственную жизнь лишь тогда, когда это прошед шее не отделяется от настоящей действительности и от задач будущего. Эта святыня, это священное предание должно быть постоянною опорою современности, залогом и зачатком гряду щего. Чтобы руководить христианским царством, авторитет церковный прежде всего не должен отделяться от стремления к безусловному идеалу, т. е. от «духа пророческого». В этом его жизненная сила. Тогда только и вековечные формы преданной нам святыни воплощаются в живом и бесконечном содержании. Тогда эта святыня не только хранится нами как что-то кончен ное, и, следовательно, конечное, как что-то отдельное от нас и, следовательно, внешнее, — но и живет в нас самих, и мы жи вем ею, не переставая действует в нас, и мы действуем ею. Церковь, как вселенская или всемирная, т. е. как соедине ние всего с Богом, может быть и осуществлена действительно только чрез всемирную историю — в целой жизни всего челове чества, во всей совокупности времен и народов. Поэтому святы ню предания, т. е. данную основу церкви (в иерархии, догмате, таинствах), не должно брать как нечто себедовлеющее и завер шенное для нас в отдельности от настоящей и будущей жизни мира. Отделенная от своего целого и вечного смысла, признава емая только как завершенная или поконченная, святыня церкви необходимо теряет свою бесконечность, переходя в ограничен ные и мертвые формы: ограниченные, потому что завершенная святыня завершилась когда-нибудь и где-нибудь в известных внешних условиях и границах, — мертвые, потому что эти гра ницы явления, происшедшего когда-нибудь и где-нибудь, отде ляются здесь от жизни являемого, пребывающей везде и все гда. — Умерщвленное в Византии, священное предание стало показывать признаки жизни в России (напр<имер>, борьба св. Нила Сорского и его учеников за смысл христианства); но И здесь исторические условия не позволяли ему воскреснуть, а
пизантизм
и Россия
465
окончательно добили его, перед Петровской реформой, фанати ки московского византизма — Никон и иже с ним. XII Когда совершенство церкви полагается не впереди ее, а пе реносится, как это было в Византии, назад, в прошедшее, и это прошедшее принимается, таким образом, не за основу (как сле довало бы), а за вершину церковного здания, — тогда непремен но случается, что существенные религиозные требования и ус ловия человеческой жизни, которые должны исполняться всеми и всегда, приурочиваются исключительно к отдельным своим историческим выражениям и формам, — которые в этой отдельности могут только тяготеть над живым сознанием в виде внешнего факта. Это все равно, как если бы мы, например, духовное предание, связывающее нас с каким-нибудь великим писателем, отделили от содержания и внутренней формы его творений и приурочили исключительно к весьма несовершен ной типографической внешности старых его изданий, которые бы мы и старались с буквальною точностью воспроизводить, в этом полагая весь долг нашего уважения к великому автору. Таково было отношение византизма к делу Христову. Сущест венное и вечное в религиозной форме остается, конечно, и здесь, но уже не занимает более сознание, не интересует волю, — на первый план выступает случайное и преходящее, тщательно консервируемое; и самый поток христианского предания, за гражденный мертвящим буквализмом, уже не является в своем всемирном бесконечном просторе, но скрывается за частными особенностями временных и местных уставов. Такое замещение в византийских умах вселенского предания частным обнаруживается уже в конце VII века, сильнее прояв ляется в IX, а в XI — это есть уже как бы поконченное дело. Непреложным свидетельством этого печального факта служат те поводы, по которым совершилось разделение церквей, или, точнее, разрыв церковного общения между Византией и Ри№ом. О нравственных и культурно-политических причинах этоГо разрыва мы здесь говорить не будем*; но весьма характерис тичны для византизма церковный повод и предлог, в которые облеклись эти причины. * Эти причины рассмотрены мною в соч. «Великий спор и христиан ская политика» (гл. III и IV).
466
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
Знаменитый Фотий 15 уже в начале столкновения своего с Римом (не захотевшим признать законность его патриаршества при жизни неотрекшегося законного патриарха, св. Игнатия 16 ) во втором письме к папе Николаю (861 г.) обращает внимание на некоторые внешние особенности латинской церкви, как-то: бритье бороды и темени у священников, посты в субботу и т . ц , Сам Фотий был и слишком образован вообще, и слишком тесно связан с умственным наследием великих учителей церкви, чтоб придавать существенное значение таким мелочам и видеть в них препятствие ^церковному единству; однако в своих указа ниях он ясно намекал на то, что эти обрядовые разности могут послужить оружием против Рима. И он сам, несколько лет спу стя, воспользовался этим оружием в своем окружном послании к восточным патриаршим престолам (867 г.), где он осуждает (наравне с filioque), как ересь, нечестие и яд, те самые обрядо вые и дисциплинарные особенности западной церкви, которые он же шесть лет назад признавал за вполне позволительные ме стные обычаи. Этот факт, во всяком случае, показывает, что в среде восточной иерархии, к которой обращался Фотий, было довольно таких людей, для которых всякое наружное отличие от местных восточных форм церковного быта являлось равно сильным отступлению от вселенских преданий, — казалось ере сью и нечестием. Если эти люди были благочестивы, то в их благочестии, привязанном исключительно к своему, родовому, местному, было слишком много старого языческого элемента. Таких людей в византийской церкви было немало уже при Фотий; через два столетия такими являются там чуть не все. Когда в половине XI века патриарх Михаил Керулларий 17 в своем послании к епископу Иоанну Транийскому, а затем Ни кита Стифат (Пекторат) 18 в своих полемических сочинениях торжественно и беспощадно осуждают латинян, как еретиков, за то, что они постятся по субботам, не поют аллилуйя великим постом, едят (будто бы) мясо удавленных животных, терпят бритых священников, епископов с перстнями на пальцах и употребляют для евхаристии пресный, а не квасной хлеб, — то этот приговор уже не вызывает в Византии никакого протеста или сомнения, так что взгляд, выразившийся в таких обвине ниях, можно считать за решительно господствующий в грече ской Церкви. Вот как далеко лежат корни нашего русского рас кола! На первый план в этой полемике XI века, в которой вполне выразился характер церковного византизма, стоит, как извест но, вопрос об опресноках, в силу чего западное христианство
рияантизм и Россия
467
было тогда предано проклятию как ересь опресночников, или бесквасников (азимитов)19. В восточной половине христиан ского мира издревле употреблялся для евхаристии квасной хлеб, яо пока вселенское значение церкви и ее таинств ясно понима лись восточными христианами, никому не приходило в голову свой частный обычай возводить на степень общеобязательного -требования, и установившийся в западных странах противопо ложный обычай употреблять для евхаристии пресный хлеб ни кого не соблазнял на Востоке и нисколько не мешал полному общению с Западом. Но с развитием византизма взгляды изме нились, и в XI веке спор об опресноках кончается разделением церквей. Привходящая подробность обряда принимается за су щественное условие таинства, и особенностям местного обычая приписывается общеобязательность вселенского предания. Значению спорного вопроса, свидетельствовавшего об умале нии и измельчании религиозного смысла, соответствовало и ка чество аргументов. Превосходство квасного хлеба доказывалось тем, что он есть хлеб живой, одушевленный; ибо имеет в себе соль и закваску, сообщающую ему дыхание и движение, тогда как латинский опреснок суть хлеб мертвый, бездушный, и даже недостойный называться хлебом, будучи «как бы кусками грязи». Можно только пожалеть, что преимущества жизненно сти и соли остались в квасном хлебе, а не сделались отличитель ными свойствами византийского ума. Впрочем, действительное основание в пользу употребления квасного хлеба, очевидно, было то, что оно есть свой, греческий обычай, — тогда как употребление опресноков есть обычай чужой, латинский. Этот господствующий мотив невольно высказывается в постановле нии константинопольского (патриаршего) синода, произнесшего в 1054 г. анафему на папских легатов и на всю западную цер ковь. «Некоторые нечестивые люди, — говорится в этом поста новлении, — пришли из тьмы Запада в царство благочестия и в сей Богом хранимый град, из коего как из источника истекают воды чистого учения до концов земли». Действительное нече стие этих некоторых людей состояло в том, что они были чужие, что они пришли с Запада, тогда как царство благочестия и ис точник чистого учения может быть только здесь, у нас, на Вос токе, в нашем городе, — хотя бы это «чистое учение» сводилось к тому, что в одном сорте хлеба есть душа, а в другом — нет. Любить и беречь свое, родное — дело естественное и справедли вое. Нужно только при этом помнить две вещи: во-первых, что своего обычая нельзя навязывать другим, для которых он не Св ой, а во-вторых, что есть на свете нечто высшее своего и чу-
468
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
жого и что настоящее место этому высшему — во вселенской Церкви Божией. Итак, византизм со стороны религиозной и церковной укло няется от полноты христианства не в том, что почитает церковь как сверхъестественную святыню, сохраняемую неизменным преданием (ибо она такова и есть по основе своей), а в том, что, выделяя элемент предания из жизненной целости всемирной религии, он ограничивает и умаляет самое церковное предание, приурочивает его к одной части церкви и к одному прошедше му времени, — превращает вселенское предание в предание местной старины.
XIII
Движение к партикуляризму в церкви не остановилось на византизме, но последовательно шло дальше. После того как вселенское православие превратилось в византийское, или гре ко-восточное, из него начали выступать новые национальные обособления. В этом отношении наш русский раскол старооб рядчества есть лишь дальнейшее последствие византизма, или, точнее, естественная реакция против него, на той же почве. В этом его историческое оправдание. Когда Византия была царствующим градом, главным поли тическим средоточием христианского Востока, и греки визан тийские были господствующим народом в православном мире, тогда на этом основании (другого не было) Константинополь получает центральное значение, и в Церкви восточной архи епископ Константинопольский называет себя вселенским пат риархом; частное византийское предание возводится на степень вселенского и общеобязательного, и православная церковь для восточных христиан становится синонимом Церкви греческой. Но вот в XV веке, с одновременным падением Константинополя перед турками и освобождением России от татар, политическое средоточие христианского Востока переходит из Византии в Москву; господствующим народом «благочестивого закона» вместо греков становятся русские. На тех же самых историче ских основаниях, на которых Константинополь, как царствую щий град, признал себя вторым Римом, полноправным преемни ком первого, Древнего Рима, — на тех же самых исторических основаниях новый царствующий град, столица восточного пра вославия — Москва — была объявлена, как мы знаем, полно-
дизантизм
и Россия
469
правною наследницею всех преимуществ и притязаний Визан тии — н е только политических, но и церковных. Россия получила православное христианство из Византии уже в том виде, который оно имело там в X и XI веке; вместе с православием она получила и церковный византизм, т. е. изве стный традиционализм и буквализм, утверждение временных и случайных форм религии наряду с вечными и существенными, местного предания наряду с вселенским. Но раз было принято такое смешение и местной форме религиозного предания при писано безусловное вселенское значение, то естественно возни кает у наших предков вопрос: почему же это значение должно принадлежать именно греческому местному преданию, а не рус скому, особенно теперь, когда греки утратили все свои прежние действительные преимущества? Этот вопрос решался очень определенно такими людьми, как известный Арсений Суханов 20 , доказывавший огорченным фанариотам 21 , что теперь средото чие вселенной уж не в агарянском 22 Стамбуле, а в благочестивой Москве; что наш великий государь в греках не нуждается; что он сам установил у себя еще большую полноту церковную, чем та, что была в Византии; что у него патриарх всероссийский вместо папы римского, а при нем четыре митрополита вместо восточных патриархов. Но кроме могущества Москва имела пе ред Византиею, покоренною неверными, и внутреннее превос ходство. Являлось искреннее опасение, что под мусульманским владычеством грекам трудно сохранить чистоту православия, что они могут пошатнуться в самой вере. Значит, истинное бла гочестие должно сохраняться только в России, находящейся под благочестивыми государями; значит, истинным православ ным преданием должно почитать местное предание русской, а не греческой Церкви. И вот подобно тому, как в IX—XI веках темный патриотизм византийских греков заставлял их видеть сущность правосла вия в квасных хлебах и небритых бородах греческих священни ков, точно так же в XVI—XVII вв. такой же темный патриотизм Московских людей заставил и их видеть существо благочестия в Незначительных местных особенностях русского церковного обычая. Эти особенности, каковы бы они ни были сами по себе, становятся неприкосновенною святынею, и на место веры Хри стовой, вечной и всемирной, в умах этих благочестивых людей ^заметно становится «старая русская вера». С высшей точки зрения вселенского христианства положе ние русских старообрядцев было неправильно. Но были ли они **еправы в историческом смысле, по отношению к своим тог-
470
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
дашним, а отчасти и теперешним противникам, — это другой вопрос. Дело в том, что прямые их противники — патриарх Никон и его единомышленники — стояли и стоят вовсе не на точке зрения вселенского христианства, а так же, как и старо обрядцы, на точке зрения местного буквализма, но только не московского, а прежнего византийского. Известны слова патри арха Никона: «По роду я русский, но по вере и мыслям — грек». Если можно быть по вере греком, вместо того чтобы быть просто христианином, то отчего же не быть по вере русским? Старая русская вера не должна иметь силы перед всемирною христианскою верой, но перед старою греческою верой она во всяком случае имеет равные с тою права. В «Деяниях» Московского собора 1654 г. рассказывается, каким образом патриарх Никон начал то исправление церков ных книг, из-за которого произошел наш раскол. Здесь с пол ною ясностью можно видеть сущность тех воззрений, которых держался московский патриарх, и действительный характер нашего церковного спора. «Входя в книгохранительницу (Ни кон) обрете ту грамоту, в ней же писано греческими письмены, како и коим образом в царствующем граде Москве начаша пат риархи поставлятися; написана же сия грамота в лето 7097 (т. е. 1589)... И обрете еще книгу, писанную с собору вселен ских патриархов греческими же письмены: бе же собор той в Новом Риме, в Константинополе, в лето 7101 (т. е. 1593)... В коей книзе соборные глаголы сицевы: "Яко понеже убо совер шение прият православных церковь не токмо по богоразумия и благочестия догматом, но и по священному церковных вещей уставу*, праведно есть и нам всякую церковных ограждений новину потребляти, — и яже наученная невредима, без прило жения же коего-либо и отнятия приемлющим... И яко да во всем велика Россия православная со вселенскими патриархи ** согласна будет". Прочет же сию книгу государь, святейший патриарх Никон, в страх велик впаде, не есть ли что погрешено от их православного греческого закона ***. И нача в нуждных разсмотряти, еже есть символ правоелавныя веры: верую во единаго Бога и прочая, и узре на сакке святительском, его же от грек в царствующий град Москву прежде 250 лет принесе * То есть: так как православная Церковь завершена, или достигла совершенства, не только со стороны догматического учения, но и со стороны церковной дисциплины и обряда, то и т. д. * Т. е. греческими. * Т. е. нет ли (у нас) какого-нибудь уклонения от их православного греческого закона.
пизангпизм и Россия
471
фотий, российский митрополит, символ правоелавныя веры во ображен греческими шитыми письмены, во всем согласующей святей восточней Церкви: потом узре той же символ в москов ских в новых в печатных книгах, и многая обрете несогласия». Известно, в чем состояли эти многие несогласия, испугавшие патриарха Никона. Во втором члене Символа вместо «рожденна, не сотворенна» в московских книгах было напечатано: «рожденна, а не сотворенна»; в седьмом члене вместо «Его же царствию не будет конца» в московских книгах стояло: «Его же царствию несть конца»; в осьмом члене вместо «и в Духа Святаго, Господа животворящаго», в печатных московских книгах читалось: « и в Духа Святаго, Господа истиннаго и жи вотворящаго»... «Таже и святую литургию раземотрев, обрете в ней ово прибавлено, ово же отъято и превращено. По сем и во иных книгах узре многая несходства» *. Все эти многие несход ства в чине литургии и в иных книгах были того же рода, как и указанные в символе. Никон, будучи, как сам он заявляет, по вере греком, вполне разделял то основное заблуждение византизма, что будто бы «совершение прият православных Церковь», и хотя решитель но невозможно было бы определить, когда же именно она «при ят совершение», но он твердо верил, что это произошло когдато в Византии и что это совершение обнимает собою безусловно все в церкви и не допускает изменения в малейших подробнос тях. Так, по его словам в «Скрижали», «страшна заповедь их, св. вселенских соборов, равне подлагает анафеме и прилагаю щего, и отъемлющаго, и применяющаго наименьшее письмя, даже едину черту или йоту, еже есть i, в символе... Яко отнюдь не подобает в символе веры или мало что, или велико, ни гласа, ни склада, тамо положеннаго, предвизати, или пременити, но Цело подобает хранити то всею силою и вниманием, аки зеницу °ка, да не под анафему толиких и толь великих святых отец себя подложим» **. XIV Дело патриарха Никона носило печать тройной неправды. Первою неправдою — и тут византизм был ни при чем — долж* См. иеромонаха Пафнутия «Записки», изд. Моск<овского> Обще ства истории и древностей российских, 1877, II, 20. * См.: Там же. С. 15, 16.
472
Вл. С. СОЛОВЬЕВ
но признать его клерикализм, в силу которого он стремился религиозный авторитет превратить в политическую власть, стать другим государем в России, в ущерб единодержавной вер ховной власти царской; вторая его неправда, в которой он явил ся всецелым и крайним византийцем, была против вселенского христианства, которое он со слов греков объявил поконченным, «совершение приявшим», — подменяя живую религиозную ис тину мертвым буквализмом местного предания; третья его не правда была против русского народа, которому он произвольно навязывал этот чужой буквализм, несправедливо осуждая и с жестоким насилием истребляя невинные особенности наших собственных отеческих преданий. Объявляя себя по вере греком, Никон оказался по замыслам и нраву совсем не греком, а неуместным и неудачным подража телем средневекового папства. И весьма замечательно — как пример строгой исторической логики, — что греческие иерар хи, призванные в Москву для суда над Никоном, осудили его только за ту вину, в которой он не был византийцем, в которой они действительно не могли ему сочувствовать или быть за него ответственными, — они осудили его за сопротивление царю и за присвоение политической власти; а в двух других его винах, в которых главная доля принадлежала византийскому наследию, не только он был ими оправдан, но они еще и завершили его дело, предав русских старообрядцев торжественному и беспо щадному проклятию, как преступников, подлежащих и цер ковным и «градским» казням (Московский Большой собор 1666—1667 гг.). В этом печальном деянии наряду с греками участвовала и вся русская иерархия, и нанесла самой себе роковой удар. Справедливо отказавшись, в осуждении Никона, от его клери кальных притязаний, она вместе с тем, обратившись к государ ственной помощи для насильственного подавления раскола, ут ратила свою независимость и стала зараз недолжным образом в служебное отношение к государству и в притеснительное — к народу. Какую же возможность имел Петр Великий отнять у «церк ви», т. е. у русской иерархии, ту самостоятельность и тот ду~ ховный авторитет, которых она сама себя лишила еще раньше его рождения? Он, напротив, безуспешно попытался восстано вить этот духовный авторитет. В деле великой важности для него и для государства он обратился к священному чину, как высшей (в религиозно-нравственном смысле) инстанции, за ДУ ховным указанием и поддержкой. Его ли вина, что он вместо
Пизантизм
и Россия
473
этого получил только византийский камень мертвого буквализ ма и византийскую змею лукавой лести? Через три года после того, как русская иерархия на царское требование авторитетного руководства сумела только ответить: «сердце царево в руце Божий», рука Божия вложила в сердце царево мудрое решение окончательно отменить патриаршество й учредить духовную коллегию, или синод, для заведования церковными делами под наблюдением и руководством «из офи церов доброго человека, который бы синодское дело знал и сме лость имел». Эта коллегия получила от царя регламент, и ее члены, помимо общей верноподданнической присяги, должны были в качестве церковного правительства присягать государю, как верховному, или «крайнему», судии сей коллегии. Включение русской Церкви как одного из «ведомств» с цент ральною коллегией во главе в общий состав государственного управления на одинаковых началах с другими ведомствами вполне отвечало истинному положению дела, и осуждать Петра Великого за то, что он не поддерживал искусственно явную фикцию самостоятельной духовной власти, — значит осуждать его за то, что он не хотел лгать перед самим собою и перед исто рией. Воображают, что церковная иерархия лишилась незави симости и авторитета вследствие учреждения синода, тогда как совершенно ясно, что синод мог и должен был быть учрежден вследствие того, что иерархия уже прежде лишилась самостоя тельности и авторитета. Церковное управление уже на деле превратилось в отрасль государственного прежде, чем было объявлено в этом качестве официально. Это была одна из наибо лее естественных, правдивых, а потому и прочных реформ Пет ра Великого. Почти все основанные им коллегии исчезли или подверглись коренным переменам, одна «духовная коллегия», руководимая «знающим и смелым» обер-прокурором, вот уже почти два века остается во всей своей неприкосновенности, — явное доказательство, что это учреждение не было создано лич ным произволом, а вызвано действительными условиями на шей исторической жизни, сохраняющими до сих пор свою с илу. А следует ли признать эти условия нормальными с выс шей точки зрения — это другой вопрос. Почувствовать их не нормальность и пострадать от них нравственно пришлось само му великому преобразователю в самую трагическую минуту его ^изни, — но изменить их было не в его власти... < ^ 5 ^
<£*^
M. H. ПОКРОВСКИЙ Русская история с древнейших времен <фрагмент> 5. НОВОЕ ОБЩЕСТВО
Завоевание феодальной России торговым капиталом, каким бы временным и непрочным оно ни было, должно было сопро вождаться крупными изменениями в быте русского общества. На всем протяжении своей тысячелетней истории с этой сторо ны последнее не переживало, вероятно, более резкой по внеш ности перемены. Она особенно поразит нас, если мы взглянем на это общество сверху. На самом верху пирамиды, там, где еще так недавно высилось нечто вроде живой иконы в строгом визан тийском стиле, медленно и важно выступавшей перед глазами благоговевшей толпы, выступавшей лишь на минуту, чтобы тотчас же вновь скрыться в темной глубине теремов, теперь вид нелась нервная, подвижная до суетливости фигура в рабочей куртке, вечно на людях, вечно на улице, причем нельзя было ра зобрать, где же кончалась улица и начинался царский дворец. Ибо и там и тут было одинаково бесчинно, шумно и пьяно, и там и тут была одинаково пестрая и бесцеремонная толпа, где царс кого министра в золоченом кафтане и андреевской ленте толкал локтем голландский матрос, явившийся сюда прямо с корабля, или немецкий лавочник, пришедший прямо из-за прилавка. Чем дальше от дворца, правда, тем перемена чувствовалась меньше. Уже служилый человек, довольно охотно надев на себя немецкий костюм и несколько менее охотно сбрив бороду, сидя в учрежденной по заморскому образцу коллегии, не прочь был по старине поместничаться со своим соседом, дома же держал У себя все по старому чину и если пускал к себе иной день улицу» то лишь с великою неохотой и по строгому царскому указуНиже служилых шла плотная масса «раскольников и борода-
А .
русская история с древнейших времен
475
чей», которых перемена не коснулась даже и внешним образом 0 которые еще на полтора столетия, до романов Печерского 1 и комедий Островского 2 , сохранили свой «быт» во всей его непри косновенности. И уж совсем никакой перемены нельзя было за метить в многомиллионной мужицкой массе: прежнее крепост ное ярмо ее ничуть не облегчилось от новых порядков, а новая, капиталистическая барщина с ее утонченными способами эксп луатации была еще далеко впереди. Употребляя старофранцуз ские термины, «двор» изменился сильнее, чем «город», а деревня совсем не изменилась. Но «двор» был центром совершившегося экономического переворота — мы видели значение царского хо зяйства в деле образования торгового капитала; «город» был те атром этого переворота, и если теперь, конечно, мы не станем говорить о «петровской культуре» как о какой-то новой эре для всего русского народа — черед его «европеизации» наступил лишь во второй половине XIX века, — то все же задача просле дить влияние перемены в народном хозяйстве вплоть до «быта» и «нравов» остается не лишенной интереса. Тем более что мы имеем здесь последовательность явлений, не составляющую на циональной особенности русского народа. Сходство того, что происходило в России начала XVIII века, с тем, что знакомо за падноевропейской истории XVI, — иногда фотографическое. И это фотографическое сходство не менее поучительно, нежели тот всем привычный факт, что город, возникающий в начале XX века где-нибудь в глуши южной Африки, как две капли воды будет похож на город, который одновременно строят в Канаде или даже на европейских «концессиях» Китая. Утоми тельное однообразие буржуазной культуры нашего времени на добрую долю объясняется громадной ролью, какую играет в со временной жизни техника, одинаковая под всеми широтами и Долготами. Общество начала XVIII века было еще почти столь же примитивно в этом отношении, как и его предшественники на два столетия раньше. Стоит почитать переписку француз ских чиновников придворного и дипломатического ведомств, ре шавших в 1717 году трудную задачу: как им переправить из Кале в Париж русского царя с его свитой — десятка четыре на роду, не больше чем на пару вагонов теперешнего экспресса. А тогда люди не знали ни днем, ни ночью покоя от мысли: где Достать столько экипажей, чтобы поместить в них такую толпу? И смогли выйти из затруднения, только сделав перевозку знат ных путешественников натуральной повинностью местного крестьянства. Общество, так еще мало умевшее бороться с при родой, должно было гораздо более нашего зависеть от времени и
476
М. Н.
ПОКРОВСКИЙ
пространства. Тем удивительнее смотреть, как русские совре менники Петра до мелочей воспроизводят отдаленный от них на два столетия и большинству из них совершенно незнакомый итальянский и фландрский «ренессанс». Возьмем классическую характеристику этого последнего, сделанную в свое время Тэном 3 . «Живописные праздники, ко торые давались во всех городах, торжественные въезды, маска рады, кавалькады составляли главное удовольствие народа и государей... Когда читаешь хроники и мемуары, видишь, что итальянцы хотели сделать жизнь роскошным празднеством. Все другие заботы им казались глупостью». Мы не должны смущать ся этим общим определением— «итальянцы»: в приведенных автором примерах мелькают имена Гадеаццо Сфорцы 4 , герцога миланского, кардинала Пьетро Риарио, Лаврентия Медичи 5 , папы Александра VI 6 или Льва X 7 . Итальянцы, стремившиеся превратить свою жизнь в роскошный праздник, — это опятьтаки «двор» и отчасти «город»: итальянское крестьянство жило и тогда так же, как двести лет раньше и как двести лет спустя. Приглядитесь к подробностям этого «роскошного праздника». У папы Льва X был шут, монах Мариано, «страшный обжора, который мог проглотить сразу вареного или жареного голубя и мог съесть за один присест сорок яиц и двадцать цыплят». Папу очень забавляла картина, где Мариано был изображен, окру женный всячески издевавшимися над ним чертями. В присут ствии папы представляют комедию, один сюжет которой, любез но объясненный предварительно публике папским нунцием, заставил покраснеть присутствовавших французских диплома тов. А можно себе представить, насколько целомудренны были эти современники Франсуа I 8 , «тешащегося короля» (le roi qui s'amuse)! Когда публика расходилась после этого спектакля, была такая давка и толкотня, что счастлив был тот, кому только «чуть-чуть» не сломали ногу. А накануне папа смотрел турнир между двумя кавалькадами: одна была одета в костюмы мавров, другая — в испанские. Дрались «только» палками, «что было очень красиво видеть и безопасно». Но на другой день был бой быков, уж не столь безопасный: во время него было убито три человека и две лошади. Потом опять была комедия, на этот раз не понравившаяся папе, — автора ее в наказание завернули в одеяло и подбросили кверху с таким расчетом, чтобы он ударил ся животом о подмостки сцены *. * «Philosophie de Tart». I. 175.
русская история с древнейших времен
477
Возьмем теперь записки какого-нибудь современника петров ской реформы, имевшего случай наблюдать Россию «сверху», хотя бы известный дневник Берхгольца 9 . Вам покажется, что русские подобно итальянцам XVI века решили всю свою жизнь превратить в сплошной праздник и считают все остальное глу постью. С раута в Летнем саду мы попадаем на бал во дворце, с бала — на спуск нового корабля, что стоит десяти балов, со спус ка корабля — на маскарад по случаю Ништадтского мира. Не правильно сказать «на маскарад», ибо их было несколько и каж дый длился по нескольку дней. Густая пелена винного угара висит над всей этой чрезвычайно обстоятельной и многоречивой одиссеей голштинского двора в Петербурге, рассказанной Берхгольцем, и не без вздоха облегчения сообщает он иногда (так редко!), что «сегодня разрешено было пить столько, сколько хо чешь». Ибо обыкновенно пить было обязательно, сколько хочет царь... Лаврентий Великолепный, тщетно пытавшийся достать слона для одной из своих процессий, мог бы позавидовать Пет ру, к услугам которого был целый зверинец. И уж, наверное, никакому итальянскому князю не удалось бы устроить такого маскарада, который подарила Петру русская зима, когда целый флот двигался по улицам Москвы на санях. Экипаж самого царя представлял точную копию — в миниатюре — только что спу щенного недавно величайшего корабля русского флота «Миро творца» (он, конечно, назывался по-голландски — Fridemaker). На нем было несколько мальчиков-юнг, проделывавших все морские эволюции, «как самые лучшие и опытнейшие боцма на». По команде Петра они ставили паруса, как требовало на правление ветра, «что оказывало хорошую помощь 15 лошадям, которые тащили корабль». Он был вооружен 8 или 10 настоящи ми пушками, из которых Петр салютовал время от времени, а ему отвечал с другого такого же «корабля» валахский госпоДарь, ехавший в конце поезда. Всего было около 60 саней — 25 дамских и 36 мужских, причем самые маленькие везли 6 ло шадей. А перед этим «серьезным», или «настоящим», маскара дом шла еще шутовская процессия «князя-папы» с его кардина лами и божеством морской стихии — Нептуном. Император, по Вс ему судя, забавлялся истинно по-царски. Сколько стоило это Удовольствие государю, который любил говорить, что «копейка Рубль бережет», не нужно спрашивать. То была притом не перВа я забава такого рода на протяжении очень короткого времени: ?^его за несколько месяцев перед тем все по случаю того же "йШтадтского мира был роскошный маскарад в Петербурге, Длившийся тоже несколько дней и происходивший попеременно
478
М. Я .
ПОКРОВСКИЙ
то на суше, то на Неве. В этом маскараде участвовало до тысячи масок. Дамы были одеты пастушками, нимфами, арапками, мо нахинями, арлекинами, скарамушами, а впереди них шла импе ратрица со всеми фрейлинами и статс-дамами и костюмах гол ландских крестьянок. Мужчины шли в костюмах французских виноделов, гамбургских бургомистров, римских воинов, турок, индейцев, испанцев, персиан, китайцев, епископов, прелатов, каноников, аббатов, капуцинов, доминиканцев, иезуитов, ми нистров в шелковых мантиях и огромных париках, венециан ских нобилей, корабельных плотников, рудокопов и, наконец, русских, бояр в высоких собольих шапках и длинных парчовых одеяниях, «также и с длинными бородами, и ехали на живых ручных медведях». А за ними, замыкая шествие, вертелся в огромном беличьем колесе царский шут, «очень натурально изображавший медведя». Шел индийский брамин, увешанный раковинами, в шляпе с широчайшими полями, и краснокожие, покрытые разноцветными перьями. Два часа двигалось это ше ствие перед глазами от мала до велика собравшихся на Сенат скую площадь петербуржцев, а впереди него неутомимо колотил в барабан сам царь, одетый то голландским боцманом, то фран цузским крестьянином, но не расстававшийся со своим шумным инструментом ни при каком костюме. Берхгольц много раз повторяет, что все в процессии было очень «натурально». Те способы, какими Петр подготовлял «эту натуральность», весьма живо напоминают нам шутки Льва X с его «братом Мариано». В числе других масок шел, например, Бахус «в тигровой шкуре, обвешанный гроздьями винограда». «Он очень натурально представлял Бахуса: это был необыкно венно толстый, низенький человек, с очень полным лицом, его целых три дня перед тем непрерывно поили, не давая ему ни минуты спать». Тут здоровье бедного Бахуса было принесено в жертву как-никак «искусству». Но Петр любил шутить на чу жой коже и просто ради самой шутки, без всяких дальних расче тов. Во время речной части маскарада его знаменитого «князяпапу» везли через Неву на особого рода машине, состоявшей из плота, на котором поставлен был котел, наполненный пивом; посреди котла в огромной деревянной чашке плавал несчастный «всешутейший патриарх», а сзади, на бочках, плыли ни живы ни мертвы его не менее несчастные кардиналы. Когда «машина» подошла к берегу и ее пассажиров нужно было высаживать, те, кому царь поручил эту операцию, по специальному приказу ой' рокинули чашку с князем-папой, и тот принял пивную ваннУМы уже очень недалеко от того автора комедии, которого п°
русская история с древнейших времен
4,19
папскому приказу подбрасывали на сцене, как мячик. Сейчас мы будем к нему еще ближе. На обеде у канцлера Головкина «царь забавлялся над кухмистером царицы, подававшим на с тол: когда он поставил перед царем блюдо с кушаньем, тот схватил его за голову и сделал ему рожки над головой». Это был деликатный намек на то, что жена кухмистера была когда-то ему неверна, каковое обстоятельство Петр в свое время ознаме новал тем, что велел повесить над дверями кухмистерова жили ща пару оленьих рогов. Объект царских шуток относился к ним не очень терпеливо, и царские денщики должны были во все время крепко держать его сзади, чтобы он не вырвался. Он отби вался, и уж совсем не на шутку: один раз схватил царя за паль цы так, что чуть не сломал. Подобные сцены происходили по стоянно у Петра с этим человеком, как объяснили Берхгольцу, но тем не менее Петр всякий раз, как его видел, принимался его дразнить. За двадцать лет раньше Корб 10 был свидетелем сцены в том же роде, но еще более выразительной. Дело было на «рос кошно устроенном пире», притом в гостях у цесарского посла. В числе приглашенной вместе с царем знати был боярин Головнин, который «питал врожденное отвращение к салату и упот реблению уксуса; царь велел полковнику Чамберсу возможно крепче сжать боярина и сам стал насильно запихивать ему в рот И нос салат и наливать уксус до тех пор, пока Головин сильно закашлялся и из носа у него хлынула кровь». Глава христианской церкви в XVI веке находил удовольствие смотреть на «шутки чертей» с фра Мариано и на представление комедии, один сюжет которой заставлял краснеть соотечествен ников Рабле 11 . Главе всемирного православного царства в нача ле XVIII века доставляло особенное наслаждение издеваться над Церковными обрядами. Мимоходом мы уже упоминали «князяпапу», конечно, знакомого читателю хотя по имени. Выступле ние его с его коллегией кардиналов представляло собою самый Диковинный (sonderbarste) номер маскарада, описанного Берхгольцем. Коллегия состояла из «величайших и распутнейших пьяниц всей России, но притом все людей хорошего происхо ждения». Мы не будем повторять наивных объяснений этого «обряда», которые повторяет Берхгольц со слов петровских при борных: что это была будто бы не то сатира на пьянство (вопло щением этой сатиры с удобством мог служить сам царский двор т °го времени), не то издевательство над католической церковью, 0 Которой Петру не было никакого дела. Свидетельство челове ка, который был очевидцем основания «всешутейшей колле г и » , не оставляет никаких сомнений, что католицизм тут ни
480
М. Я .
ПОКРОВСКИЙ
при чем. «Теперь не надобно сего забыть и описать, коим обра зом потешной был патриарх учинен», — начинает свое описа ние Петровой потехи князь Куракин в своей «Гистории о царе Петре Алексеевиче» 3 . И хотя он старается ослабить впечатление своих читателей кое-какими оговорками, что «одеяние было по делано некоторым образом шуточное, а не так власное, как на приклад патриарху», но и он не мог умолчать, что «вместо Еван гелия была сделана книга, в которой несколько стклянок с вод кою» , и что окарикатурение торжественного шествия патриарха на осляти в вербное воскресенье было одною из главных потех; в этот день «патриарха» возили на верблюде «в сад набережной к погребу фряжскому». А другой очевидец, Корб, оставил нам еще более наглядное описание одной из церемоний. 21 февраля 1699 года «патриарх» освящал лефортовский дворец; при этом были воспроизведены все подробности церковного обряда, куре ние ладаном (вместо ладана курили табаком) и т. п., а вместо креста при освящении служили две трубки, положенные попе рек одна на другую. Это последнее обстоятельство чрезвычайно сильно поразило воображение набожного католика: «Кто пове рит, — заканчивает свой рассказ Корб, — что составленный та ким образом крест, драгоценнейший символ нашего искупле ния, являлся предметом посмешища?» Но те, кто ближе был знаком с делом, поверили бы и не этому. Надругательства над Евангелием и крестом были самой невинной еще частью «шутошного» ритуала. Как в свое время очевидец не решился пере дать содержание представлявшейся на папском театре комедии, а только дал понять, какое впечатление произвела она на зрите лей, так князь Куракин не решается подробно описывать, в чем состояла церемония поставления «патриарха». «В терминах та ких, — кратко говорит он, — о которых запотребно находим не распространять, но кратко скажем — к пьянству, и к блуду, и к всяким дебошам». А в описании царских потех наш автор явля ется большим реалистом и также приводит образчики таких «шуток» Петра, которые в наше время удобнее не цитировать. Можно себе представить, о чем даже и он находил нужным мол чать! * Были ли это просто цинизм и грубость, как объяснил петров скую «юмористику» здравомыслящий немец Фоккерод? У на стоящего Ренессанса шутки над монахами переходили в серьез* См. «Архив кн. Ф. А. Куракина». 1. С. 74. — О церемонии избрания князя-папы кое-что сообщает Фоккерод, к которому мы и отсылаем читателя. См. также: Семевский М . Петр Великий как юморист.
история
с древнейших
времен
481
ное отрицание церковной традиции. Над священными вещами смеялись потому, что они в глубине души уже перестали счи таться священными. Когда папы почувствовали это, они пере стали шутить с огнем и монахов-шутов при папском дворе сме нили иезуиты. Но гуманизм не ограничивался папским двором, и вне этого последнего оставалось достаточно места, где торже ствовало «светское настроение», дававшее себя знать уже не од ними шутками. Была ли доступна эта серьезная сторона религи озного вольнодумства самому Петру? Современники рисуют его в этой области человеком старых привычек, не пропускавшим церковных служб, любившим подпевать певчим на клиросе и никогда не входившим в церковь в немецком парике. Это был единственный случай, когда царь сам отступал от заведенной им западной моды. Но когда дело заходило не о безобидных уступ ках обычаю, когда этот обычай сталкивался с тем, что было практически нужно, Петр оказывался более свободным мысли телем, чем можно было ожидать от человека таких консерватив ных привычек. Во время кампании 1714 года петровское интен дантство нашло весьма благочестивым делом кормить солдат в петровский пост постной пищей. Присмотревшись к результа там этого благочестия, Петр написал его виновнику, Кикину: «Святое ваше распоряжение — на пять недель снятков ржавых и воду — солдаты две недели употребляли, отчего без невелика 1000 человек заболело и службы лишилось, отчего принужден я закон ваш оставить и давать масло и мясо... Правда, когда бы шведов так кормить, дело б изрядно было, а нашим я не вот чим». К раскольникам, изображавшим антихриста и его воин ство в мундирах петровской гвардии, Петр не имел оснований относиться особенно благосклонно. Но раскол был силен среди купечества, и с этим не мог не считаться царь, который даже изза границы готов выписывать обанкротившихся купцов. Узнав, что купцы-староверы «честны и прилежны», Петр высказал сентенцию, может быть и приукрашенную его позднейшим ис ториком, но едва ли сочиненную этим последним: «Если они подлинно таковы, то по мне пусть веруют, чему хотят, и когда Уже нельзя их обратить от суеверия рассудком, то, конечно, не пособит ни огонь, ни меч; а мучениками за глупость быть — ни они той чести не достойны, ни государство пользы иметь не бу дет». Выгорецким раскольникам формально было позволено служить по старым книгам под условием работы на Повенецких заводах; это был едва ли не первый случай в России религиозной Те Рпимости по отношению не к «инославному» исповеданию, а в °зникшей внутри православия «секте». Заявление известного
482
М. Н. ПОКРОВСКИЙ
указа 1702 года о нежелании царя «совести человеческой прине воливать» не было, таким образом, голой фразой, и мы имееад образчик терпимого, по тогдашним нравам по крайней мере, от ношения Петра и его правительства уже к форменным «вольно думцам». Московский лекарь Тверитинов говорил громко 4 — ц не только говорил, но и писал, и писания свои читать давал — такие, например, вещи: «Икона только вапь и доска без силы чудотворения; если бросить ее в огонь, она сгорит и не сохранит себя»; «неподобно поклоняться кресту, как бездушному дереву, не имеющему никакой силы»; «монашеское девство не по ра зуму святых писаний держится». Духовные власти с местоблюс тителем патриаршего престола Стефаном Яворским во главе, конечно, привлекли за это смелого лекаря к ответу. Но в резуль тате следствия он не только не был сожжен, как, несомненно, случилось бы с ним пятьюдесятью годами раньше, но получил даже свидетельство о своем православии, после формального по каяния, правда. А его духовным обвинителям пришлось наслу шаться в Сенате, где разбиралось дело Тверитинова, весьма не приятных для них вещей. «Черничишка — плут! — кричали сенаторы монаху, обличавшему лекаря, — ты за скляницу вина душу свою продал». А самого митрополита Стефана из од ного сенатского заседания прямо выгнали на том основании, что он не сенатор и ему на суде (над еретиком, заметим это) не мес то*. Насчет монашества и сам император под конец жизни вы сказывал мнения, которые Яворскому, если бы он был жив, ве роятно, очень бы не понравились. Если не происхождение, то распространение монашества он склонен был объяснять «хан жеством» греческих императоров, «а наипаче их жен» и тем, что, пользуясь этим ханжеством, к ним «некоторые плуты подо шли» . «Сия гангрена и у нас было зело распространяться начала под защищением единовластников церковных, но еще господь бог прежних владетелей так благодати своей не лишил, как гре ческих» **. Разрыв с традицией в книжке, в литературе должен был, конечно, сказаться еще сильнее, чем в жизненной практике. Ре~ ализм и светское настроение русской повести XVII века давно отметили специалисты: на наблюдениях этого рода основана упоминавшаяся уже характеристика Тихонравова 12 . Средневеко вый писатель, как и средневековый художник, знал только схв' * См.: Тихонравов. Московские вольнодумцы начала XVIII века Стефан Яворский (Сочинения. Т. II). * См.: Соловьев, изд. «Общ. пользы». Кн. IV. С. 810 и ел.
русская история с древнейших времен
483
мы, а н е живых людей, для него важны были примеры доброде тельного жития, а не человеческой личности. Интерес к личнос ти, индивидуализм, составляет одну из характернейших черт и искусства, и литературы Возрождения. Наша художественная литература XVII—XVIII веков была сплошь переводной и подра жательной — более подлинное настроение русского общества можно найти в исторических работах той поры. Уже историки Смуты, писавшие в первой половине XVII столетия, — ПсевдоПалицын, Катырев-Ростовский 13 , особенно автор соответствую щих глав в так называемом «Хронографе 2-й редакции» — инте ресуются своими героями не как отвлеченными моральными образцами, а во всей их исторической конкретности. Князь Ка тырев-Ростовский первый захотел собрать данные о наружности русских государей начиная с Грозного и попытался дать харак теристики каждого из них в отдельности. Гораздо выше его сто ит в этом отношении Хронограф 1617 года. Его Годунов, Назва ный Димитрий, Гермоген — почти живые люди. У Дмитрия вы можете уловить его порывистость и нетерпеливый тон в спорах («а что то соборы, соборы? мощно быти и осмому и девятому собору»), его говорливость и живые умственные интересы («ре чением же многословесен и ко книжному писанию борзострителен»). И чтобы выдержать классический тип «еретика и рас стриги», автору, в глубине души весьма, вероятно, смущенному, что у него выходит не то и не так, как надо, приходится не жа леть ругательств, совершенно не вяжущихся с теми фактами, которые он же сам приводит. На патриархе Гермогене он не вы держал и вместо стереотипного образа «страдальца за правду» Дал портрет, правда, превосходно объясняющий судьбу Гермогена, но который мог бы скандализировать и не XVII век. «Не сладкогласив», «нравом груб», «ко злым же и благим не быстрораспрозрителен, но к льстивым паче и лукавым прилежа», «слуховерствователен» —такие реальные черты в физиономии по чти угодника Божия настолько смутили одного из позднейших Редакторов Хронографа, что он нашел нужным сопроводить ха рактеристику пространным опровержением, где доказывал, что * Неправо ее описатель вся глаголаше о святом сем муже о ЕрмоГе Не». Но к счастью, не уничтожил самой характеристики. Реализм Котошихина слишком хорошо известен, чтобы о нем **Ужно было распространяться. С интересующей нас точки зре ния, он любопытен, между прочим, тем, что первый пытается ^Ъяснить исторические перемены как результат личной деяej ibHocTH. Возникновение Московского государства для него — ^ejio личной завоевательной политики Ивана Грозного; если с
484
М. Н.
ПОКРОВСКИЙ
царя Алексея не взяли записи, ограничивающей его власть, это результат его личного характера — «разумели его гораздо ти хим» . У крупнейшего историка петровской эпохи князя Б. И. Ку ракина мы встречаем тот же прием в размерах несравненно бо лее грандиозных. В «Гистории царя Петра Алексеевича» мы уже среди полного «Возрождения», как и на маскарадах Петра. К писаниям князя Куракина необыкновенно идет такая случай ная мелочь, как любовь автора к итальянским цитатам. Когда вы читаете его, образ великого итальянского историка неотра зимо встает перед вами, и, может быть, ничем нельзя лучше из мерить сравнительную глубину подлинного Ренессанса и его отдаленной и бессознательной русской копии, как сравнив «Ис торию Флоренции» Макиавелли 14 с куракинской «Гисторией». Там с захватывающим драматизмом при всей кажущейся сухо сти и сдержанности описывается, как флорентийский народ до был себе свободу — и потерял ее. Здесь так же трезво, сжато и метко рисуются перед нами разные «случайные люди», интрига ми захватывавшие власть и благодаря интригам других теряв шие ее. Там огромный амфитеатр, который был бы, пожалуй, впору и древнему Риму, — здесь крошечная домашняя сцена. И благодаря ее узким размерам, благодаря ничтожному числу действующих лиц индивидуалистическая точка зрения подхо дила ко всей обстановке еще лучше. У Маккиавелли за лицами слишком хорошо видны партии и еще глубже классы — недаром он стал одним из предшественников современного «экономиче ского материализма». Нет историка, который был бы дальше от идеализации действительности, более «материалистом» в своем миропонимании, чем князь Куракин; но «экономизму» у него нечем поживиться. Он не знает других мотивов, кроме эгоисти ческих, других источников общественных перемен, кроме лич ной воли. Нужно ли ему объяснить стрелецкий бунт — это, ко нечно, интриги царевны Софьи. А потом она же, «учиня по своему желанию все через тот бунт, начала трудиться, дабы оный угасить и покой восставить, и на кого ни есть сие взва лить»: и вот вам простое объяснение «Хованщины». Но так как Софья Алексеевна была «принцесса ума великого», то «никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было»И экономическое, и культурное развитие Московского государ* ства в конце XVII века объясняется именно этим и ничем дрУ" гим. «Все государство пришло во время ее правления, через семь лет, в цвет великого богатства. Так же умножилась коммерция и всякие ремесла, и науки почали быть восставлять латинского и греческого языку». Петр любил иностранцев; это опять ли1*-
уигская история
с древнейших
времен
485
цое влияние князя Бориса Алексеевича Голицына. «Оной есть первым, который начал с офицерами и купцами-иностранцами обходиться. И по той своей склонности к иноземцам оных при вел в откровенность ко двору и царское величество привел к ним в милость». Стали носить немецкое платье — Куракин опять умеет закрепить эту перемену собственным именем. «Был один англичанин — торговой, Андрей Кревет, который всякие вещи его величеству закупал, из-за моря выписывал и допущен был ко двору. И от оного первое перенято носить шляпочки аглинские как сары (sir) носят, и камзол, и кортики с портупеями». Казалось бы, что может быть менее индивидуально, чем пьянст во и разврат? Но Куракин и тут не затрудняется найти виновато го. «В то время названный Франц Яковлевич Лефорт пришел в крайную милость и конфиденцию интриг амурных. Помянутой Лефорт был человек забавной и роскошной или назвать дебошан французской. И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и балы. И тут в его доме первое начало учинилось, что его царское величество начал с дамами иноземскими обходиться и амур на чал первой быть к одной дочери купеческой, названной Анна Ивановна Монсова. Правда, девица была изрядная и умная. Тут же в доме (Лефорта) началось дебошество, пьянство так великое, что невозможно описать, что по три дня запершись в том доме бывали пьяны и что многим случалось оттого умирать. И от того времени и по сие число и доныне пьянство продолжается, и меж ду великими домами в моду пришло». И не приходит в голову Куракину, что не от Лефорта же выучились старый «князь-ке сарь» Федор Юрьевич Ромодановский 5 , который был «пьян по вся дни», или «невоздержной к питию» царский дядя Лев Ки риллович Нарышкин. Но индивидуализм эпохи преобразований нашел себе выра жение не только в литературе, а й в праве: в двух законах, кото рые оба, правда, относятся, пожалуй, более тоже к литературе, ибо оба остались мертвою буквой. Это закон 1714 года о майора те и указ о престолонаследии 1722 года. Обе меры, несомненно, стояли во внутренней связи, так как петровский «майорат», как Известно, вовсе не обозначал наследования всего имущества старшим сыном, а наследование его одним из сыновей, по выбо ру отца, с устранением остальных. В этом праве отца распоря диться имуществом по своему усмотрению и заключалась, по Мнению Петра и его советников, вся суть института. Одна дошед шая до нас записка, информировавшая Петра насчет англий ских порядков, утверждает, что «по общему закону Аглинской 3е Мли отцы могут отлучить и отнять от своих детей все земли,
486
М. Н.
ПОКРОВСКИЙ
которые им не суть определены чрез духовную или инако, и мо гут они отдать все токмо одному сыну, а другим ничего, еже со~ держивает детей в должности и послушании». Манифест 1722 года только воспроизводит это — нет надобности говорить, совершенно ошибочное — мнение об «общем законе Аглинской земли», когда он говорит: «дабы всегда сие было в воле прави тельствующего государя, кому оной хочет, тому и определит на следство, и определенному, видя какое непотребство, паки отме нит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея сию узду на себе». Совпадение настолько букваль ное, что не нужно даже тут же имеющейся ссылки на закон 1714 года, чтобы видеть связь: и там и тут для Петра важно было расширить предел отцовской власти, стеснявшейся и в том и в другом случае действовавшими в России обычаями. Как вот чиной, так и царским престолом в Московском государстве нельзя было распоряжаться по личному усмотрению. Выбирая на престол Михаила Федоровича, выбрали в сущности семью Ро мановых, и старший член семьи, так сказать, автоматически становился государем по смерти отца. Эта автоматичность каза лась Петру «недобрым, старым обычаем» — хотя именно она и лежала в основе английского майората, который он ценил за то, чего в нем не было, — и он семейное достояние, каким была в России земля, стремился превратить в личное, каким было дви жимое имущество, товар и деньги. В этом проникновении бур жуазных взглядов в сферу наследования земель и престолонас ледия, в самую гущу феодального права, так сказать, огромный культурный интерес обоих неудавшихся законов. И заимствова ние было не совсем бессознательное: подготовляя указ 1714 го да, требовали от русских агентов за границей сведении о «на следствах и разделе оных» не только «знатнейших, графских, шляхетских», но и «купецких фамилий» *. «Индивидуализм» петровской эпохи так же мало должен нас, однако ж, обманывать, как и индивидуализм итальянского Воз рождения. Литература — ей все дозволено идеализировать -— может, конечно, представлять героев последнего не только смелыми и красивыми, но и утонченными и изящными, глубо комысленными и образованными даже на взгляд читателя XX столетия. Историк такого права не имеет, и ему приходится констатировать, что удовольствия этого времени были крайне грубы, как мы это уже видели, что философия гуманистов была смесью самых наивных предрассудков, завещанных средними * См.: Павлов-Силъванский
Н. Проекты etc. С. 5 1 .
уисская история с древнейших времен
487
зеками, с наскоро подхваченными и непереваренными обрывка ми античной мудрости и что самые блестящие синьоры, покро вительницы гуманизма, иногда не умели писать. Насчет интел лектуальной высоты петровской культуры, к счастью, даже и предрассудков не существует, и к Академии наук тех дней при нято относиться даже с большим, может быть, скептицизмом, ч е м она того заслуживает. Научные интересы самого Петра — если о них можно говорить — не шли дальше собирания «монст ров» и «опытов» вроде попытки создать породу высоких людей, поженив добытую откуда-то царем «чрезмерно высокую» финку с показывавшимся в балаганах за деньги французским велика ном. И ремесло цирюльника, в те простые времена заменявшего и дантиста, и фельдшера, вовсе не казалось преобразователю России ниже его достоинства: после катанья на яхте и работы с топором или за токарным станком ничто, кажется, не доставля ло Петру такого удовольствия, как рвать зубы. Так как его па циентам это доставляло, по-видимому, удовольствие не столь сильное, то на царских денщиков ложилась деликатная обязан ность отыскивать царю случаи для упражнения в зубоврачебном искусстве. Берхгольц рассказывает, с каким трудом ему удалось спасти его собственные зубы, когда он имел неосторожность по жаловаться в присутствии одного из этих своеобразных согляда таев на зубную боль. Насчет звания пациентов царь совсем не был разборчив, и его медицинских визитов в качестве дантиста удостаивались не только придворные или иноземные купцы, но даже прислуга этих последних. Не менее чем рвать зубы, любил он выпускать воду у страдавших водянкой. Окружавшая Петра среда была еще примитивнее в этом отношении. Петр, хотя до конца жизни писал, даже со старорусской точки зрения, ужаса юще безграмотно, все ^ке любил читать и читал не только порусски. Он внимательно следил за голландскими газетами того времени, отмечая в них то, что его интересовало, выписывал изза границы и книги. Два первых после него лица в государстве, Екатерина и Меншиков, едва ли не были вовсе безграмотными; современники, по крайней мере, весьма твердо стоят на том, что Последний в искусстве письма не пошел дальше уменья вывести свою фамилию, а о первой сохранилась легенда, что впослед ствии, когда она стала самодержавной императрицей, указы Подписывала за нее ее дочь, цесаревна Елисавета. Повторяем, °бразованность петровского общества вряд ли кто и станет пре увеличивать; но мы с трудом представляем себе простоту нравов э Похи. Звания министров, фельдмаршалов и «кавалеров» не вольно гипнотизируют нас, и мы склонны видеть в петровском
488
М. Н. ПОКРОВСКИЙ
дворе что-то все-таки «европейское», хотя бы и на тогдашний лад. Тогдашние европейцы, даже сами еще не очень далеко ушедшие по части внешней культурности, как немцы, должны были легко освободиться от этой иллюзии. Вот, например, сцен ка, которую мы передадим словами все того же словоохотливого голштинского камер-юнкера, который так любил описывать петровские маскарады. Был пир у князя Ромодановского, где со бралась «вся русская знать». Царь уже уехал, когда у «князякесаря» и одного из его гостей, не менее знаменитого князя Дол горукого, затеялась ссора: один припомнил другому какую-то старую обиду, и Долгорукий отказался выпить, что подносил ему Ромодановский. «Тогда оба эти старика, обменявшись многочисленными отвратительнейшими ругательствами, вце пились друг другу в волосы и добрых полчаса колотили друг друга кулаками, причем никто из присутствовавших в это не вмешивался и не пытался их разнять. Князь Ромодановский, который был очень пьян, оказался побежденным; тогда он при звал караульных солдат и, хозяин в своем собственном доме, приказал арестовать Долгорукого. Когда последнего освободи ли, он отказался идти из-под ареста и требовал будто бы у импе ратора сатисфакции. Но дело, конечно, так и замрет, потому что подобные кулачные расправы в пьяном виде здесь случаются слишком часто и о них даже и не говорят». Действительно, кар тину вцепившихся друг другу в волосы царских министров мы и еще раз встречаем на страницах дневника Берхгольца; на этот раз дело происходило в присутствии голштинского герцога, ко торый, понимая обычай страны, отвернулся и сделал вид, что он ничего не замечает. А у Корба мы находим почти такую же сце ну между Ромодановским и Апраксиным, будущим петровским генерал-адмиралом; только последний под свежим впечатлени ем своих заграничных знакомств, должно быть, поступил более «по-европейски» — обнажил шпагу, чем страшно напугал Ромо дановского, привыкшего к тому, что дело кулаками и оканчива ется. Когда мы присутствуем потом при столь патриархальных сценах, как прием царевной Прасковьей иностранных посетите лей в одной рубашке — причем пока «принцесса» протягивала для целования свою руку, другой рукой она прикрывала свою наготу наскоро взятой у одной из придворных дам мантильей, -~~ или при домашнем спектакле у той же царевны и ее сестры, мекленбургской герцогини Екатерины Ивановны 15 , где вдруг обна ружилось, что исполнитель главной роли какого-то короля только что получил 200 ударов батогами, а затем сряду, как ни 0
уисская история
с древнейших
времен
489
чем не бывало, удостоин чести играть не перед, а вместе с их вы сочествами, — все это на нас уже мало действует. Знаменитая «дубина Петра Великого» начинает рисоваться нам в ее реаль ной обстановке. С людьми настолько «простыми» и не Петр не стал бы церемониться. И современники отмечали только те слу чаи, когда дубина касалась уже очень заметных людей или ког да последствия ее применения неожиданно оказывались траги ческими. Когда царь нечаянно отправил на тот свет солдата, укравшего кусок меди с пожара, об этом заговорили в городе и случай поразил иностранцев, саксонского резидента Лефорта, например, который нам его и передает. Но едва ли правильно он из этого делает заключение, что Петр «не отличался гуманным характером». Это правда, конечно, но данный случай еще от нюдь не выходил из ряду. Или приближенный царский холоп, токарь Нартов, не может отказать себе в удовольствии вспом нить, как при нем дубинка гуляла по спине Меншикова либо других именитых персон. «Я часто видал, — будет он рассказы вать потом, — как государь за вины знатных чинов людей здесь (в токарной) дубиною потчивал, как они после сего с веселым видом в другие комнаты выходили и со стороны государевой, чтобы посторонние сего не приметили, в тот же день к столу удо стаиваемы были». Да еще, пожалуй, какой-нибудь наивный провинциал вроде новгородского бургомистра Сыренского, по знакомившись с придворным бытом, мог обмолвиться сентенци ей: «Кто с Христом водился, те без головы стали, а кто с царем поводится, те без головы и без спины будут». Но сами члены петровского двора и сам Петр считали, что дубина — самый мягкий вид наказания, даже не наказание, а, так сказать, напо минание о возможности быть наказанным. «Теперь в последний раз дубина, — говорил царь Меншикову после одной «тайной» сцены из описанных Нартовым, — ей, впредь, Александр, бере гись!» У этой грубости, если к ней присмотреться, были свои харак теристические черты. Вот одна из сцен, какие можно было виДеть на праздниках в Летнем саду. «Вскоре после пришло не сколько злых апостолов, внушавших почти всем страх и трепет; я имею в виду шесть или около того гвардейских гренадеров, ко торые по двое несли на носилках большую лохань с самым про стым хлебным вином, издававшим столь сильный запах, что Многие его чувствовали, когда гренадеры находились еще в друг °й аллее, более чем за сто шагов от них. Когда я увидел, что сразу много народу убежало, как будто увидели черта, я спросил с Тоявшего рядом со мной приятеля: что с этими людьми случи-
490
М.Н. ПОКРОВСКИЙ
лось, почему они исчезли так поспешно? А тот уж схватил меня за руку, показал мне на вошедших молодцов, которых я было сначала не заметил, и мы пустились бежать со всех ног, что было очень благоразумно, так как я вскоре затем встретил не скольких, которые горько жаловались на свою беду, не будучи в состоянии прогнать из своего горла вкуса водки. Итак, как меня уже предупреждали, что множество шпионов должны были на блюдать за тем, все ли получили горькую чашу, то я не доверял ни одному человеку, но притворялся еще более потерпевшим, чем те. Но одна бессовестная шельма легко сумела проверить, пил я или нет, попросив меня дохнуть. Я ответил, что это беспо лезно, так как я уже выполоскал рот водою, на что он возразил, чтобы я ему такого не рассказывал: он знает, что тут ничто не может помочь, хоть возьми в рот корицы или гвоздики, все рав но не меньше 24 часов будет вонять водкой изо рта, а от вкуса не отделаешься и еще более долгое время и что я это должен бы тоже испробовать на себе, чтобы иметь возможность как следует рассказывать о здешних праздниках. Я с благодарностью отка зался, указывая на то, что я совершенно не могу пить водки; но все это было бы тщетно, если бы то не был мой добрый друг, при кинувшийся фискалом, чтобы меня подразнить. Но если кто по падет в когти к настоящему, ему не помогут ни просьбы, ни сле зы: нужно будет подчиниться, хотя на голову становись. Так как от этой обязанности не освобождаются даже самые нежные дамы, потому что и сама царица иногда пьет вместе с другими. За лоханью с водкой всюду следовали майоры гвардии, чтобы принудить пить тех, кто не слушался простых гренадеров. Нуж но было пить из чашки, которую подает один из рядовых — в нее входит добрый пивной стакан, но не для всех ее наливают одинаково полно — здоровье царя; они это называют "за здоро вье нашего полковника", но это одно и то же. Когда я потом рас спрашивал, почему именно (для этого) раздают такой скверный продукт, как эта водка, мне отвечали, что делается это отчасти потому, что русские больше любят простое хлебное вино, чем все данцигские и французские водки в мире. Другая же при чина — любовь к гвардии, которой Царь не знает уж как по льстить (nicht gnugsam zu schmeicheln wisse), ибо он часто гово рит, что среди его гвардейцев нет ни одного, которому он свободно и без опасности не мог доверить свою жизнь» *. * Берхгольц «Biischings Magazin XIX». S. 44 fl. — Это единственное издание «Дневника», которое нам было доступно, русского перево да под руками мы не имели.
Рисская история с древнейших времен
491
Гвардия составляла неизменный фон всех празднеств. Рядом с Летним садом, где веселился двор, на Царицыном лугу 16 по стоянно можно было видеть ее темно-зеленые каре, пестревшие красными воротниками преображенцев и синими семеновцев. И среди них нередко виднелась высокая фигура самого царя, потчующего водкой своих солдат раньше, чем они пойдут потче вать своим напитком министров и камергеров. К этим гостям Царицына луга Петр был куда внимательнее, нежели к гостям Летнего сада. Те должны были смирно подчиняться царской прихоти — пить, когда царь прикажет, танцевать, когда он это го хочет. Сколько раз бывали случаи, что Петр отлучался с рау та отдохнуть (он всегда спал среди дня) либо по какому-нибудь делу; но он хотел, вернувшись, найти веселье в полном разгаре, и ко всем выходам Летнего сада ставились гвардейские часовые, никого не выпускавшие ни под каким предлогом. Раз во время такого бала под арестом полил дождь как из ведра; крытых гале рей было слишком мало, чтобы вместить всех гостей, и большая часть из них вымокли до нитки. Но в то время как в Летнем саду все должны были дожидаться царя и без его повеления бал не смел кончиться, на Царицыном лугу царь должен был терпели во ждать, пока кончится вся военная церемония. В свои имени ны, 29 июня 1721 года, Петр был чем-то очень расстроен; он тряс головой и дергал плечами, что было у него всегда призна ком сильного волнения; на придворных, собравшихся его по здравить, еле взглянул и прямо прошел к гвардейскому каре. Однако и тут он не мог оставаться долго; прослушав первый са лют, он хотел уйти. Но гвардия должна была повторить салют три раза; Меншиков догнал уходившего царя и напомнил ему об этом; Петр вернулся и достоял до конца салюта. Естественно, что после этого голштинский придворный не без самодовольства рассказывает, как эта гордая гвардия отдавала честь его госуда рю, заботливо прибавляя, что большей чести от нее не удостаи вается и сам русский царь: гренадерские офицеры и ему только Делали «под козырек», но не обнажали шпаги, как было в обы чае перед высочайшими особами. И тут для преображенцев «их Полковник» шел впереди императора всероссийского. В нашей исторической литературе прочно укоренилась ха рактеристика Петра Великого как «царя-мастерового». Действ Ительно, царь на корабельной верфи с топором или рубанком в Руках — картина более редкая и потому более эффектная, неже ли Царь на плацпараде. Но если не гнаться за эффектами, приАется признать, что солдатом Петр стал гораздо ранее, нежели «Мастеровым», и что барабанную науку он изучал в свое время с
492
М. Н. ПОКРОВСКИЙ
не меньшим рвением, нежели впоследствии ремесло корабельного плотника. Причем последнее вовсе не вытеснило из его го ловы первого. Тотчас по своем возвращении из первого загра ничного путешествия под свежим впечатлением саардамской верфи Петр раньше, чем повидал царицу и царевича, успев за ехать только в Немецкую слободу, отправляется смотреть свои войска. «Как только он убедился, насколько далеки эти полчи ща от настоящих воинов, он показывал им различные жесты и движения на самом себе, уча наклонением собственного тела, какую телесную выправку должны стараться иметь эти беспоря дочные массы» (Корб). А барабан оставался его любимым инструментом до конца жизни, как мы знаем. Все его удовольствия носили резко вы раженный военный характер, от всех них «пахло порохом». До казывая (в 1710 году), что у царя достаточно средств для про должения шведской войны, австрийский резидент Плейер 17 приводит такое соображение: «Уж два года не работает ни одна пороховая мельница, потому что имеется еще в полной готов ности большой запас пороха, несмотря на то, что при обучении рекрутов, как только они научатся обращаться с ружьями, про исходит непрерывная сильная стрельба, а когда царь, или на следник, или кн. Меншиков в Москве или в деревне, за всяким почти обедом, при каждом тосте за чье-нибудь здоровье, во вре мя бала и танцев, в дни именин или рождения, или по случаю самой хотя бы ничтожной победы беспрерывно стреляют из ру жей» . Описания роскошных петровских фейерверков — на каж дом шагу в современных мемуарах; ими восхищались задним числом люди, хорошо знавшие Европу, как князь Куракин. Пи рует ли царь у Лефорта, спускает ли корабль, идет ли маскарад по улице Москвы — мы слышим непрерывную пушечную паль бу. На новогоднем празднестве 1699 года «залп из двадцати пяти пушек отмечал всякий торжественный заздравный тост». Один из иностранных дипломатов видел в этой трате пороха на воздух серьезную статью расхода, порядком обременявшую государ ственный бюджет. А когда Петр развеселится, в нем гораздо сильнее сказывался буйный солдат (пьяный ландскнехт, если угодно: мы ведь так недалеко еще от тридцатилетней войны)» нежели подгулявший мастеровой. В трезвом виде орудуя дубин кой, во хмелю Петр легко брался за шпагу. На одном пиру у Ле форта, под конец обеда разгневавшись на воеводу Шеина, «царь распалился так, что, нанося обнаженным мечом без разбору уд а " ры, привел в ужас всех собеседников; князь Ромодановский по лучил легкую рану в палец, другую — в голову; у Никиты Мой-
Русская история с древнейших времен
493
сеевича (Зотова, «всешутейшего патриарха») при движении доеча наотмашь была повреждена рука; гораздо более гибельный удар готовился воеводе, который, несомненно, упал бы от цар ской десницы, обливаясь собственной кровью, но генерал Лефорт (которому почти одному это позволялось), обняв царя, отвел его руку от удара. Царь, однако, пришел в сильное негодование от того, что нашлось лицо, дерзнувшее помешать последствиям его вполне справедливого гнева, тотчас обернулся и поразил неумес тно вмешавшегося тяжелым ударом в спину; поправить дело могло одно только лицо, занимающее первое место среди моск витян по привязанности к нему царя. Говорят, что этот человек вознесен до верха всем завидного могущества из низшей среди людей участи. Он успел так смягчить царское сердце, что тот удержался от убийства, ограничившись одними угрозами. Эту жестокую бурю сменила приятная и ясная погода». Этот благо детельный чародей, которого Корб не называет, был Меншиков; цитированное нами место — одно из тех, на которых основано известное уже нам представление о характере отношений между Петром и его «Алексашкой». Была ли эта любовь к военщине и солдатские замашки толь ко делом личной склонности, или Петр сознательно шел в этом направлении? Не надо забывать, что в те времена еще не было на свете «великого Фридриха», который «сделал всех королей кап ралами»; солдатская наука тогда еще не была королевской нау кой по преимуществу. Из предшествующих русских царей ни один, кроме Названого Димитрия, не был любителем военного дела. Известную роль тут должно было сыграть детство Петра, прошедшее под впечатлением только что закончившихся долго летних войн царя Алексея: у прежних царевичей едва ли было столько военных игрушек. Борьба за Малороссию и война со шведами должны были сильно расшевелить задремавшие после Смуты милитарные инстинкты московского высшего общества. Но помимо инстинктов современники или очень близкие потом ки усматривали в милитаризме Петра серьезную политическую сторону — не ту притом, какая выдвигается обыкновенно. Мы Уже упоминали мимоходом о замечании Фоккерода, как Петр «Достаточно убедился из опыта, какую сильную опору монар хической власти представляет регулярная армия» и как именно благодаря этому он «в особенности и со всем усердием предался Улучшению своих войск». Влиянию военных потребностей в тесНом смысле Фоккерод отводит лишь второе место. Как известно, Ст арый предрассудок, будто Петр был создателем регулярной а Рмии в России, давно пора бросить: первые полки «иноземного
494
М. Н.
ПОКРОВСКИЙ
строя» появляются у нас еще при Михаиле, а в малолетство Пет ра они вместе со стрельцами, которые тоже были ближе к посто янному войску, нежели к феодальному ополчению, составляли уже подавляющее большинство русской армии*. Правда, это было плохое регулярное войско, вероятно, вроде турецких или персидских солдат первой половины XIX столетия. Тем не менее солдатскую науку Петр нашел в России уже готовой, и петровс кая гвардия с военно-технической точки зрения была еще мень ше «открытием», чем «дедушка русского флота» с точки зрения морской техники. Но ее задача и не была военно-технической. Присмотритесь к ходу ее постепенного развития, как он отчет ливо выступает в «Гистории» Куракина. Сначала было 300 «по тешных»; эти завелись случайно, действительно для потехи: едва ли тут был серьезный расчет. Но в столкновении с Софьей потешные оказываются не шуточной силой, на которую можно опереться, — ведь и противники считают своих приверженцев среди стрельцов тоже только сотнями. И вот «по возвращении из Троицкого походу 7197 (1689) году», т. е. после своего бегства из Преображенского к Троице и расправы с Софьей, Голицыным и Шак л овитым 18 , Петр «начал набирать свои два полка, Преоб раженской и Семеновской, формально». Для семнадцатилетнего царя это были по-прежнему игрушки, но для партии Нарышки ных и для Бориса Алексеевича Голицына, фактического автора coup d'etat 1689 года, это была серьезная военно-полицейская сила, которую можно было противопоставить в случае надобнос ти ненадежным стрельцам. Десять лет спустя гвардии и при шлось сыграть именно эту роль. Преображенцы и Семеновцы с самого начала были нужны против внутреннего врага: против внешнего их двинули уже позднее. Это происхождение гвардии объясняет нам и ее значение при Петре. Гвардейские офицеры играли роль, очень близкую к жандармским офицерам времен Николая Павловича 19 . Все бо лее или менее интимные расследования о казнокрадстве в иных злоупотреблениях ближайших к Петру лиц производились при их участии. Так, фискальские доносы на князя Я. Ф. Долгору кого разбирала комиссия, состоявшая из майора Дмитриева-Ма монова, капитана Лихарева, капитан-поручика Пашкова и по ручика Бахметева. Перед учреждением генерал-прокуратуры * Цифры см. у г. Милюкова, с. 52. В походе 1681 года на 16 прибли зительно тысяч дворян и детей боярских московских и городовых приходилось 30 тыс. конницы и 60 тыс. пехоты иноземного строя кроме 22 тыс. стрельцов.
русская история с древнейших времен
495
Петр думал из гвардейских штаб-офицеров создать орган для надзора над всем Сенатом. Гвардейские майоры должны были присутствовать в заседаниях Сената и следить за тем, чтобы се наторы вели дела как следует; увидя же что-нибудь «противное сему»? могли виновного арестовать и отвести в крепость (Петро павловская крепость уже тогда, по словам Фоккерода, играла роль не столько военную — она никого и ничего не обороня ла,— сколько полицейскую: была «своего рода Бастилией»). Немудрено, что члены Сената «вставали со своих мест перед по ручиком и относились к нему с подобострастием», как с удивле нием сообщал французский агент Лави, не без основания нахо дивший, что «достоинство империи» от того «унижено». Но подобострастие сенаторов перед поручиком было ничем сравни тельно с положением, в какое была поставлена относительно последних провинциальная администрация. Гвардейские офи церы, посылавшиеся в губернию, в случае неисполнения их тре бований имели право «как губернаторов, так и вице-губернато ров и прочих подчиненных сковать за ноги и на шею положить цепи и по то время их не освобождать, пока они изготовят» тре буемые гвардейцами отчеты. Позже такое же право было предо ставлено не только офицерам, но и унтер-офицерам. Какую кар тину представляла под унтер-офицерским игом Москва (не какой-нибудь медвежий угол!), весьма живо рисует одно письмо известного петровского дипломата гр. Матвеева. «Присланный из Камер-коллегии унтер-офицер, именем Пустошкин, — рас сказывает он, — жестокую передрягу учинил и всю канцелярию опустошил, и всем здешним правителям, кроме Военной колле гии и юстиции, не только ноги, но и шею смирил цепями. Между которыми здешний вице-губернатор господин Воейков токмо от ветствовал тому нарочно присланному, что он послушен на цепь идтить, однако ж, чтобы прежде сказана была ему вина, чего тот, Пустошкин, учинить не дерзнул без указу Военной колле гии. Однако ж он, вице-губернатор, от него, Пустошкина, равно в той губернской канцелярии при такой же тесноте содержится, как и прочие... Я, тех узников по должности христианской посе щая, воистину с плачем видел в губернской канцелярии здеш ней, что множество детей и женщин и честных особ, сидящих в н их, и токи слез превосходящие галерных (каторжных) прямых Дворов». Это было в Москве, и главным обиженным являлся вице-губернатор и бригадир, нашедший себе заступника в лице близкого к царю человека, недавнего посланника при дворе од**ой из великих держав, какой тогда была Голландия, почти что °Дного из «верховных господ». Что терпели в глухой провин-
496
М. Н. ПОКРОВСКИЙ
ции, можно судить по жалобе вятского камерира на тамошнего «солдата» Нетесева. Этот Нетесев, рассказывает камерир, «при ходит в канцелярию пьяный не в указанные часы... ночью во втором и в третьем часах и караульных капралов и часовых сол дат бьет палкою, а нам, не объявляя вины и без всякий причи ны, держит нас под арестом по часту, а другим временем и ско ванных и, забрав вятских обывателей, как посадских, так и уездных лучших людей, которые бывали в прошлых годех у та моженных и питейных сборов бурмистрами, головами и ларешными, держит под земскою конторою за караулом и скованных, где преж сего держаны были тоже и разбойники, и берет взят ки». «Этот солдат, — прибавляет исследователь, у которого мы заимствуем эти рассказы, — доходил до какого-то опьянения властью, которое, кажется, совпадало у него с опьянением вод кой. Многократно говорил похвальные речи, что-де он, "пришел в канцелярию, камерира и его секретаря, сковав, замучит в же лезах до смерти; а если-де они в железа сами не скуются, и теми железами будет их бить и головы испроломает". Жену секрета ря он грозился шпагою изрубить на мелкие части и исполнить это свое намерение поклялся, приложившись к образу спасите ля при свидетелях» *. Буржуазное сверху, петровское общество продолжало оста ваться военным в своей сердцевине. Упоминание о «солдатах» может внушить читателю иллюзии, будто речь идет о чем-то но вом, о какой-то военной демократии. Ничуть не бывало: «кня зья и простые дворяне» составляли ядро петровской гвардии. Этот факт сразу бросался в глаза иностранным наблюдателям, и они старались по-своему его объяснить. «Он ласков со всеми, — говорит французский дипломат Кампредон, — а преимущест венно с солдатами, большую часть которых составляют дети князей и бояр, служащие ему как бы залогом верности своих отцов». Дворянство уже при Петре, таким образом, начало вы рабатывать себе тот центральный орган, который помог ему за хватить снова власть в свои руки в течение следующих царство ваний. Тонкая буржуазная оболочка также мало изменила дворянскую природу Московского государства, как немецкий кафтан природу московского человека. Когда Петр умер, между дворянством и властью стояла только лишенная социальной опоры в массах группа «верховных господ» — штаб без армии, * Богословский М. Областная реформа Петра Великого. М., 1902. С. 311—321.
уигская история
с древнейших
времен
497
потому что новой буржуазной армии она не смогла себе создать, старое служилое сословие в Преображенском мундире только и ждало удобной минуты, чтобы «головы разбить боярам»... 6. АГОНИЯ БУРЖУАЗНОЙ ПОЛИТИКИ Служебной силе удалось сделаться силой политической очень скоро: Петр не успел закрыть глаза, как гвардия была уже хо зяйкой положения, и не только в императорском дворце. Без ее согласия нельзя было занять русского престола. Гвардейцы про пускали на место «своего полковника» только того, кого они хо тели. Набег торгового капитализма на Россию обошелся ей очень дорого, и не только в смысле затрат людьми и деньгами. Без та ких затрат не обходится никогда «активная политика», и в этом специально отношении Россия 1725 года ничем существенно не отличалась от Франции в момент смерти Людовика XIV, от Пруссии по окончании Семилетней войны или даже от Англии при конце ее борьбы с Наполеоном. Население было разорено и разбегалось, притом с довольно давнего уже времени. Уже к 1710 году убыль населения сравнительно с последней допетров ской переписью составляла, по наблюдениям г. Милюкова, мес тами 40%. Как бы ни мало были надежны цифры тогдашней статистики (переписи 1710 года не доверяли уже современни ки), общее впечатление они дают достаточно определенное, осо бенно там, где их сопровождают словесные комментарии. Об Ар хангел огородской губернии официальный документ замечает, что «убылые дворы и в них люди явились для того: взяты в ре круты, в солдаты, в плотники, в С.-Петербург в работники, в переведенцы, в кузнецы». Из 5356 дворов, «убывших» в Пошехонье, от рекрутчины и казенных работ запустел 1551, а от побе гов 1366*. Иностранцам казалось, что центральные области го сударства совершенно обезлюдели благодаря Северной войне, и хотя это мнение нуждается в такой же оговорке, как и утверж дение тех же иностранцев, будто подмосковный суглинок при надлежит к «лучшим землям в Европе», в этом суммарном впе чатлении не все было фантазией. Один документ 1726 года, под Которым стоят подписи «верховных господ» почти в полном со ставе, без спора принимает к сведению такие «резоны» непла* См.: Милюков. Государственное хозяйство России и реформа Петра Великого. С. 247—249.
498
М. Я. ПОКРОВСКИЙ
тельщиков подушной подати: «что-де после переписи многие крестьяне, которые могли работою своею доставать деньги, померли и в рекруты взяты и разбежались... а которые ныне рабо тою могут получать деньги на государственную подать, таких осталось малое число». Не спорили «верховные господа» и про тив ссылок на упадок крестьянского хозяйства: «к тому же-де уже несколько лет хлебные недороды, и во многих местах крес тьяне зело мало сеют хлеба, а которые и сеют, и то на государ ственные подати принуждены бывают и в земле хлеб продавать и от того ищут случая бежать в дальние места, где бы их сыскать было невозможно». Но уже в этой второй цитате мы имеем объяснение крестьянского разорения не от политических при чин, и по понятным соображениям казенная бумага молчит о причинах социальных, которые, однако, хорошо были видны иностранцам, отводившим в деле опустошения центральной России «жестокому обращению господ» одинаковое место с Се верной войной. Банкротство петровской системы заключалось не в том, что «ценою разорения страны Россия была возведена в ранг европейской державы», а в том, что, несмотря на разорение страны, и эта цель не была достигнута. Иностранцы, состояв шие на русской службе, оценивали могущество петровской им перии далеко не так высоко, как иностранцы, смотревшие изда ли, и как позднейшие историки. Миних в интимном разговоре с прусским посланником Мардефельдом не скрывал от него, что русские войска находятся в весьма плачевном состоянии: офице ры никуда не годятся, между солдатами много необученных рекрут, кавалерийских лошадей вовсе нет — словом, появись вторично противник вроде Карла XII, он с 25 тыс. человек мог бы справиться со всей «московитской» армией. А это говорилось всего через два года после так блестяще отпразднованного Ништадтского мира! Не лучше был флот, в котором куда-нибудь го дились только галеры, очень практичные для мелкой войны в финских шхерах, но не для открытого моря. Корабли строились для скорости из сырого леса и чрезвычайно быстро гнили в пре сных водах кронштадтской гавани. Это была одна из главных причин попытки Петра перенести стоянку своего флота в Рогервик (позже «Балтийский порт», около Ревеля), расположенный вблизи открытого моря, где вода была соленая. Но петровские инженеры не умели справиться с крупной волной, и каждая сильная буря, разметав все построенное ими, возвращала дело к исходной точке, так что постройка Рогервика стала синонимом египетской работы. Личный состав флота был не лучше его ма териальной части. В своих «гардемаринах», учившихся за гра-
Уисская история с древнейших н И цей,
времен
499
Петр скоро разочаровался, и в конце царствования за границу более уже не посылали. А о положении матросов хоро шее представление дает донесение одного иностранного дипло мата своему правительству, относящееся как раз ко времени ве ликолепных маскарадов, которыми праздновалась победа над шведами. «В видах предупреждения беспорядков и охранения спокойствия количество стражи в здешней резиденции удвоено. Мне говорили, что причина множества предосторожностей, при нимаемых по этому случаю, заключается в том, что весьма зна чительное число матросов, которым не заплачено жалованье, несмотря на отданное царем перед отъездом приказание распла титься с ними, не имея куска хлеба, составили заговор: собрать ся толпою и грабить дома жителей здешней резиденции». А в то же время Россия была накануне новой войны. Тот же торговый капитализм, который заставил Петра биться двадцать лет за Балтийское море, теперь гнал его на Каспийское. Ништадтский мир еще не был заключен, а у Петра была уже готова новая подробная карта этого моря, за которую французская ака демия избрала царя своим членом. Составившие карту офицеры привезли, по словам иностранных дипломатов, важное извес тие, что те места, где главным образом сосредоточено производ ство шелка, находятся около самой границы царских владений. «Здесь все льстят себя надеждой, что, так как у персиян нет ни одного морского судна, можно будет большую часть шелковой торговли привлечь сюда и извлекать из этого большой до ход»,— писал прусскому королю его посланник. Открыл эту Америку только прусский дипломат: при русском дворе не мог ли, конечно, забыть «величайшей торговли в Европе», на кото рую в XVII веке было столько охотников. Персидский поход Петра был необходимым дополнением к насаждавшимся им Шелковым мануфактурам. Год спустя об этом говорили уже вполне определенно. «Царь хочет иметь для безопасности своей торговли порт и крепость по ту сторону Каспийского моря и же лает, чтобы щелки, которые посылались обыкновенно в Европу через Смирну, шли отныне на Астрахань и Петербург», — писал весною 1722 года другой дипломат, который скоро потом услы хал подобное же объяснение из уст самого Петра, только царь говорил, разумеется, не о захвате шелковой торговли русскими, а о «свободе» этой торговли. Едва кончились военные действия против шведов, как участвовавшие в них войска начали стяги ваться к Москве, а оттуда далее — к берегам Дона и Волги. На Эт ой последней быстро вырос военный и транспортный флот, Для которого 5 тыс. матросов было перевезено из Кронштадта
500
М. Н. ПОКРОВСКИЙ
через Москву в Нижний. В предлоге для войны, как водится, не оказалось недостатка. В Шемахе ограбили царских гостей не то на пятьдесят тысяч, не то на пятьсот; позже говорили уже о трех миллионах. Притом царский гость был так близок к правитель ственному чиновнику, что нельзя было не усмотреть здесь пря мого неуважения к достоинству русского государя. Правда, ог рабившие были мятежниками и против своего государя — персидского шаха, но тем меньше должен был сердиться послед ний на появление русских войск в его владениях. Для него же в конце концов восстановляли порядок — он должен был это оце нить, и при русском дворе надеялись даже, что шах, может быть, даром, из одной благодарности предоставит шелковую мо нополию России. Все эти радужные надежды, однако, скоро дол жны были поблекнуть. Если не само персидское правительство (в это время было и нелегко его найти, так как за шахский пре стол боролось несколько претендентов), то его вассалы на бе регах Каспийского моря в союзе с горцами Дагестана оказали русским отчаянное сопротивление. Каспийский флот вышел не лучше балтийского и по большей части погиб от бурь. Бороться с климатом оказалось еще труднее, чем с бурями и неприятелем; болезни и конский падеж свирепствовали в русском лагере, и, отправившись в поход весною 1722 года, в январе следующего Петр уже возвращался в Москву, оставив на месте своих весьма скромных завоеваний «15 тыс. лошадей, более 4 тыс. человек регулярного войска, не считая гораздо большего числа казаков и миллиона рублей» *. Но непосредственные потери были еще ничто сравнительно с тем, что грозило в будущем. Конкурентка России в области шелковой торговли, Турция поняла каспийс кую экспедицию Петра как прямую угрозу себе: одна война тя нула за собою другую, и притом несравненно более опасную. Прутского похода не могли забыть ни царь, ни его министры; ожидание турецкой войны отравило последние месяцы жизни Петра, а когда он умер, начавшие править от его имени «верхов ные господа» не могли говорить о ней без тоски и скорби. Пер сидские завоевания представляли собою одну из самых неприят ных частей Петрова наследства, от которой не знали, как избавиться, и не чаяли, чтобы это когда-нибудь удалось. «Войс ко, которое наряжено регулярное, надлежит в Персию по слать, — меланхолически писал год спустя после смерти "преоб разователя" его канцлер граф Головкин, — для того, что авось Кампредон. Сборник Русск<ого> историч<еского> о-ва. Т. XLIXС. 281.
русская
история
с древнейших
времен
501
л й бо они могут что будущим летом какие прогрессы учинить, и увидя то и силу нашу, турки и персиане инаково с нами посту пать станут». Но другой из «верховных господ», Толстой, нахо дил, что «регулярных войск прибавить туда сверх определенно го числа не токмо трудно, но кажется и невозможно», и всю надежду возлагал на какого-то «грузинского принца», о кото ром «просят тамошние армяне»... «Когда принц грузинский в те страны прибудет, то, может быть, тамошних христиан к нему не малое число соберутся, понеже его там любят», — мечтал Тол стой, выдавая этим «может быть» всю глубину отчаяния рус ской дипломатии. Персидский поход не был такой позорной не удачей, как прутскии, но это было во всяком случае лопнувшее предприятие, и его жалкие результаты не в меньшей степени объясняют нам настроение Петра в последний год его жизни, чем та пустота, в которой почувствовал себя император после бесплодной борьбы с «растаскивавшими» Россию верховниками. Быть может даже, что и эта пустота стала ему заметной бла годаря внешней неудаче, когда уже и триумфальными шествия ми нельзя было закрасить дела и уверить себя, что все идет как следует. «Могу, как мне кажется, уверить в. в., — писал Кампредон Людовику XV в апреле 1723 года, — что как бы русские ни храбрились и с какой бы твердостью ни пускали пыль в гла за, они не в силах выдержать войну против турок ни со стороны Персии, ни со стороны Азова. Русские финансы плохи, и голод дает себя чувствовать весьма сильно. Кавалерия без лошадей, ибо они погибли все в последнюю кампанию, а войскам за 17 ме сяцев не плачено жалованье, чего в прошлую войну не случалось ни разу». Невероятный на первый взгляд факт неплатежа жало ванья войску вполне подтверждается и русскими документами: 13 февраля 1724 года Сенат доносил государю, что «многие офи церы, а паче иноземцы, а такоже и русские беспоместные и ма лопоместные от невыдачи им на прошлый год жалованья при шли в такую скудость, что и экипаж свой проели». К концу Царствования даже те, из-за кого голодала вся страна, были сами голодны... На склонных к пессимизму людей, каким был, н апример, саксонский посланник Лефорт, Петр производил в Эт о время впечатление человека, который на все махнул рукою 11 запил с горя. «Я не могу понять положения этого государ ства, — писал Лефорт за шесть месяцев до смерти императо ру — царь шестой день не выходит из комнаты и очень нездоров °т кутежа, происходившего по случаю закладки церкви, котоРУю окрестили 3 тыс. бутылок вина... Уж близко маскарады, и 3 Десь ни о чем другом не говорят, как об удовольствиях, тогда
502
М. Н.
ПОКРОВСКИЙ
как народ плачет... Не платят ни войскам, ни флоту, ни коллеги ям, ни кому бы то ни было; все ужасно ропщут» *. Смерть преобразователя была достойным финалом этого пира во время чумы. Петр умер, как известно, от последствий сифи лиса, полученного им, по всей вероятности, в Голландии и плохо вылеченного тогдашними врачами. При гомерическом пьянстве петровского двора и лучшие врачи, впрочем, едва ли сумели бы помочь. Смерть пришла совершенно неожиданно для царя, хотя посторонние наблюдатели давно уже готовились к катастрофе, и настроение, которое он при этом обнаружил, весьма способно поколебать легенду о «железных людях». «В течение болезни он сильно упал духом, страшно боялся смерти (le tout crainte de la mort), но в то же время выказывал искреннее раскаяние, — пи шет в своей подробной реляции о последних днях Петра фран цузский посланник. — По его нарочитому повелению освободи ли всех заключенных за долги, большую часть коих он приказал выплатить из своих личных средств. Прочих заключенных и всех каторжников, кроме убийц и государственных преступни ков (!), он также приказал освободить; повелел молиться о себе во всех церквах различных религий и причащался три раза в те чение одной недели». Он хворал достаточно долго, чтобы успеть составить завещание, которое логически вытекало из им же из данного закона о престолонаследии. Но боязнь смерти была так велика, что у него не хватало духу за это взяться, а у окружаю щих — напомнить ему об этом. Спохватились, когда Петр был уже почти в агонии, но в каракулях, выведенных дрожащей ру кой, смогли разобрать только два слова: «Отдайте все...». Кому — осталось неизвестным. Согласно комментировавшей за кон о престолонаследии «Правде воли монаршей» Феофана Прокоповича, «народ» должен был теперь «угадывать» волю умер шего государя. Проще говоря, на другой же день по смерти первого императора российский престол стал избирательным. Ни в теории, ни на практике тут не было так много нового, как может показаться нам. Первые цари дома Романовых обыкно венно «обирались» на царство земским собором, по крайней мере формальность избрания была соблюдена и при восшествий на престол Петра. Когда «св. Синод и высокоправительствую' щий Сенат и генералитет согласно приказали» русскому народу повиноваться вдове умершего, императрице Екатерине Алексе евне, это была не столько новая форма, сколько просто новые слова для обозначения собрания, в сущности такого же состава, * «Сборник Русск<ого> историч<еского> о-ва». Т. III. С. 382.
Рисская история с древнейших времен
503
как и выбиравшее в 1682 году самого Петра, которое состояло из «освященного собора», «боярской думы» да «московских чи нов». Новизна заключалась в том, что раньше, начиная с Алек сея, избрание было действительно только формой, потому что наследник всем был известен и находился налицо; теперь же, хотя в наследнике тоже не было недостатка, в обход его избрали лицо, никаких прав на престол не имевшее. И выбрали притом не те, кто мог это сделать по традиции и от чьего лица был напи сан цитированный нами манифест, а опять-таки люди, формаль ным правом выбора не располагавшие. «Сенат, Синод и генера литет» писали под диктовку гвардии, которая в этот момент всеобщего недовольства являлась самой недовольной и наиболее опасной силой. ^ ^ ^
^
^
M. M. БОГОСЛОВСКИЙ Петр Великий (опыт характеристики)
Петр Великий, первое дитя царя Алексея Михайловича от его второго брака с Натальей Кирилловной Нарышкиной, родился 30 мая 1672 года. На четвертом году он осиротел, так как царь Алексей умер в январе 1676 года. Петр остался на попечении ма тери, царицы Натальи. Первоначальное воспитание, какое он получил, ничем не отличалось от воспитения, вообще дававше гося древнерусским царевичам. На пятом году его стали учить грамоте, и для этого обучения был приглашен дьяк из Приказа большого прихода, министерства финансов, по-нашему, человек искусный в книжном чтении, тихий и небражник, Никита Мои сеев сын Зотов. Раз, совершенно неожиданно для него, Зотова вызвали из-за работы в Приказе и привели во дворец в прием ную царя. Вскоре вышел царский спальник и спросил, кто здесь Никита Зотов, чтобы вести его к самому царю. От страха Зотов пришел в беспамятство. «Отстоявшись», придя в себя, он вошел в царский кабинет, и здесь в присутствии царя ему произведен был экзамен в чтении, который он с успехом выдержал, а затем ему было объявлено его новое назначение. По древнерусскому обычаю отслужили молебен, и учитель, поклонившись своему ученику в ноги, посадил его за азбуку. Покончив с азбукой, он прошел с ним Часослов, Псалтырь и Евангелие, в чем и заклю чалось первоначальное обучение в древней Руси. Впрочем, Зотов умел разнообразить свои уроки. Мальчик оказался живым, бойким и замечательно любознательным, засыпал учителя воп росами. Удовлетворяя эту любознательность, Зотов стал ему по казывать и объяснять «куншты» — картинки с изображением городов, крепостей, кораблей, сражений, оружия и т. д. Такие картинки приготовлялись иконописцами, состоявшими при дворе в ведомстве Оружейной палаты. Так шло обучение до деся-
rjernp Великий (опыт характеристики)
505
тилетнего возраста. Весной 1682 года разыгрались в Москве со бытия, вызвавшие крутой перелом в воспитании Петра. В апреле этого же года скончался царь Федор, и Петр был из бран царем помимо старшего брата царевича Ивана Алексеевича (от Милославской), которого признали неспособным к прав лению. Партия родственников первой жены царя Алексея — Милославских, руководимая энергичной и даровитой царевной Софьей, возмутила в защиту прав обойденного царевича москов ских стрельцов. 15 мая стрельцы собрались в Кремль к Красно му крыльцу и сбросили с крыльца на копья нескольких предста вителей партии Нарышкиных и в том числе боярина Артамона Сергеевича Матвеева, любимца царя Алексея, у которого в дет стве воспитывалась царица Наталья. Царями были признаны теперь оба брата, а Софья провозглашена правительницей госу дарства. Десятилетний Петр присутствовал при этой сцене на Красном крыльце и был спокоен. Однако она не прошла для него бесследно. Для него не было ничего впоследствии ненавистнее стрельца. Он потому так и ненавидел древнерусскую бороду, что она напоминала ему стрельца. Стрельцы, державшиеся раскола, стояли за старину. Может быть, и старина сделалась для Петра так ненавистна потому, что связывалась в его представлении с ее ревнителем и защитником-стрельцом, сбрасывавшим на копья его родных и близких. События весны 1682 года принудили царицу Наталью, усту пившую место Софье, удалиться с детьми в подмосковное село Преображенское, любимую летнюю резиденцию Алексея. Учеб ные занятия Петра были прерваны, остановившись таким обра зом на одной грамотности. Он остался без внимательного призо ра. Скучая сидеть в тереме возле печальной матери, он выбежал на улицу села Преображенского, где нашел себе общество детей придворных конюхов и лакеев. Из этой веселой компании царь Устроил два потешных полка, с которыми и играл в военные игры, совершая походы в окрестностях села Преображенского. В то же время он пристрастился и к кораблю. В амбаре села Из майлова, неподалеку от Преображенского, среди разного хлама, оставшегося после деда Никиты Ивановича Романова *, Петр наШел ботик заграничной постройки. Призванный немец объяс нил ему, как этот ботик ходит на парусах не только по ветру, но 11 против ветра. С тех пор страсть к кораблю и мореплаванию захватывает Петра. Яуза, где он плавал на ботике, стала ему тес**а. Заведены были корабли на Переяславском озере, а в 1693 гоДУ царь выпросился у матери в Архангельск, где впервые увидел Настоящее море.
506
М. М. БОГОСЛОВСКИЙ
Эти игры, которым предавался Петр на свободе в Преобра женском, снаряжение и обучение потешных полков, постройка корабликов и управление ими — вызывали много вопросов, раз решить которые не умели придворные русские люди, и за раз решением которых приходилось вызывать то того, то другого немца из соседней с Преображенским Немецкой слободы. Петр заинтересовался слободой, сделался там частым гостем, своим человеком, с удовольствием пировал с иноземными офицерами, купцами и мастерами, жившими в слободе, и танцевал с немка ми на свадьбах, на которые его запросто приглашали. Немецкая слобода в Москве, где жили иностранцы, приезжавшие в Москву на службу или по торговым делам, была как бы маленьким угол ком Европы, занесенным в дикую Московию, подобно тому, как в азиатских больших городах непременно существуют европей ские кварталы. В слободе завязались у него дружеские связи и романтические привязанности. Слобода дала ему толчок и к на уке. Познакомившись со сведущими иностранцами, Петр понял свою отсталость и снова, на этот раз уже по собственной охоте, сел за книгу, прилежно стал изучать математические науки: арифметику, геометрию, артиллерию и фортификацию под ру ководством Франца Тиммермана, который был вызван во дво рец, чтобы объяснить царю употребление астролябии. В слободе Петр впервые познакомился с Европой. С захватывающим инте ресом слушал он рассказы своих иностранных друзей о чудесах западного мира. В нем загорелось желание самому поближе познакомиться с этими чудесами, самому повидать, как живут образованные люди на Западе, и вот в 1697 году совершилось не бывалое дело, поразившее современников: царь уехал за грани цу. Снаряжено было большое посольство к разным западным го сударям, во главе которого стал ближайший друг Петра в годы его юности иностранец Франц Лефорт, знакомец царя по Немец кой слободе. К посольству примкнул и сам Петр инкогнито под именем Петра Михайлова. Петр ехал за границу учиться, и прежде всего выучиться корабельному делу. В то время две дер жавы славились своими флотами: Голландия и Англия. В этих странах и оставался Петр подолгу. Приехав в Голландию, он по селился сначала в маленьком городке Саардаме, чтобы работать на тамошней верфи. Но вскоре жители Саардама узнали, что русский плотник Петр, master Piter, как его стали называть, не простой плотник, а царь московский. В самом деле, выдает себя за плотника, а купил буер (лодку) за несколько сот гульденовЗа царем стала ходить необвязчивая, надоедливая толпа любо пытных. Однажды Петр был так раздражен глупой физиономй'
Петр Великий (опыт
характеристики)
507
ей некоего саардамца Марцена, который протискивался сквозь толпу и всюду лез за ним, что не удержался и дал ему пощечину. «Марцен пожалован в рыцари», — воскликнули в толпе, и про звание рыцаря навсегда осталось за Марценом. Встретив помеху в Саар даме, Петр перебрался в Амстердам: благодаря его вели чине и многолюдству, там можно было оставаться неузнанным. Здесь он работал на верфях Ост-Индской компании. В свободные от работы часы он плавал по морю, посещал фабрики, заводы, мастерские, музеи, собрания редкостей, воспитательные дома, госпитали, побывал и в астрономической обсерватории, всем живо интересовался, обо всем расспрашивал и заставлял давать себе объяснения, — словом, прилежно и внимательно учился. Такую же жизнь вел он затем и в Англии, куда перебрался, про быв более четырех месяцев в Амстердаме, чтобы у английских инженеров поучиться теории кораблестроения, практику кото рого он хорошо усвоил в Голландии. Заграничное путешествие было как бы высшей школой в образовании, пройденном Пет ром, если считать уроки Зотова начальной, а занятия с Тиммерманом средней. Но подобно тому, как его первоначальное обучение было прервано стрелецким бунтом 1682 года, новый стрелецкий мятеж, вспыхнувший в России в отсутствие Петра, заставил его прервать курс высшей школы и поспешить в Рос сию. Опять перед ним стоял ненавистный с детства образ стрель ца-бунтаря, защитника старины, опять мешал ему учиться. Нас не удивит после этого жестокость, с которой царь, при ехав в Москву, расправился со стрельцами. Стрелецкое войско было уничтожено, несколько сот стрельцов было казнено. Про белы прерванного образования Петр восполнял потом в течение всей жизни. Он и под старость сохранил ту же жажду к знанию, ту же неутолимую любознательность, с какою засыпал вопроса ми Никиту Зотова в детской комнате Кремлевского дворца. На своей печати, которой он запечатывал отправляемые им из-за границы письма, Петр вырезал девиз: «Аз есмь в чину учимых и Учащих мя требую». Этому девизу царь и остался верен до конца своих дней. Петр Великий! Кто не слыхал о нем многочисленных расска зов?! Ведь первые сведения о царе-преобразователе мы получаем е Ще в детстве. Как только произнесено это имя, перед нами воз никает хорошо знакомый образ: высокая могучая фигура с ор линым взором, с крупными чертами лица, которые искажались Иногда нервными судорожными конвульсиями — следствие кровавой сцены, пережитой на Красном крыльце в десятилет ием возрасте. Над всякой толпой, как бы велика она ни была,
508
М. М. БОГОСЛОВСКИЙ
царь заметно выдавался, будучи без малого в сажень ростом. Когда на светлый праздник он христосовался, а этот обычай он строго соблюдал, у него заболевала обыкновенно спина, потому что к каждому, кто к нему подходил, он должен был непременно нагибаться. Когда он шел пешком, обыкновенно размахивая при этом руками, он делал такие крупные шаги, что спутнику, его сопровождавшему, приходилось бежать рядом с ним рысью. Царь отличался огромной физической силой, был богатырь в буквальном смысле слова: выковывал без труда железную поло су в несколько пудов весом и легко мог разогнуть подкову. Ког да он хотел кого-нибудь похвалить и дружески потрепать по плечу, то удостоившийся этой царской милости не рад был и по хвале, потому что ему приходилось чуть не кричарь от боли. Те же крупные черты и в его нравственном складе, pro нравствен ная природа способна была к широким размахам в ту и другую сторону, в положительную и в отрицательную. Петр способен был на благородный подвиг самопожертвования. Он и погиб от такого подвига^ Глубокой осенью 1724 года он без раздумья бросился в ледяную воду, чтобы спасать лодку с тонувшими матросами, причем жестоко простудился и заплатил жизнью за спасение матросов fОн не мог вынести опыта над ласточкой, по саженной под колокол воздушного насоса, производимого при дворным доктором Арескиным. Когда воздух из-под колокола был вытянут настолько, что птичка зашаталась и затрепетала крыльями, царь сказал Арескину: «Полно, не отнимай жизни у твари безвредной, она не разбойник», и выпустил птицу., В то же время он мог совершенно спокойно смотреть на самые жестокие пытки и казни, которым подвергались те, кого он считал врага ми своего дела. Расправляясь с взбунтовавшимися стрельцами, он собственноручно отрубил головы нескольким из них. Он был способен трудиться без устали, но так же и гулять без всякой сдержки. Он был способен предаваться разгулу, описание кото рого превосходит всякую меру воображения, на празднествах по случаю спуска нового корабля, когда гости напивались до того, что их выносили замертво, а иные и совсем отдавали Богу душу, или на собраниях всепьянейшего и всешутейшего собора, соби равшегося под председательством князя-папы, его старшего учителя Н. М. Зотова, причем сам Петр, выступавший в роли протодиакона, оказывался неистощимым в изобретательности, сочиняя разные процессии и торжества для собора. То князяпапу должны были нести на троне 12 плешивых кардиналов, а папа, снабженный особым молотком, должен во время движе ния процессии стукать этих кардиналов по головам, то князь'
Петр Великий (опыт характеристики)
509
яапа должен переправляться через Неву в просторном чане, наполненном пивом, плавая по пиву на небольшом плотике, причем Петр в конце концов все-таки не удержится и столкнет князя-папу в пиво, дав ему купание. Непомерное знакомство с «Ивашкою Хмельницким», как называл Петр вино, рано рас строило его здоровье. Он приходил в дурное расположение духа, становился раздражителен и тяжел для окружающих. Но он привлекал к себе сердца своей правдивостью и любовью к прав де. За правдивое признание он готов был простить всякий посту пок. Неплюев, один из молодых людей, которые были отправле ны для обучения за границу, вернувшись и сдавши экзмен, назначен был работать вместе с царем на верфи. Раз, пропировав накануне в гостях, он опоздал на работу, пришел уже после го сударя и до такой степени испугался, что хотел уже бежать и сказаться больным, но потом решил говорить всю правду. «А я, мой друг, уже здесь», — сказал ему Петр. «Виноват, государь, — отвечал Неплюев, — вчера был в гостях и долго засиделся, и от того опоздал». — «Спасибо, милый, — сказал ему Петр, — что говоришь правду: Бог простит, кто Богу не грешен, кто бабе не внук?!» Царь не терпел неправды. Раз в его присутствии один иноземный офицер разоврался о сражениях, в которых он бы вал, и о подвигах, которые совершил. Петр слушал, слушал его, потом плюнул ему в лицо и отошел в сторону. Сломив силу Швеции, Петр сделался одним из самых могу щественных государей Европы. Но при этом он умел сохранить простоту в образе жизни. Он был очень бережлив в государст венных средствах и рассчетлив в своих, и впервые внес строгое различие между теми и другими. Расходы на содержание двора убавились при нем вчетверо (15% —4%) сравнительно с прежни ми их размерами. Он обыкновенно ходил в поношенном кафта не, сшитом из русского сукна, в стоптанных башмаках и чулках, заштопанных Екатериной. Ездил, по свидетельству очевидцевиностранцев, на таких плохих лошадях, на которых согласился бы ехать не всякий столичный обыватель, обыкновенно в одноКолке, один или в сопровождении денщика. Царь не выносил просторных зал. Когда он был во Франции в 1717 году, ему отве ли помещение во дворце, но его комнаты оказались для него так высоки, что он приказал натянуть в них потолок из парусины. В Петербурге он построил себе два дворца: летний и зимний, на столько маленькие, что в них не могли вмещаться приглашен ные гости, и более важные торжества происходили в здании Се ната и в обширном дворце князя Меншикова, а летом собрания йри дворе происходили на открытом воздухе в Летнем саду.
510
М. М.
БОГОСЛОВСКИЙ
По простоте, с которой царь себя держал, он вовсе не походил на своих предшественников. Те были окружены религиозной об становкой. Народ видал их редко, во время торжественных вы ходов, когда царя в золотой одежде церковного покроя вели под руки под звон кремлевских колоколов в один из соборов. Теперь носитель верховной власти стал появляться перед народом в странном виде, в голландской матросской куртке на корабель ной мачте, с трубкою в зубах. Для него не было ничего стесни тельнее придворного этикета. Для торжественных придворных церемоний у него была заведена особая должность князя-кеса ря, много лет занимаемая кн. Ромодановским, который и дол жен был носить знаки императорского достоинства. В августе 1723 года надо было дать прием персидскому послу. С Персией только что был заключен мир, и вообще посла восточной держа вы нельзя было принять запросто. В ожидании посла импера тор, одетый в парадный красный кафтан, вышитый серебром и опушенный собольим мехом, ходил большими шагами по ком нате, прилегающей к тронной зале, страшно волновался и при водил в смущение императрицу. Заслышав шаги посла, он пере шел в тронную залу и занял место на троне в тожественной позе, держа под мышкой треугольную шляпу. Он сильно потел и от волнения часто нюхал табак, когда посол произносил длинную высокопарную речь и когда он затем по восточному обычаю по полз по ступеням трона, чтобы поцеловать руку императора. С большим облегчением он вздохнул и выбежал из тронной залы, как только эта утомившая его церемония кончилась. На разных торжествах Петр занимал первое попавшееся место, обыкновенно в конце стола, причем наиболее любимыми его со беседниками были иностранные мастера и купцы. В царе Петре таился простой рабочий. С необыкновенной легкостью Петр по стигал и усваивал каждое мастерство и везде, где он ни бывал, а изъездил он вдоль и поперек всю Россию, он оставил предметы, им самим сработанные. Он гордился мозолями на руках. «Ви дишь, братец, я и царь, — говорил Петр Неплюеву, — да у меня на руках мозоли, а все оттого — показать вам пример и хотя бы под старость видеть мне достойных помощников и слуг отече ству» . Простой рабочий с необыкновенной легкостью обнаружи вался в нем, в какой бы обстановке царь ни находился. Раз на одной великосветской свадьбе, когда гостям показалось, что в зале, назначенной для танцев, слишком жарко, хотели открыть окна, но они оказались заколоченными снаружи; царь потребо вал топор и сам стал отбивать раму, но окна оказались заколо ченными так крепко, что ему пришлось провозиться с ними бо-
Петр Великий (опыт характеристики)
511
лее получасу. Он не раз выбегал на улицу, чтобы осмотреть окно на руяси и, наконец, добился своего — открыл окно, вернулся к гостям и принял участие в танцах, до которых был большой охотник. Он мог трудиться неутомимо, притом на самых разно образных поприщах, то с топором плотника, то с пером истори ка в руках, — свойство, которое дало поэту повод сказать о нем: «То академик, то герой, то мореплаватель, то плотник, он все объемлющей душой на троне вечный был работник». Этому царю-работнику выпало на долю переработать Россию. Царь перерабатывал Россию не без общей политической мыс ли. Правда, он, делец и практик по преимуществу, был чужд отвлеченным теориям. Но то, что было практическое в полити ческих взглядах его времени, он хорошо усвоил ./Переменчи вость намерений и планов в преобразовательной деятельности, выразившаяся в отрывочных и часто противоречивых указах, один за другим выходивших из-под его пера, не показывает еще отсутствия политического идеала* она является лишь призна ком Страстных порывов в стремлении к нему.|Вдохновленный идеалом, Петр хватается то за одно, то за другое средство, кото рое кажется ему ведущие к достижению идеала; разочаровыва ясь в результатах, бросает начатое, меняет его на другое сред ство, которым увлекается со всею горячностью своей пылкой натуры. Но во всей этой кипучей деятельности, во всей этой быс трой смене намерений и начинаний ясно видно одно стремление, один политический идеал^рн становится все яснее по мере раз вития самого Петра, по мере его все более широкого знакомства с западно-европейским миром], — знакомства, которое началось с поездок в Немецкую слободу и окончилась посещением важ нейших государств Европы, которое началось с приглашения немецкого плотника Тиммермана и кончилось сношениями с од ним из самых великих мыслителей того времени — Лейбницем, которое началось с вопросов о том, как действовать астролябией и пускать на парусах игрушечные ботики, и привело к изученим государственных учреждений Европы. Этой заветной целью, э тим{идеалом Петра была Россия как европейское государство Л Чтобы понять, что Петр подразумевал под европейским госу дарством, надо вспомнить ту политическую обстановку, в котоРой он жил, как политическую деятельность того времени, так и Политические идеи той эпохи. Мы замечаем всегда взаимодейст вие между действительностью и идеями. С одной стороны, поли тическая философия осмысливает то, что сложилось в действи тельности, с другой — сама действительность следует правилам, Установленным политической философией. К XVII веку везде в
512
М. М. БОГОСЛОВСКИЙ
Европе на месте феодальных дроблендй возникает Государство с абсолютной, неограниченной власть^). В то время появляется л политическая философия, которая дает теоретическое обоснова ние этому государству с абсолютной верховной властью. Это был «век блестящего расцвета политической мысли, когда на фило софском горизонте светят звезды первой величины: Гроций, Пуффендорф^Гоббс 2 , Локк 3 и другие мелкие, которые теперь уже забыты. ^Это было время господства рационализма в полити ческой философии, который сводил все к разуму и все пытался объяснить из разумных начал^ Это было время договорной тео рии происхождения государств. Люди первоначально живут в естественном состоянии, как говорит Гоббс, один из представи телей этой мысли, но от этого происходит зло, начинается борь ба всех против всех, и вот, в целях общего блага, в целях прекра щения этой борьбы, люди заключают между собой договор, которым образуется государство. Люди соглашаются договором учредить верховную власть, в пользу которой они отказываются каждый от своей самостоятельности, и все свои права переносят на эту верховную власть, которая таким образом является абсо лютной. По учению Гоббса, верховная власть в государстве не подлежит ничьему контролю, она выше закона, так как она слу жит источником закона. Только верховной власти принадлежит право суждения, только верховная власть обладает всеми свой ствами для достижения истины, только верховная власть не мо жет ошибиться в выборе между суждениями. Такова теория го сударства, возникшая в XVII веке. Политическая действительность много усвоила из этой тео рии и пыталась осуществить ее на деле. Вот почему верховная власть в XVII и XVIII вв. играет такую выдающуюся роль, полу чает такое огромное значение. Как говорит Токвиль 4 , она стано вится для подданных на место Провидения, она окружает их всеобъемлющей опекой: она дает подданным не только безопас ность, не только заведует внешней обороной, не только учреж дает правосудие, она также насаждает промышленность путем финансовых субсидий и подробных предписаний, регулирую щих все мелочи экономического производства. Она заботится также о здоровых подданных, следит за их нравственностью, она выбирает для них религию, вмешиваясь таким образом даже в интимную сторону жизни подданных. В XVI веке, дейст вительно, был установлен такой политический принцип: госу дарь определяет религию для своего государства, а подданные обязаны повиноваться верховной власти. Наивысшего значения в таком смысле верховная власть достигает в XVIII веке, в эпохУ
rfpmP Великий (опыт характеристики)
513
просвещенного абсолютизма, когда на европейских тронах яв ляются монархи-философы, а у этих тронов стоят министры, проводящиее философские аксиомы в жизни. Вот та политическая действительность и те идеи, в среде ко торых пришлось действовать Петру. Он, конечно, не был теоре тическим мыслителем, отвлеченные теории ему не давались, он с трудом их усваивал. Но, обладая живым, любознательным и проницательным умом, он не мог не присмотреться во время своих странствований по Европе к западно-европейской полити ческой деятельности и не мог остаться глух к западно-европей ским политическим идеям. Ведь идеи имеют свойство как бы носиться в воздухе и заражать собою хоть немного восприимчи вые умы. Детр, разумеется, не оставил после себя цельной и стройной системы, но он весь был пропитан политическими иде ями своегсц&ремени./Правда, отвлеченное в этих идеях не дава лось ему. хБудучи практическим дельцом по преимуществу, он не занимался теорией происхождения государства, но то, что было практического в этих идеях, он хорошо усвощи^0н очень ясно выразил свой взгляд на общее благо как на цель государ ства ,и на верховную власть как на средство, ведущее к этой цел^ В своей ответной речи на торжестве 22 октября 1721 г. он, указывая на предстоящие после войны задачи правительствен ной деятельности, между прочим, заметил, что теперь, когда окончилась война, его задачей является «трудиться о пользе и прибытке общем». Этими словами он ыражает ту же мысль, ка кую проводили и философы. При нем верховная власть как средство для достижения этой Цели получает новое значение. Она становится более отвлечен ной: люди XVII в. смотрели на верховную власть слишком кон кретно. Они отождествляли государство с личностью государя, Для них эти два понятия были неразрывны. Московское государ ство XVII в. есть еще вотчина, населенная разного рода крепост ными, а государь — вотчинник этой вотчины, хозяин в этом большом хозяйстве. При Петре эти два понятия: государство и государь расчленяются и становятся отдельными, и верховная власть теряет эти вотчинные свойства: она становится государ ственным учреждением, с характером строго государственного, а Не частного права. Перемена в положении верховной власти выражалась не Тс лько в этих внешних формах, она сказывалась также и в са^ом законодательстве. Законодательство Петра Великого отли вается от законодательства предыдущего времени двумя черта-
514
М. М.
БОГОСЛОВСКИЙ
ми. Первое отличие его состоит в том, что оно является всеобъ емлющим, оно касается всех сторон жизни подданного. Судеб ники и Уложение 5 Алексея Михайловича содержат, главньщ образом, процессуальное право; материального права в них очень немного. Государство XVI и XVII вв. ставит себе немногие задачи: оно берет на себя внешнюю оборону, обеспечивает внут реннюю безопасность и собирает средства для этих двух целей. В этом и заключается его деятельность; оно почти не вмешивает ся ни в общественную, ни в частную жизнь подданных. Для лю дей того времени в законодательстве не было нужды, у них была сила, на которую они всегда опирались, и этой силой был обы чай. Московское государство жило обычаем, судьи судили в при казах, опиравшихся на обычаи, обычай руководил и частной жизнью человека: в сомнительных случаях он справлялся с тем, как указывал обычай, как повелось от предков. «Так пове лось», — и этой ссылки было достаточно, чтобы устранить все сомнения и прекратить всякое колебание. «Так не повелось», и иногда никакими казнями и пытками нельзя было сломить упорство, поддерживаемое этим основанием. В XVIII в. на место обычая поставлен разум, который объявляет обычаю беспощад ную войну, который стремится изгнать его из всех сфер, кото рый всю жизнь перестраивает на новый лад. Отсюда ясно, что закон, основанный на разуме, должен был определить все мель чайшие подробности не только общественной жизни, но и част ной. И вот законодательство Петра, как законодательство всех европейских государств того времени, охватывает жизнь под данных решительно со всех сторон. Правительство окружает подданных всеобъемлющим попечением: оно предписывает, как строить города, как строить дома в городах и деревнях, но не ог раничивается постройкой жилищ, а шагает за его стены и опре деляет весь обиход частной жизни; оно указывает, какой вне шний облик и какую одежду должен носить подданный, например, одни должны брить бороду и носить немецкое платье, другим — раскольникам — предписывалось носить длинные бо роды и русское платье. Таким образом, законодательство предписывало внешнее об личье и одежду подданных, но оно предписывало также и те на уки, которым подданные должны были учиться. Дальше оно не ограничивалось тем, что брало на себя обучение, оно заведывало также и увеселениями. Тогда у государства не было средств для устройства общественных увеселений, поэтому оно вмешива лось в частные увеселения, например, был издан указ об устрой стве ассамблей, подробно определяющий, как должен был вести
rrernp Великий (опыт характеристики)
515
себя хозяин, чем занимать гостей, в котором часу начинать, в котором кончать и т. п. Мало того, что государство вмешивалось в то, как люди должны веселиться, оно указывало также, как они должны лечиться. Петр сам пользовался за границей вода ми, надо было открыть такие и в России, и вот был открыт желе зистый источник в Олонецком краю, вода которого была объяв лена целительной. Тотчас был издан подробный регламент о том, как надо было пользоваться этими водами. Если больному случалось умереть, то и на такой случай были изданы правила: в каких гробах хоронить, как ставить на могиле памятник и т. п. Словом, все решительно шаги подданного были строго опре делены законом: подданные все должны делать по указу, все должно быть «указным», как тогда выражались: жилища долж ны быть построены по указному плану, обитатели должны оде ваться в указное платье, указным образом должны были весе литься, указным наукам учиться и указным образом лечиться, указным образом хорониться и указным порядком лежать в мо гиле, очистив предварительно душу покаянием в указные сро ки. Государство заботится даже о загробной жизни, наблюдая за тем, чтобы подданные ежегодно исповедывались и причаща лись. Оно не стеснялось даже предписывать правила поведения для тех церковных иерархов, которые облечены были особен ною благодатью Святого Духа: вышел закон о том, как должна были держать себя архиереи во время службы — «упражняться в богомыслии и посторонних докладов не принимать». Таким образом, законодательство охватило подданного со всех сторон его жизни и окружило его всеобъемлющей и самой тщательной опекой. Этот всеобъемлющий характер законода тельства Петра — одна из его черт. Вторая черта — это те сред ства, которые имеет в виду законодатель для исполнения своих законов. До Петра известно было одно следство — угрозы и на казание: законодатель действовал, как суровый педагог, рука которого постоянно вооружена кнутом и плетью. Откройте «Уложение» \ на каждом шагу вы увидите там слова: «А буде которые люди учнут делать то-то и то-то, и тех людей казнить бе з всякого милосердия» или «бить нещадно». Законодатель ство Петра также не скупится на угрозы, но оно рассчитывает и На Другие способы исполнения своих законов: оно стремится 1о влиять на разум подданного. Вот почему Петр приводит к Каждому своему закону мотивы, причем эта мотивировка раз д а е т с я иногда в целые политические и естественнонаучные Рактаты. Петр стремится прежде всего подействовать п&рассу°к Подданного и только в случае неуспеха обращается к угрозе.
516
М. М.
БОГОСЛОВСКИ^
В каждом из его указов непременно встречаем союз «понеже», которым начинается мотивировка закона. Эта неважная часть речи — союз «понеже» — знаменует собою очень важный мо мент в развитии русской личности. Вместе с отменой обычая пи саться уменьшительными именами и земных поклонов при встрече с государем появление этой частицы в тексте законов показывает новые отношения, в которые верховная власть стре мится встать к управляемому обществу, рассчитывая на созна тельное, разумное исполнение закона, ради его разумных целей, а не на рабское подчинение из-за страха плети. Когда Петр пи шет указ, он непременно резонирует. Иногда мотивировка ука зов разрастается в целые поучения, в которых излагаются поли тические, юридические и естественнонаучные теории. Приведу примеры этого законодательства. Петр не раз издавал указ о том, чтобы никто не обращался с просьбами лично к государю, не подав прошения в установленных учреждениях и не пройдя всех инстанций. Вот как начинается один из таких указов: «По неже челобитчики непрестанно е. и. в-ву докучают о своих оби дах, везде, во всяких местах, не дая покою; и хотя с их стороны легко рассудить можно, что всякому своя обида горька есть и несносна; но притом каждому рассудить же надлежит, что какое их множество, а кому бьют челом, одна персона есть, и та коликими воинскими и прочими несносными трудами объята, что всем известно есть. И хотя б и таки трудов не было, возможно ли одному человеку за так многими усмотреть? Во истину не точию человеку, ниже ангелу, понеже и оные местом описаны суть, ибо где присутствует, инде его нет». Указ о собирании разного рода редкостей мотивирован таким образом: «Понеже известно есть, что как в человеческой породе, так в зверской и птичьей случа ется, что родятся монстра, то-есть уроды, которые всегда во всех государствах собираются для диковинки... но таят невежды, чая, что такие уроды родятся от действа дьявольского чрез ве довство и порчу, чему быть невозможно, ибо един Творец всея твари Бог, а не дьявол, которому ни над каким созданием власти нет...». Далее объясняются естественные причины таких челове чьих, скотских, звериных и прочих уродов. Итак, Петр был воодушевлен идеалом «регулярного» европей ского государства. Под этими словами он подразумевал государ ство, целью которого должно быть общее благо людей, средством для достижения этой цели должна служить сама верховная власть, окружающая подданных самой внимательной опекойНа себя Петр смотрит, как на учителя своего народа. «Наш на род, — пишет он, — яко дети, которые никогда за азбуку не
rremp
Великий
(опыт
характеристики)
517
примутся, когда от мастера не приневольны бывают, которым яосадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех нынешних дел — не все ли неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится» (П<олное> с<обрание> з<акояов>. № 4345). Эту обязанность учителя своего народа он дово дил до высокой обязанности жертвовать за свой народ своею жизнью. Известны блестящие слова прусского короля, Фридри ха И 6 : «Король есть первый слуга своего отечества». Но когда Петр Великий говорит в письме к сыну: «Я за свое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею», он высказывает ту ясе самую мысль, только не в таких блестящих выражениях. -<^^sb
М. М. БОГОСЛОВСКИЙ Петр Великий по его письмам i
Петра Великого очень занимала мысль о составлении истории России. Неоднократно он предписывал собирать источники для этой истории: летописи, грамоты и другие памятники, а вместе с тем заказывал и литературную обработку истории. Следует и в этом деле отметить черту, вполне совпадающую с общим прак тическим направлением мысли Петра. В отечественной истории его интересует то, что можно извлечь из нее практического, на сущно полезного; его занимают не досужие гипотезы о древней ших, покрытых туманом неизвестности временах, не «начало света», как он выражается, а ближайшие к нему два века — XVI и XVII, начиная с княжения Василия III 1 , составлявшие для него «новую и новейшую историю», как бы мы теперь сказали. Такое сочинение по русской истории должно было познакомить Петра с недавней стариной, рассказать ему о событиях, с близ кими последствиями которых он стал лицом к лицу, объяснить ему происхождение тех окружавших его явлений русской жиз ни, на которые он сам стремился воздействовать своею волей. Немало также заботился Петр и о составлении истории соб ственного царствования. И эта забота вызывалась всего более практическим интересом. В истории своего царствования Петр, оглядываясь на свою деятельность и подводя ей итоги, хотел дать ей объяснение, указать на ее разумность и полезность, и в этом случае история должна была служить ему таким же публи цистическим орудием, каким были политические трактаты, за казываемые Феофану Прокоповичу, или его собственные пре дисловия к разного рода указам, где выяснялась полезность # необходимость их издания и те благие цели, к которым эти зако ны были направлены. Занимавшая его мысль о составлении ис-
гтетр Великий по его письмам
519
тории царствования нашла себе выражение в нескольких остав шихся после него собственноручных заметках. «Написать о войн е > — пишет он раз, — как зачалась, и о нравах и случаях, как и кем делана». Война, разумеется, казалась тогда главным собы тием царствования. Но Петр вовсе не думал ограничиться в предполагаемой истории изображением одной только войны. Его программа была шире. «Чтоб вписать в историю, — гласит другая его заметка, — что в сию войну сделано, каких и когда распорядков земских и воинских обоих путей регламентов (т. е. сухопутных и морских) и духовных; також строения фортец, гаванов, флотов корабельного и галерного и мануфактур всяких, и строения в Питербурхе и на Кот лине, и в прочих местах». Для составления истории царствования постоянно собира лись необходимые материалы. Предписано было доставлять в кабинет государя из разных ведомств и учреждений и отдельные документы, и даже целые исторические записки, составление которых поручалось очевидцам и участникам подлежащих опи санию событий. Так, начальник Преображенского приказа кн. Ромодановский должен был представить записку о стрелец ком бунте 1698 г., о котором он мог хорошо знать потому, что бунтовщики прошли через его руки при розыске о мятеже. Кн. В. В. Долгорукий, командовавший войсками, посланными укрощать Булавинский бунт 2 , составил записку об этом бунте. Фельдмаршал Б. П. Шереметев, генералы кн. М. М. Голицын, кн. Репнин, гр. П. М. Апраксин написали о своей деятельности во время Северной войны. Генерал-фельдцейхмейстер Брюс дал очерк развития русской артиллерии; генерал-полицмейстер Девьер изложил историю возникновения Петербурга и Кронштад та. Из Коллегии иностранных дел потребована была записка о Дипломатических сношениях, из военной — о рекрутских набо рах. Даже пленные шведские офицеры были привлечены к этой работе. Так, генерал Шлиппенбах 2 доставил сведения о действи ях Карла XII после Нарвской битвы *. При этом собирании документов один их род не привлекал к с ебе внимания Петра — это его собственные письма. Точнее, прочем, надо будет сказать, что Петр не придавал значения той с тороне этих писем, за которую мы теперь этот род источников особенно ценим, именно их частной стороне, не касавшейся гос УДарственных дел. Надо заметить, что в переписке Петра нет с ^олько-нибудь резкой черты, отделяющей их частную сторону ° т официальной. Обращаясь к близкому человеку с самым шут* Устрялов. История Петра В<еликого>. Т. I. С. XXXIII.
520
М. М.
БОГОСЛОВСКИ^
ливым письмом, полным подробностей интимного характера, оц тут же диктует свою волю как государь. И наоборот, к письму официального характера присоединяет нередко какую-нибудь приписку совершенно приватного свойства. В кабинете государе перед отправлением его писем по назначению их содержание в более или менее сокращенном виде вносилось в особую книгу «исходящих», в так называемые «Тетради записные указам, от ходящим за рукою государевою». Бывало и так, что Петр набра сывал собственноручно черновик письма; затем адресату отправ лялась подписанная государем чистовая копия, а черновик оставлялся в делах кабинета. Но сохранять содержание письма в канцелярии государя тем или иным способом: посредством ли занесения его в тетради исходящих или посредством оставления в бумагах черновика побуждал отнюдь не исторический, а чисто практический, деловой интерес. Ведь письма Петра — по боль шей части в то же время и указы, обязательные для тех лиц, кому они адресовались; а раз это так, то порядок делопроизвод ства требовал регистрации этих указов там, откуда они отправ лялись. Можно заметить, что в кабинете обнаруживали больше интереса к деловой, официальной стороне писем как документов выражения высочайшей воли, чем к частной, интимной. Пись ма-указы государя в тетрадях записных передаются подробно, иногда почти полностью, с точным воспроизведением текста, ка сающегося тех дел, о которых в письмах даются распоряжения. Но содержание такого совершенно частного письма, как письмо от 17 августа 1707 г. к известной участнице всешутейшего собо ра князь-игуменье Дарье Гавриловне Ржевской, в тетрадях за писных, где оно было также все-таки зарегистрировано — пере дано одним только словом «кумплемент» *. Точно так же содержание письма от 28 мая 1707 г. к сестре Наталье Алексеев не выражено в Тетрадях двумя словами: «о здоровье» **. И для самого Петра, и для его канцелярии важно было хранить содер жание писем-указов для памяти и для соображений в тот момент, когда станут доносить об исполнении переданных письмом пове лений, и также и для порядка в дальнейших распоряжениях. Если и придавалась цена этим письмам как историческим доку ментам, то именно с их деловой стороны, поскольку они были указами и поскольку свидетельствовали о разных приказанных от монарха делах. Те же стороны письма, где о делах не говори лось, но где, может быть, ярче всего выражались черты личнос* Письма и бумаги Петра В<еликого>. Т. VI. № 1912. ** Там же. Т. IV. № 1295; Т. V. № 1771.
rrernp Великий
no его письмам
521
ТЛ их писавшего, не привлекали к себе внимания и как истори ческий документ не рассматривались. И мы не можем упрекать Петра как историографа в таком пробеле при оценке источников. Надо припомнить, что вообще в его время письма не входили еще в круг источниковедения и не ценились как исторический материал. Правда, уже и ранее письма собирались и издавались, но не в качестве исторических документов, а как произведения особого вида литературы, эпис толярной словесности, и только уже новою научной историо графией частная переписка была оценена как исторический ис точник. Впрочем, для нас, историков, в этой недооценке Петром Великим своих писем заключается особая выгода. Можно даже сказать, что письма Петра имеют для нас тем большую цену ис торического документа, чем меньше он сам смотрел на них как на исторический документ. В наши дни перед всяким скольконибудь выдающимся человеком, когда он пишет дневник или мемуары или когда он ведет переписку, вероятно, не раз мельк нет представление о красной обложке «Русской старины» или бледно-желтой обложке «Русского архива», и не напрасно: в тот или другой журнал его бумаги рано или поздно и попадут. Дей ствие письма одним адресатом не ограничится; оно со временем сделается достоянием широкого круга читателей. И вот письмо перестает быть надежным зеркалом; оно дает не совсем правиль ное изображение пишущего, оно отражает не то, что есть, а то, чем пишущий хочет быть или, по крайней мере, казаться. Когда пишет письмо Петр Великий, он, разумеется, совер шенно не представляет его себе в печатном виде на страницах того или другого исторического издания. Его письма не рассчи таны на печать, поэтому всегда искренни, всегда верно и точно отражают его, как он есть, и имеют значение чистого и прозрач ного исторического источника, трудно заменимого при изучении личности Петра. С делами Преобразователя мы можем познако миться по многим другим, может быть, гораздо более полным и подробным документам. Но взгляды, мысли, настроения, чув ства, — словом, все то, что составляет внутреннюю сторону лич ности Петра Великого, все это ни в каком другом источнике не °тображается с такою полнотой и отчетливостью, как в пись мах. По другим источникам, по отзывам о нем соприкасавшихся с ним современников мы знакомимся с тем впечатлением, котоРое Петр на этих современников производил. Как бы ни были в ерны и близки к истине эти переданные впечатления, это все ^ е изображения приблизительные, либо преувеличенные, либо Преуменьшенные, это не Петр Великий, а только легенда о Пет-
м. м. БОГОСЛОВСКИЙ
522
ре. В письмах перед нами сам Петр в своем подлиннике. Читая письма, мы становимся с ним лицом к лицу непосредственно. Нам виден не только его внешний облик, но перед нами раскры ваются и его внутренние душевные движения. И
Петр много и охотно пишет. По последним томам того тща тельного хронологического собрания его писем, какое мы имеем в издании «Писем и бумаг» *, можно видеть, пересматривая его переписку день за днем, что в каждом месяце число дней, когда Петр ведет корреспонденцию, обыкновенно больше числа дней, в которые он не берется за перо. Притом на каждый день, когда он занимался перепиской, приходится по нескольку писем. Есть дни, в которые он отправлял по 7 и по 10 писем. Наибольшее число писем за 1707 год приходится на 6 июля, день, когда было написано 12 писем. Перо постоянно у Петра в руке; он пишет собственноручно или, как мы уже видели выше, собственноруч но набрасывает черновик, с которого затем посылается адресату подписанная государем копия. Иногда он диктует письма. Мож но заметить, что к близким людям Петр обыкновенно пишет собственноручно. Таковы, напр<имер>, его письма к Екатери не, к Меншикову, к Апраксину. Наоборот, к тем, даже выдаю щимся и ценимым, сотрудникам, с которыми, однако, государь далек и холоден, чаще отправляются письма, лишь подписан ные им. Князя Дмитрия Михайловича Голицына, выдающегося * Особой, учрежденной в 1872 г. при Императорской Академии наук комиссией выпущено до настоящего времени шесть томов писем, помещенных в хронологическом порядке и снабженных обстоя тельными примечаниями. С научной точки зрения это издание не оставляет желать ничего лучшего. Издание доведено теперь уже до 1708 г., и этого количества писем, как нам кажется, достаточно для правильности суждения как о самих письмах, так и об отразив шихся в них чертах характера их автора. Кроме напечатанных в разных других изданиях писем, мы пользовались также «Тетрадя ми записными», хранящимися в Государственном архиве, при лю безном содействии, оказанном нам Я. Л. Барсковым. Само собою разумеется, что мы далеки были от мысли предпринять какую-либо исчерпывающую работу о письмах Петра: до завершения академи ческого издания «Писем и бумаг» такая задача преждевременна. Прекрасная характеристика писем Петра дана в статье г. Сивкова «Петр В<еликий> как писатель» в издании Сытина («Три века цар ствования Романовых», под редакцией В. В. Каллаша).
гтетр Великий
по его письмам
523
гоС ударственного
человека, занимавшего все время важнейшие отвественные посты, Петр очень уважал, но не любил, так как й знал, что Голицын многих его поступков и предприятий не одоб ряет. Из 35 писем, отправленных Голицыну в то время, как тот занимал место киевского губернатора, и напечатанных в XI т. «Сборника Императорского Русского исторического общества», всего 7 собственноручных; остальные только подписаны госуда рем. Письма Петра обыкновенно очень кратки; всего чаще раз мером в 7—8 строк печати в издании «Писем и бумаг». Он бере жет время; в немногих строках он умеет вполне ясно выразить свою мысль. Но он не затрудняется написать Федору Матвееви чу Апраксину, своему шурину, собственноручное письмо и в 35 строк того же печатного текста, да притом, уже подписав письмо и пометив дату, присоединить к нему еще postscriptum в 8 строк. Собственноручное письмо к поручику В. Д. Кормчину, который был послан возобновить и усилить укрепления в Моск ве, еще больше, занимает 50 строк текста*. Нередко в беловик письма, сделанный рукою писца, Петр вносит своею рукою но вые вставки и дополнения, а иногда снабжает его собственноруч ной) припиской. В письмах Петр тщательно обозначает время и место написания, и эти даты свидетельствуют, как неутомим и аккуратен был Петр в переписке. На полученное письмо он отве чает тотчас же и сам подчеркивает эту аккуратность. Так, один из ответов Меншикову Петр пометил: «Ис Тикотина в 13 д. (в тот же час, как писмо подано) сентября 1707 г.» **. Лихорадка, которою он болел в августе 1707 г. в Варшаве, не удерживает его от письменного стола. В собственноручном письме к Ф. М. Апрак сину, проставив дату 3 августа 1707 г., Петр сделал при обозна чении места особую приписку в скобках: «Из Варшавы (в кото рой едва не все так трактованы от лихорадки, как я)». Даже в самый разгар пира он отрывается от него и располагается отве чать на письмо тут же за обеденным столом. 28 июля 1706 г. под Киевом, получив письмо от Меншикова, государь обстоятельно ответил на его вопросы, дал ему несколько руководящих указа ний и письмо закончил добродушным поклоном и обозначением Момента, когда оно писалось: «За сим, предав вас в сохранение Вышнему и всех пребывающих с вами, еще прошу должный по клон отдать господам генералам-поручикам и генералам-майо рам Рену, Розену, Боуру, Флюку и всем офицерам и рядовым, * П<исьма> и б<умаги...>. Т. VI. № 1904. ** Там ж е . № 1967, 1975: «Из Тикотина в 14 д. сентября 1707 г. при самом в Минск отъезде».
524
М. М.
БОГОСЛОВСКИЙ
понеже мы теперь в дому генерала Брюса про ваше здоровье подпиваем» *. В другом письме к Меншикову, помеченном «Из парадеза, или Санктпитербурха в 11 д. сентября 1706», Петр сде лал такую приписку: «Еще же, хотя и малое, однакож зело раретейт, что перед моим приездом за несколько недель привез ли из Волги от Твери и сквозь Ладожское озеро в прорезном стругу 80 стерледей живых, из которых севодни трех выняв и от святейшия руки закланныя едим сейчас и про ваше здоровье при рюмке ренскова» **-. Одно из следующих писем Меншикову, также из Петербурга от 17 ноября 1706 г., Петр пометил так: «Писано в доме вашем, принося жертву Бахусу довольную ви ном, а душею Бога славя» ***. По обращению к адресату заметна большая или меньшая степень его близости к царю. Из упомянутых выше писем к кн. Д. М. Голицыну только в первом находим фамильярное об ращение по-голландски «Min Her»; остальные Петр начинает сухим официальным обращением: «господин Голицын», «госпо дин губернатор». Название адресата по фамилии, по должности или о чину — обыкновенная форма обращения в официальных письмах Петра. В письмах к фельдмаршалу Б. П. Шереметеву, таланты которого Петр ценил, но к которому так же, как и к Го лицыну, не питал теплых чувств****, царь называет его Her, Her Kavalir, но по большей части «господин фельдмаршал». Зато в письмах к сотрудникам, к которым Петр чувствует рас положение, часто обращение на голландском языке, иногда шутливое и нежное. Ф. М. Апраксин называется Min Her Admiralteic, Min Her Admiral. А. В. Кикин носит название: Mein Grotvader. Управлявшего монастырским приказом И. А. Муси на-Пушкина Петр называет Bruder. К старому и преданному слуге Т. Н. Стрешневу, в руках которого во время юности Петр сосредоточивал все управление внутренними делами, в одном из писем он тепло обращается, называя его по имени и отчеству: «Тихон Никитич», что делается вообще очень редко. В перепис ке с знаменитым князем Ф. Ю. Ромодановским, несмотря на са* ** *** '***
П<исьма> и б<умаги...>. Т. IV. № 1296. Там же. № 1349. Там же. № 1417. Там же. VI. № 2015 Меншикову от 2 окт. 1707 г.: «Сего часу полу чил я от вас письмо, в котором пишете, что писал к вам господин Шереметев, будто я велел ему идти в Борисов; которое он учинйЛ ради старой своей обыкновенной лжи, а я писал, чтоб в Минск, а не в Борисов...».
Петр Великий
по его письмам
525
мое деловое содержание отправляемых к нему писем, Петр по стоянно ведет игру в «кесаря» и «подданного», называет его Min Gnadigste Kenich, Min Gnadigste Her или Siir, титулует «вашим величеством» и подписывается «Вашего Величества нижайший подданный Piter Michaylof», «Вашего Величества нижайший слуга Piter». Но особенной сердечностью отличается обращение в письмах к Меншикову, которому ласковые голландские назва ния пишутся почему-то по большей части русскими буквами: «Мейн либсте камарат», «Мейн липсте фринт», «Мейн безсте фринт», «Мейн брудер», Mein Here. Соответственно с этим об ращением письма к Меншикову иногда и заканчиваются под писью «Ваш каморат». Обыкновенно в деловых письмах Петр подписывается по-голландски — Piter; в письмах к Екатери не — неизменно по-русски. Преобладает в переписке местоиме ние «вы». Но это «вы» не выдерживается и чередуется со вто рым лицом единственного числа «ты», что так характерно для разговорного языка начала XVIII в. «Grotvader, — пишет Петр А. В. Кикину от 23 мая 1709 г. — объявляю вам, что полковник Яковлев запорожцев штурмовал и хотя 300 человек потерял, однакож проклятое их гнездо — сечу, взял и оных всех порубили. И тако последней корень мазепин, с помощью Божиею, выкоренен, и о сем объяви господину вице-адмиралу, также генералумайору Брюсу и прочим и сим от меня всех поздравь. Piter» *. Слог писем отличается сжатостью, точностью и силой выра жения. Вообще Петр как писатель проникнут правилом, глася щим, что краткость есть душа мудрости. Так, в 1724 г., обдумы вая устройство празднования третьей годовщины Ништадтского мира, царь набросал конспект, или программу, торжественной оды. «Надлежит, — читаем мы в этом конспекте, — во первом стихе помянуть о победах, а потом силу писать о всем празднике следующую: 1) неискусство наше во всех делах, 2) а наипаче в начатии войны, которую, не ведая противных силы и своего со стояния, начали как слепые. 3) Бывшие неприятели всегда не только в словах, но и в историях писали, дабы никогда не протя гать войны, дабы не научить тем нас. 4) Какие имели внутренние замешания, также и дела сына моего, також и турков подвигли На нас. 5) Все прочие народы политику имеют, дабы баланс в сиЛа х держать меж соседов, а особливо, чтобы нас не допускать до света разума во всех делах, а наипаче в воинских; но то в дело не произвели, но якобы закрыто было сие пред их очесами. Сие по * Сб<орник> И<мператорского> Р<усского> и<сторического> о<бЩества>. Т. XI. С. 17.
526
М. М.
БОГОСЛОВСКИЙ
истине чудо Божие; тут возможно видеть, что все умы челове ческие ничто есть против воли Божией. Сие пространно развести надлежит, а сенсу довольно». «Разводить» поручено будет како му-нибудь досужему ритору или пиите; царя же интересует только самый «сенс». Письма Петра — не литературные произ ведения, подобно переписке Екатерины с ее знаменитыми кор респондентами; они не предназначаются для того, чтобы достав лять адресатам занимательное чтение, поражать остроумием, вызывать те или другие эмоции. Они по большей части в то же время и указы, в которых Петр не только делится с корреспон дентом своими мыслями, но и предписывает корреспонденту свою волю, и его воля выражена всегда настолько ясно, что едва ли когда-либо выражения его письма вводили в недоумение чи тателя, которому оно предназначалось. Когда он пишет письмо, его цель, чтобы его ясно поняли и в точности исполнили то, что он в письме приказывает; поэтому он и старается выразиться кратко, ясно и энергично. Он нисколько не заботится о синтак сисе, нагромождая одно за другим придаточные предложения, начинающиеся словами «который», «понеже», «ибо»—лишь бы был ясен смысл и лишь бы мысль была выражена достаточно полно. Подобно тому как, попадая к кому-либо на обед, Петр за нимал первое попавшееся место, он, когда пишет, берет для вы ражения мысли первое попавшееся ему слово, одинаково рус ское или иностранное; всякое слово для него пригодно: победа или виктория, слава или фама, лихорадка или фибра и т. д. Тою же неразборчивостью отличается его орфография, орфография чисто слуховая. Петр пишет по слуху, употребляет первую по павшуюся букву для того звука, который ему хочется изобра зить. Все буквы для него одинаково пригодны: е и 'fi, / и и, в, ф и (9, и только к твердому знаку ъ он питает какую-то особую лю бовь, ставя его к месту и не к месту. Он пишет: «непъриятель», «противъный», «Эъсех», «полк Семенобъской» и т. д. Итак, письма Петра всегда деловиты. Но le style c'est l'homme, и при всей своей деловитости, при всем их практическом значении, в слоге писем постоянно отражаются черты разносто ронне одаренной природы автора. Письмо Петра не монотонно и не бесцветно. Он умеет в нем блеснуть начитанностью, привести ту или другую цитату. Очень нередко цитируется текст Св. Пи сания. Собственноручн